«Корона жигана»

- 1 -
Евгений Сухов Корона жигана

Роман посвящаю доброй памяти моего друга Эдуарда Ивановича Пугачева, замечательного человека и настоящего русского офицера

Часть 1 Питерский Жиган Глава 1 Жиганская клятва

В лицо ударил порыв ветра и колюче забрался за воротник. На Красной площади гулял ветер. Кирьян запахнул отвороты модного драпового пальто и посмотрел на своих спутников, отставших на полшага.

Парень, шедший справа, был в черной кожаной тужурке и расклешенных брюках; на голове, вытянутой, словно астраханская дыня, лихо заломлена серая, в белую тонкую полоску кепка. Из-под козырька весело и дерзко смотрели по сторонам молодые озорные глаза и беззастенчиво раздевали донага каждую встречную красотку.

Только лоскуты летели во все стороны!

Парень был необыкновенно тощ и слегка сутулился, но плечи у него были крепкие и широкие.

Второй был ровесник Кирьяна, молодой, едва перешагнувший тридцатилетний рубеж мужчина. Глубокие залысины, криво уходящие к середине макушки, делали его значительно старше прожитых лет. Одет он тоже был с заметным шиком. На широких, чуть покатых плечах длинное модное пальто, а огромные ступни в английских кожаных штиблетах.

– Чертова погода, – пожаловался лысоватый, – и не скажешь, что весна!

– Пришли, – остановился Кирьян у обелиска из светло-серого гранита.

С правой стороны площади возвышалась темно-зубчатая Кремлевская стена. Вдоль стены в длинной шинели и в островерхой потертой буденовке расхаживал часовой. Трехлинейная винтовка в его руках больше напоминала древко флага, чем оружие, да и сам он не внушал трепетного страха редким прохожим, так как был непростительно юн. Да и к собственному посту, судя по выражению его лица, он относился весьма скептически – только ненормальному взбредет на ум брать штурмом Кремль. А потому он с нескрываемым интересом наблюдал за всем, что творится вокруг. Из-под насупленных бровей постовой разглядывал троицу, остановившуюся у серого обелиска. Вот оно как бывает, с виду – обычные уркаганы и одеты соответствующе, а вот остановились у памятника и даже картузы поснимали.

Постояв и понаблюдав немного за колоритной троицей, красноармеец развернулся и медленно зашагал вдоль стены, сделав для себя вывод, что ждать неприятностей от троицы не стоит и социалистическая собственность останется в неприкосновенности.

– Прочитал, Макей? – спросил Кирьян, повернувшись к тощему парню, застывшему около обелиска.

– Ага! – оскалился тот, слегка пригнувшись. И поди тут разберись, что бы это значило: уважение перед свободой или, быть может, дань новому порыву ветра, еще более сильному. – «Не трудящийся да не ест!»

– И что ты на это скажешь? – цепкие глаза Кирьяна изучающе застыли на молодом румяном лице.

– А хреновина все это, – хмыкнул Макей, посмотрев в сторону удаляющегося красноармейца.

Боец на минуту остановился, переложил винтовку на другое плечо и потопал себе дальше нести свою нелегкую службу.

– Отчего ж хреновина-то? – испытующе сощурился Кирьян.

– На то человеку и руки даны господом богом, чтобы не вкалывать, а брать то, что плохо лежит, – весело заметил Макей, улыбнувшись во весь рот.

– Верно, – удовлетворенно протянул Кирьян, словно педагог, услышавший правильный ответ на очень трудный вопрос. Он притронулся к граниту и ощутил кончиками пальцев каменный холод. – Ну, давай начинай, пока это чучело в шинели разгуливает, – взглядом показал он на постового, – а то еще надумает сюда подойти. А ты чего, Степан, скажешь? – повернулся Кирьян к другому спутнику. – Согласен?

– Чего возражать-то? – удивленно вскинул тот брови. – Пусть говорит, а то я здесь на ветру совсем задубел. Хоть он и чучело, – кивнул Степан в сторону Моссовета, где расхаживал красноармеец, – но одет-то по погоде, а я уже до самых кишок промерз.

Макей помял в руках картуз, а потом торжественно заговорил:

– Я родился жуликом, воровал всю жизнь, клянусь воровать и дальше, а на мой век купцов и фраеров хватит. – И, брезгливо поморщившись на выбитую надпись, с чувством добавил: – Пусть трудящиеся работают!.. А ежели я нарушу клятву, пускай тогда жиганы с меня по всей строгости спросят.

– А если тебе чекисты руки перебьют? – очень серьезно спросил Степан, ежась от пронизывающего ветра.

Красноармеец остановился, задрав подбородок к самому небу. С минуту он что-то увлеченно рассматривал в нависших дождевых облаках, а потом, ковырнув мизинцем в широком носу, затопал обратно.

– Ежели перебьют, – на секунду в глазах Макея плеснуло сомнение, – тогда зубами воровать стану, – убежденно заверил Макей.

Кирьян широко, с пониманием улыбнулся.

– Хм… Насчет зубов ты, конечно, малость соврал. Но а так ничего, принимается. Ты-то как считаешь, Степан? – обратился он к лысеющему собрату.

– А что, молодец! Лучше и не скажешь, – протянул довольно тот, и его широкий лоб собрался в мелкие складочки.

– Поздравляю тебя, Макей, – протянул Кирьян руку, – теперь ты жиган [1] .

– Спасибо, – растрогался тощий.

– Ладно, чего тянуть-то, – буркнул Степан, – это дело отметить надо. Не каждый день мы путевого пацана в жиганы принимаем. Угостишь?

– А то! – почти обиделся Макей.

– Ну, тогда пойдем на малину [2] водку жрать, – радостно сверкнули глаза Степана. – А еще Лизка обещала клушек [3] подогнать, – и, потирая ладони, сладко сощурился, – пощупаем.

– А все-таки ты насчет зубов-то соврал, – увлекая за собой Макея и Степана, затопал с площади Кирьян.

* * *

У Яузского бульвара к Ваське Коту пристал нищий. Сухой, долговязый, напоминающий почерневшую оглоблю, он уверенно вышагивал следом и могучим, хорошо поставленным голосом уговаривал Ваську подать ему милостыню.

– Мне бы пятачка всего хватило, господин… Жизнь нынче тяжелая пошла, а так, глядишь, махорки бы купил да деткам бы на хлебушек оставил.

В сравнении с низкорослым Васькой нищий выглядел настоящим детиной и был похож на заботливого папашу, опекающего непутевого недоросля.

– Да врешь, поди, – не сбавляя шагу, отвечал Кот, которого подобный разговор начинал забавлять, – у тебя и детей-то, наверное, нет! А деньги ты все равно пропьешь!

Бродяга неожиданно обиделся:

– Дети-то?.. С чего же нет-то? Должны быть. Мужик-то я исправный. А насчет того, что пропью, это ты верно, барин, сказал, пропью! Не могу я без этого. А иначе как тоску-то залить? – ухмыльнулся он щербатым ртом.

Бродягу легко было представить где-нибудь в подворотне Хитровки с кистенем в руках, терпеливо дожидающимся богатого купца, а он, поди ж ты, занимается таким невинным промыслом, как попрошайничество. Хотя кто его знает, что он вытворяет глубокими ночами, уж больно рожа у него разбойная. К тому же он даже не просил, а красноречиво доказывал свое право на обладание монетой, что как-то подкупало. Ведь с такими ручищами и отнять ничего не стоит, а он топает рядышком прирученной собачонкой и споры заводит.

– Ты бы, братец, воровал, а не просил, – подсказал Васька Кот, откровенно заглядываясь на барышню, двигавшуюся навстречу, – глядишь, и разбогател бы!

– Ворую! – честно признался бродяга, проследив за взглядом Кота. – А только мне все больше не везет, – пожаловался он искренне, – то по башке надают, а то в кутузку отправят. Я ведь при царе и на каторге побывал. Сподобился, едрит твою!.. Да потом стар я стал для такого лихого дела. А тут прошу себе копеечку, и добрые люди не отказывают. Немного, конечно, дают, но на водку хватает.

Бродяга говорил достойно, без жалости в голосе, что внушало к нему уважение, и Васька Кот чуть ли не признал в нем равного. Не исключено, что прежде попрошайка был уважаемым громилой и без пары кастетов даже на крыльцо не выходил подымить. А тут отрухлявел вконец и решил променять прежнее доходное ремесло на более спокойное.

– Красноречив ты больно, дядька, – заметил Васька Кот. – Ладно, держи! – сунул он деньги в протянутую ладонь. – Только сразу не пропей.

Деньги бродяга взял достойно, безо всякой спешки, как если бы то была не милостыня, а честно заработанное жалованье. Подкинул разок на ладони и небрежно сунул в оттопыренный карман.

– Благодарствую! – И, громко сморкнувшись, потопал себе кривенькой походкой выискивать в лабиринте московских улиц очередную жертву.

Яузский бульвар был пустынен. Оно и понятно – сырость. Лишь под старой липой на скамейке устроилась парочка. Похоже, что молодых объединяло горячее чувство, иначе зачем им было ютиться на мокрой скамейке да еще в такую погоду.

Васька Кот внимательно посмотрел на сидящих – даже в сумерках можно было рассмотреть их счастливые лица. Точно любовь! В таких случаях нужна теплая хата и большая кровать. Если у них нет ни того ни другого, то молодых следует пожалеть.

Васька достал из кармана часы. Звонко щелкнул серебряной крышкой. Негромко заиграла приятная мелодия. До назначенного времени оставалось пятнадцать минут. Хрящ придет вовремя, порода такая, по нему хоть часы проверяй, а стало быть, впереди тоскливое ожидание. Интересно, куда он подевался, если в Москве у него даже приятелей нет?

Мог бы поделиться планами!

Васька Кот повертел брегет. На крышке был выгравирован дворянский герб, а под ним трогательная надпись: «Милому графу Михаилу Колычеву от его возлюбленной Анечки».

Эти часы Васька отстегнул у одного толстого дядьки в старой прокуренной пивной во время долгого и очень трогательного разговора. Новый знакомый жаловался на жизнь и говорил о том, что падчерица шлепает его по лицу мокрой тряпкой. Но кто бы мог подумать тогда, что случайно встретившийся пропойца самый настоящий граф! При самом богатом воображении его нельзя было представить даже швейцаром третьеразрядного ресторана. Поначалу Кот хотел заложить часы в ломбард, но, подумав, решил оставить себе, вещица понравилась ему.

Васька Кот слыл опытным карманником, и бывали времена, когда за один только вечер он вынимал до дюжины часов, а потом раздаривал их своим многочисленным подругам.

Хрящ вынырнул из сумерек, словно мачта «Летучего голландца» из густого тумана. Дохнув махорочным дымом, раскованно заулыбался:

– Давно ждешь?

– Минут пятнадцать.

– Зря, – отрубил матрос, – надо вовремя приходить.

– Не подрассчитал, – повел плечом Кот.

– Не бережешь ты свое время, Васька, – посочувствовал Макар Хрящ. – Надо было завалиться куда-нибудь на блатную хазу [4] , подснять пигалицу и понежиться с ней в тепле, прежде чем на дождь выскакивать… Ладно, ладно, не морщись, – дружески похлопал он по плечу Кота. – Это я тебя разыгрываю. Дело есть дело. Ничего не забыл?

– Как тут позабудешь, – кривая ухмылка слегка тронула правый уголок рта Васьки. – За такое и без башки можно остаться.

– Это верно, – очень серьезно заметил Макар. – Сначала идешь к мадам Трегубовой. Постарайся ей понравиться. Она баба чумовая, громил вот так держит, – сжал Хрящ пальцы в могучий кулак.

– Я слышал, она была подругой Горыныча, – заметил Кот, поежившись. Все-таки сырость пробрала его, а может, не только в ней дело…

– Верно, – поддакнул Хрящ. – Горыныч-то всем на Хитровке заправлял, от каждого дела долю немалую брал, а как его в уголовку [5] заперли, баба не растерялась, хваткой оказалась, все краденое теперь через нее идет. Деньги очень любит… Только куда ей столько? Все чемоданы полны добра, а ей все мало: значит, нанесешь ей визит, расскажешь про меня, растолкуешь, что намечается очень денежное дельце. Не забудь таинственность на себя напустить. Пусть знает, что денег и впрямь будет немало. Но упаси тебя боже ляпнуть что-нибудь лишнее или обидеть ее хотя бы словом. Хряпнут по темечку чем-нибудь тяжелым да сбросят в Яузу. Она и не таких матерых уркаганов усмиряла. Усек?

– Понял, – качнул головой Кот.

– Так что этой бабы бойся: умна, как крыса или как ворона.

– Учту, – серьезно заверил Васька.

Сумерки спустились окончательно, спрятав в темноту кроны близстоящих деревьев. Парочка влюбленных на скамейке продолжала жаться друг к дружке. Похоже, что у них на вечер были свои планы.

– Ну, давай иди! Встретимся в гостинице.

– До скорого, Хрящ, – махнул на прощание Васька Кот.

Макар заулыбался во весь рот, а ответил неласково:

– Да пошел ты!..

* * *

Васька Кот ни разу не был на Хитровке ночью, а потому не узнавал ничего. Многочисленные кривые переулки напоминали лабиринты, откуда не суждено выбраться случайному человеку. Площадь была завалена вонючим хламом, видно, снесенным сюда со всей Хитровки. Улицы изрыты и заполнены нечистотами. Наверняка для того, чтобы нежелательный гость утоп в пахучей жиже. Адома, лишенные света, выглядели нежилыми. Лишь в отдельных окнах тускло горел свет – там шла крупная игра. У дверей одного из зданий Васька заметил красный фонарь – здесь местные красавицы продавали любовь по дешевке.

Васька Кот остановился. И тотчас, заподозрив в нем потенциального клиента, к нему навстречу двинулась крупная тетка лет тридцати. В полумраке она напоминала лесную кикимору, покинувшую свое логово.

– Барин, развлечься не желаешь? – баба ткнулась могучими грудями прямо в живот Коту. – Я дорого не возьму, дашь за удовольствие полтинничек, так я тебе еще спасибо скажу.

– Сударыня, премного благодарен за предложение, но я тут по делам.

– Ах, какой ты, барин, несносный, – сокрушалась бабенка, отчего ее пропитое лицо обиженно сморщилось. – Да это совсем недорого. Другие за свою красу аж два рубля просят!

Васька Кот всмотрелся в женщину. С трудом верилось, что кто-то еще способен позариться на этот расползшийся студень.

– Мадам, вы очаровательны, – галантно заметил Кот, благоразумно подумав о том, что в незнакомом месте не стоит начинать с конфликта, – но я ужасно тороплюсь.

Васька Кот повернулся и уже хотел было уйти, но цепкая женская рука ухватила его за рукав.

– Ты такой красавчик, – очень искренне уверяла его тетка, – водки нальешь, колбаски порежешь, да и ладно! Я на все согласная.

Кот нервно выдернул руку. Он начинал терять терпение.

– Я уже сказал вам, мадам, что вы очень лакомый кусочек, и я бы счел за великую честь переспать с вами и слегка помять ваши прелести… Но не сейчас, я очень занят!

– И куда же ты так спешишь? – в голосе женщины прозвучали ледяные язвительные нотки.

– К мадам Трегубовой, знаешь такую?

– Ах ты, негодник, променял меня на нее, – фальшиво поморщилась проститутка. Лед помалу растаял. – Если бы ты знал, от чего отказываешься!

– Это моя потеря, и я буду долго и мучительно страдать, – картинно прижал руку к груди Васька Кот. – Так где мне найти эту мадам?

– Видишь первый поворот через площадь? – махнула рукой женщина. – Свернешь туда. А там, метров через сто, дом будет стоять, двухэтажный, с высоким крыльцом. Он один в округе такой, в нем свет в каждом окошке горит.

– Вы очень любезны, мадам, – слегка приподнял кепку Васька Кот. – Очень жаль, что наше знакомство было столь кратковременным.

– А то заглядывай на обратном пути, – хрипло крикнула проститутка, – если в живых останешься, – добавила она и неприятно захохотала.

Васька Кот невольно содрогнулся от мрачного пророчества, но с дороги не свернул.

И впрямь метров через сто показался высокий двухэтажный дом. Ярко освещенный, он выглядел почти дворцом среди покосившихся хибар. У самого входа, подпирая плечиком косяк, стоял шкет и очень картинно покуривал.

– Мадам Трегубова дома? – уверенно спросил Васька Кот, стараясь держаться уверенно. Он хорошо понимал, что любой его жест и любое слово будут впоследствии тщательно анализироваться.

Шкет вынул изо рта папироску и придирчиво осмотрел подошедшего.

– А ты кто такой будешь? – поинтересовался он безо всякого почтения.

– Скажи мадам, что к ней жиган из Питера по очень важному делу.

Шкет внимательно всмотрелся в гостя. Парень одет с изыском: модное пальто с широким воротником, даже в темноте заметно, что брюки идеально отглажены. Шею прикрывает белый пижонский шарф.

Залетный гость внушал уважение. На громилу не потянет, комплекция хиловата, да и взгляд лисий. Но то, что жиганских кровей, – это точно!

– Вот тебе гривенник за расторопность, – подбросил Васька Кот монету. Сверкнув, она мгновенно спряталась в быстрой ладошке шкета.

– Щас я, мигом! – повеселел малец и юркнул в дверь.

Территория перед дворцом мадам Трегубовой выглядела ухоженной, куч мусора, которые тут повсюду, не видать. Хозяйка заботилась о чистоте. Оно и понятно: как-никак почти административное здание Хитровки! Неожиданно Васька Кот почувствовал чье-то враждебное присутствие и, повернувшись, внутренне поежился: прямо из-за угла дома на него уставились чьи-то глаза. Взгляд был каким-то зловещим, так смотреть может только голодная сова, ищущая в ночи жертву. Приглядевшись, Васька разобрал большую голову, обмотанную какими-то нелепыми лохмотьями. Невольно он подумал, что обратная дорога неблизка, и неизвестно, как сложилась бы его участь, не будь он гостем известной здесь мадам.

Васька Кот уже начал слегка скучать, когда дверь наконец открылась и на порог чертом из табакерки выскочил шкет.

– Иди, ждет тебя мадам Трегубова, – протянул малец, поигрывая дареным гривенником.

Васька поднялся по ступеням и уверенно распахнул дверь. В лицо ударил яркий свет, на несколько секунд ослепив его. Пройдя по узкому коридору, Кот вошел в комнату и увидел расположившихся на диване темноволосого молодого мужчину и белокурую женщину.

Мужчина был явный жиган. Лет тридцати пяти, не больше, чернявый, в косоворотке и темно-синих брюках, он сидел расслабленно, забросив мускулистые руки на спинку дивана. Женщина выглядела чуть постарше его, с заметными следами увядания на лице, но еще по-прежнему оставалась привлекательной. Одета она была в дорогое шелковое платье. На каждом пальце сверкало по золотому кольцу. На шее переливалось тяжелое жемчужное ожерелье. Она очень хорошо смотрелась рядом с молодым жиганом.

– Мое почтение, господа, – широко заулыбался Васька Кот, откровенно разглядывая женщину. Ее грудь выглядела весьма привлекательной, соблазнительно колыхаясь при каждом движении мадам.

– Здорово, коли не шутишь, – оскалился жиган, показав пожелтевшие зубы.

– Так ты, значит, и есть питерский? – спросила мадам.

Голос у нее был низковатым, с хрипотцой. Явно подпорчен разными удовольствиями жизни.

– Он самый, – протянул Васька Кот и без приглашения уселся на крепкий сосновый табурет, до лоска обтертый многочисленными задницами клиентов.

Васька Кот гордился своим питерским выговором, хотя родом был из Петергофа.

– Как тебя звать-величать? – спросил мужчина, пристально разглядывая гостя.

– Васька Кот, может, слыхали? В своем городе я человек известный.

– Из жиганов?

– А то! – не без гордости отозвался Васька. – Уже четвертый год пошел, как жиганствую.

– Есть у меня в Питере кореша, и сам я не однажды к вам наведывался, но о тебе, признаюсь, не слышал, – губы мужчины скривились в ухмылке.

– Хм… А может, вы слышали о том, как в прошлом году на Невском ювелирный взяли?

– Это еврея Лившица? – оживленно уточнил жиган, посуровев.

– Да нет, друг, ты ошибаешься… Еврея, конечно, но не Лившица. Шварц его фамилия!

Чернявый искренне расхохотался, вздернув острый подбородок. Женщина лишь сдержанно улыбнулась.

– Ну, подзабыл я малость, – смеясь, отвечал жиган, – всего-то и не упомнишь. А про дельце это я слыхал, – протянул он восторженно. – В газетах писали, что вы хапнули тогда сто пятьдесят тысяч.

– Правильно уркаганы делают, что газет не читают, – безнадежно махнул рукой Васька Кот. – В газетах все врут! Ты добавь к этой цифре еще нолик и небольшой хвостик, тогда поймешь, сколько мы хапнули.

Глаза темноволосого блеснули. Цифра весьма впечатляла.

– И где же это все? На такие деньги можно всю жизнь неплохо хавать.

Васька Кот неожиданно расхохотался:

– Вот мы все и схавали!

– Это как? – округлил глаза темноволосый жиган.

– А вот так! – радостно воскликнул Васька Кот. – За год все спустили, в стиры проиграли да на барышень промотали!

– Не хило!

– Зато есть что вспомнить, – сощурился Кот.

– Да, ювелирный магазин дело серьезное…

– Это точно, – согласился Васька. – Чека потом весь Питер перевернула, многих блатных после этого позакрывали. Но ничего, обошлось… На верной малине с месяц отлеживались, прежде чем на заслуженный рубль водки купили.

– Ладно, – темноволосый слегка кивнул, давая понять, что вступительная часть беседы закончилась. – Вижу, что ты любишь жить на широкую ногу. Это по-нашему! Меня Константином зовут, Костя Фомич.

Васька Кот дружелюбно заулыбался:

– Слыхал… Это ведь ты артельщиков с Пыжевского переулка в прошлом месяце гоп-стопом сделал?

– Верно, моя работа, – губы темноволосого разошлись в располагающей улыбке. – Видишь, Елизавета, – посмотрел жиган на тетку, которая продолжала смотреть на гостя с недоверием, – слава обо мне до самого Питера докатилась.

Лицо мадам Трегубовой заметно подобрело. Глядя на повеселевшую женщину, нетрудно было догадаться, что хозяйка Хитровки в отсутствие Горыныча не скучает…

– Да уж вижу, – шутейно взъерошила она ладонью волосы на макушке Кости Фомича.

– Только без мокрого дела не обошлось, – как бы посетовал на брак в работе Константин. – Один артельщик заупрямился… Ну, его и пришлось ломиком успокоить.

Свое прозвище Костантин получил за привычку таскать с собой на дело ломик, который именовался в простонародье фомичом. Этим инструментом он взламывал замки, но при случае мог применить его и как оружие.

– Бывает, – безмятежно отвечал Васька Кот, как если бы речь зашла об опрокинутом стакане с чаем.

– А вот это наша хозяюшка, – с нежностью в голосе протянул Костя Фомич. – Прошу любить и жаловать, Елизавета Михайловна Трегубова собственной персоной.

– Да ладно тебе, – отмахнулась ладошкой польщенная женщина.

– Прошу прощения, – сделался серьезным Костя Фомич. – Любить ее уже есть кому, – рука жигана воровато скользнула по бедру Елизаветы и тотчас убралась восвояси. – Любить ее есть кому, а вот жаловать придется.

Мадам Трегубова смущенно хихикнула, на мгновение превратившись в несмышленую гимназистку, застигнутую строгой директрисой в табачной лавке. Наваждение продолжалось недолго, уже через минуту Елизавета Михайловна превратилась в хозяйку малины, волевую и жесткую.

– Так про какое денежное дело ты хотел с нами потолковать? – по-деловому осведомилась Трегубова.

Где-то в дальних комнатах послышалась отчетливая брань, раздался звук разбитой посуды. Наверное, шла крупная карточная игра, а стало быть, без поножовщины не обойтись. Но Трегубова сидела не шевелясь, всем своим видом давая понять, что жиганы народ взрослый и уж как-нибудь между собой разберутся.

Все стихло, как и началось, видно, громилы утихомирили строптивца. А утром на одной из улочек Хитровки наверняка отыщется неопознанный труп, и вряд ли уголовку заинтересует еще один безымянный бродяга.

Ваське Коту сделалось немного не по себе. Улыбнувшись через силу, он заговорил беспечно, поигрывая золотой цепочкой:

– Об Макаре Хряще слышали?

– Кто же о нем не слыхал? – удивился Костя Фомич. – Хрящ – это фигура! За ним много удачных дел. Ювелирную лавку на Невском тоже, наверное, он брал? – жиган испытующе посмотрел на гостя.

– Верно. Не обошлось без него. Хрящ – это голова. На прошлой неделе железнодорожные кассы мы с ним взяли, тоже немало перепало. Так что будет на какие деньги нашим барышням подарки покупать. А вот это тебе, хозяюшка, – Васька Кот вложил в ладонь мадам Трегубовой золотую цепочку с кулоном.

– Ой, какая прелесть! – восторженно выдохнула Елизавета Михайловна, рассматривая крупный бриллиант.

Теперь она напоминала восторженную гимназистку, не успевшую наиграться куклами.

– Я рад, мадам, что безделица вам понравилась, но Хрящ наказал мне передать вам, что туда, куда он хочет отправиться, таких цепочек с камушками наберется не одна дюжина.

От Васьки Кота не укрылось, как коротко переглянулись между собой Фомич и Трегубова. В глазах у мадам вспыхнула самая настоящая алчность.

– И где же это такое знатное место отыскалось? Ты бы поделился с нами.

Васька Кот щелкнул языком, скрестил на груди руки и произнес:

– А вот этого, Елизавета Михайловна, я вам сказать не могу. Не велено!

– Что же это я! – неожиданно вскочила мадам Трегубова. – Такой важный гость из Питера приехал, а я даже четвертную на стол не выставила.

Елизавета Михайловна уверенно протопала к буфету, и Васька Кот отметил, что, несмотря на возраст, женщина сумела сохранить стройность. Если представится удобный случай, так можно и согрешить с уважаемой мадам.

– Вот она, водочка, – заботливо протерла Трегубова бутыль, – с белой головкой, моя любимая, – ласково напевала она, как если бы укачивала разревевшегося ребенка. – Что же ты, Константин, сидишь? – с укором обратилась она к Фомичу. – Помог бы барышне стаканы достать. Что же о нас гость питерский подумает, если мы его не угостим как следует.

Уже через минуту на стол была выставлена селедочка с лучком, на отдельной тарелке лежала колбаса, аккуратной горкой возвышались ломти хлеба, исходила паром картошка в мундире.

Василий обратил внимание на то, что мадам Трегубова не спрятала золотую цепочку в шкатулку, а в знак особого уважения к гостю повесила ее на шее.

– Значит, дело верное? – вновь подступила Елизавета Михайловна после того, как гость опрокинул в себя первый стакан водки.

Водка зажгла огонь где-то под ребрами, и Васька Кот с полминуты колотил кулаком в грудь, отправляя полымя по назначению.

– А то! – радостно воскликнул он, почувствовав облегчение. – Добра там, как икринок вот в этой рыбине, – ткнул он в блюдо с селедкой.

– Неужто? – восторженно ахнула мадам Трегубова.

Селедка оказалась пересоленной. Васька Кот поморщился, но отказываться не стал, зажевал кусок с костями. С тоской подумал о том, что на весь остаток ночи обречен на жажду, но поделать с собой ничего не мог, – селедку он обожал.

– Золота там, что в царской казне! – убежденно воскликнул жиган. Сдержанно помолчав, добавил: – До того, как ее большевики не разграбили.

– Вот как! – выдохнула Трегубова. – И что же это он, без нашей помощи не может справиться?

– Дело очень трудное, нам двоим его не вытянуть, – честно признался Васька Кот. – А потом, кому это понравится, когда залетные жиганы в твоих угодьях шуруют. Если пришел в чужой дом, будь добр, спроси разрешения, прежде чем за столом устроиться.

– Верно! – встрепенулся Костя Фомич. – Золотые слова… Если бы все жиганы так же думали, как и ты.

– Тут у нас на Лиговке один щипач объявился, из пришлых, так мы ему к ногам камень привязали и нырять заставили.

– И поделом! Давай выпьем за понимание между жиганами, – предложил Фомич.

Константин взял бутылку и налил водку в стаканы ровно на три четверти. Чокнулись сдержанно, как будто опасались расколоть стекло. В этот раз водка прошла гладко, в два глотка, затушила горящие трубы и успокоилась на дне желудка. Хозяйка выставила на стол тарелку с малосольными огурцами, и Васька Кот почувствовал, что рот переполнился слюной.

– Господь завещал делиться, – уверенно хрустел он зеленым круглым ломтиком. – А потом там такое крупное дело, что работы на всех хватит.

– Тут до нас слушок дошел, что Хрящ склад на Мойке взял, так мануфактуру на тридцати подводах вывозили!

– Верно, было такое дело, – широко улыбался Васька Кот. – Наколка стоящая была, вот и куш хороший сорвали. – Неожиданно жиган сделался серьезным. – Только в Питере Хрящу больше не жить, со всех сторон легавые теснят. Уже не одну малину разорили. Несколько дней мы с ним за городом отлеживались, у одного верного человека, а потом на перекладных к вам в Москву перебрались. Москва – город большой, здесь всегда можно затеряться.

Васька Кот внимательно присмотрелся к Трегубовой. После двух стаканов водки она смотрелась очень даже прилично. И, что особенно приятно, в ее теле, разогретом градусами, явно проснулось желание. Дважды, словно бы случайно, она похотливой кошечкой потерлась о его колено, и Кот, улучив момент, погладил под столом ее крепкое бедро. Мадам Трегубова вида не подала, лишь украдкой бросила в его сторону значительный взгляд. И Васька Кот всерьез стал подумывать о том, что вместо намеченного борделя лучше было бы вплотную заняться хозяйкой. Но неожиданно Костя Фомич жестко спросил, мгновенно выведя Кота из благожелательного настроя:

– Ладно, водочку нашу попил, и будя, а теперь ответь нам, правда, что Хряща Чека повязала?

Васька Кот увидел холодные глаза Фомича – полное впечатление, что тот занес над его головой привычный ломик. С лица мадам Трегубовой мигом исчезла улыбка. Краснощекая баба, еще минуту назад готовая согрешить с залетным красавчиком, вдруг неожиданно превратилась в жестокую хозяйку мрачного притона.

Возникшая пауза казалась заупокойным молчанием.

– Та-ак, – со значением протянул Васька Кот, поставив стакан на стол. – Вижу, что мне здесь не доверяют. Я-то с открытой душой… Думал, к друзьям пришел, а меня тут… Э-эх! – в сердцах рубанул рукой воздух Васька Кот.

– А ведь его почти месяц как повязали. Что же ты не отвечаешь, когда спрашивают? – сурово вопрошал Костя Фомич. – Я вот все думал, сразу тебя порешить, как только ты Хряща упомянул, или все-таки байки твои послушать. Эй, Егорка Грош, поди сюда! – крикнул жиган, и тотчас из соседней комнаты вышел тот самый нищий, которому Кот несколько часов назад подал милостыню.

В этот раз бродяга выглядел поприличнее. Вместо рваных штанов вполне приличные галифе темно-серого цвета, на плечах – выцветшая гимнастерка. Но рожа разбойная, как прежде, ее-то не скроешь! Он напоминал кавалериста, ушедшего в резерв и теперь вынужденного перебиваться квартирными кражами.

– Что ты там видел, расскажи, – строго потребовал Костя Фомич.

– А чего тут рассказывать, Константин Петрович, в прошлом месяце я в Питер ездил, к своей тетушке. Да прежде на Сенной базар заскочил. А тут легавые налетели, ну и я попал в облаву… Паспорт-то при мне был. Через пару деньков выпустили. А только со мной человечек один попался, который с Хрящом в больших приятелях был, не одно дело вместе обстряпали, я его еще по царской каторге знаю. Так вот он сказал, что Хряща повязали за день до облавы на одной блатхате.

Бродяга перевел взгляд на побледневшего Кота и умолк.

– Дальше говори, – потребовал Фомич.

– В тот день они вместе были, скупщика ждали, только вместо маклака легавые табуном пожаловали. Мой кореш-то успел выпрыгнуть в окно, а Хрящу не повезло, повязали.

– А что потом с твоим корешом стало, после того как его замели? – спросил Фомич.

Бродяга неожиданно воздел глаза к небу и широко, во всю грудь перекрестился.

– А неделей позже я прочитал в «Невском вестнике», что моего другана к стенке поставили. Вот так-то!

– Да уж, с этим они не тянут. Так что же ты нам пропоешь на это… гость ты наш питерский? – проворковал с угрозой Костя Фомич.

Васька Кот выбрал кусок селедки пожирнее и отправил его в рот. Кто знает, что там будет через минуту, а тут хоть поешь досыта. После чего запил ее водкой, удовлетворенно крякнув, и сказал, поставив стакан на стол:

– Знаю, о ком говоришь. Это Мишка Рыжий. Он с Макаром Хрящом приятельствовал.

– Верно! – непонятно почему возликовал бродяга.

– Заткнись! – цыкнул на него Костя Фомич.

Вася Кот взял следующий кусок.

– Послушай, гость питерский, закуску заслужить надо. Прежде чем жрать, ты бы на вопрос ответил.

Кот потянулся к бутылке с водкой, но Фомич решительно отставил ее.

– Если вы такие ушлые, то должны знать, что Макар Хрящ уже на третий день после этого ноги в руки взял. Он из тех жиганов, которых ни один острог не удержит, – в интонациях Кота промелькнул почти ребяческий восторг.

– Откуда же он ушел?

– Прямо с уголовки, что на Лиговке. Утек из-под конвоя! Жиганы все путем организовали, стрельбу устроили, легавых отвлекали, а он время не терял, юркнул под арку и проходными дворами выскочил на соседнюю улицу. А там его уже пролетка дожидалась. Да чего это я вам все рассказываю? Вот заявится к вам Макарка на малину, сами у него об этом и расспросите. Ты водочку-то, Фомич, пододвинул бы ко мне поближе, а то после этой селедки меня икота замучает.

На губах Константина промелькнула едва заметная усмешка, но он поставил водку перед гостем.

Не обращая на присутствующих внимания, Васька Кот взял «белоголовку» и налил себе полный стакан. Он не угощался, а священнодействовал. Пил небольшими глотками, как бы пробуя ее на вкус. Проглотив, он удовлетворенно крякнул, после чего с минуту сидел не шевелясь, прислушиваясь к своим ощущениям. А хмельная водица разливалась по жилам, волнуя застоявшуюся кровь. Взяв со стола кусок хлеба, Васька щедро намазал его маслом, а поверх, отбросив всякие стеснения, уложил огромный кусок колбасы и энергично заработал челюстями.

– Ну, так что же мне сказать Макару Хрящу?

– О Хряще мы наслышаны, человек он солидный, – весомо заговорила мадам Трегубова, давая понять, что она здесь старшая. – Хотелось бы переговорить с ним, может, действительно что дельное предложит.

Васька Кот поднялся:

– Ну, так я пойду. Как говорится, спасибо за хлеб да ласку. Так мы завтра заявимся с Хрящом? – перевел он взгляд на Константина Фомича.

– Приводи, коли не шутишь, – хищно улыбнулся жиган. – Посмотрим, что это за Хрящ, так ли он хорош, как о нем молва рассказывает.

– Ладно, завтра в это же время. А ваши огурчики, мадам, мне до конца жизни не позабыть, – уверил Васька, по-кошачьи прищурившись. – Да, кстати, – обернулся он у самых дверей. – А вы того… самого… меня топориком по темечку не тюкнете? Уж очень не хотелось бы мне помирать в неполных двадцать пять годков.

– У вас в Питере все, что ли, такие боязливые? – неприязненно скривился Костя Фомич.

– Встречаются, – не сразу отвечал Кот, усилием воли подавив в себе заклокотавший гнев.

– Вот что, Грош, – обратилась хозяйка к бродяге, продолжавшему безмолвно стоять в углу комнаты, – проводи питерского. Да смотри там, – сурово погрозила она кулачком, – чтобы ничего дурного не стряслось. А то я вас, бродяг, знаю. Да и народ нынче по Хитровке шальной гуляет.

– Как скажешь, Елизавета Михайловна, – с готовностью отозвался бродяга, направляясь к двери.

Наверху послышалась брань. Хозяйка покосилась на Фомича и сердито сказала:

– Ты бы их усмирил, Костя, они у меня там всю мебель переломают.

– Не беспокойся, хозяйка, – успокоил Фомич, энергично похрустывая огурчиком, – если чего поломают, так из их доли дербанем.

Васька Кот распахнул дверь. Его встретил все тот же непроницаемый мрак. С улицы дохнуло какой-то прелой кислятиной, и он невольно поморщился.

– Ты бы поберегся, здесь ступенька крутая, – предупредительно сообщил Грош. И когда Кот выбрался на ровную дорогу, продолжил – Прямо иди вон до того здания, что углом на площадь выпирает. А оттуда направо иди, прямо на башенку, никуда не сворачивая, да под ноги смотри, а то в яму свалишься. Я за тобой отсюда смотреть буду.

– А меня случайно не того? – недоверчиво посмотрел Кот на Гроша.

– Не посмеют, – отмахнулся бродяга. – Здесь вести у нас быстро распространяются. Ты едва на крыльцо ступил, а уже вся Хитровка знала о том, что к мадам Трегубовой важный гость заявился.

– Ну ладно, ежели так, – слегка успокоился Василий, – тогда до скорого!

– Барин, а ведь ты позабыл кое-что, – жалостливо протянул Егорка Грош.

Васька Кот вновь узнал бродягу с бульвара.

– Чего тебе?

– Серебро бы мне за беспокойство.

Васька порылся в кармане и, не оборачиваясь, презрительно швырнул через плечо гривенник. Услышал, как монета звонко ударилась о камень и забилась мелкой дробью в истерике.

– Уж лучше бы ты с кистенем на большую дорогу вышел, чем копейки у прохожих сшибать.

Крякнул натужно Грош, видно, наклоняясь за подачкой, и сдавленно ответил:

– Каждому свое, барин.

А Васька Кот, уже убыстряя шаги, направился в сторону Яузского бульвара, бодро стуча в ночи подковками ботинок.

Глава 2 Питерские любят золото

Срочную депешу принес молодой красноармеец. Протянув пакет, скрепленный тремя сургучными печатями, он лихо козырнул и, четко развернувшись на сто восемьдесят градусов, шагнул к двери.

Обычно срочные депеши Кравчук получал телеграммой. В этот раз ее принес посыльный. Случилось что-то серьезное. Кравчук повертел пакет в руках. Попробовал его на вес. Тяжеловат. Одних только печатей едва ли не на целый фунт. Непонятно, от кого. Но дело, по всей видимости, очень важное. Надорвав краешек, он разочарованно вытащил небольшой листок бумаги. Развернул. И тут же его взгляд споткнулся о размашистую подпись председателя Всероссийской чрезвычайной комиссии. Глаза быстро пробежали по коротеньким строчкам: «Уведомляю. Начальником Московского уголовного розыска назначаю т. Сарычева И. Т. К 20 апреля подготовить ему квартиру для проживания, желательно вблизи Лубянки. Нарком внутренних дел Дзержинский Ф. Э.».

Дзержинский мог позвонить по телефону и лично отдать распоряжение, но этого не произошло. Председатель ВЧК отправил депешу. Так он поступал всегда, когда дело было исключительной важности. На это же обстоятельство указывало и то, что принес ее не обычный рассыльный, довольствовавшийся казенным пайком, а человек служивый, при оружии.

Подобрать квартиру вблизи Лубянки было непросто. Самому Кравчуку приходилось минут тридцать трястись на трамвае. Правда, его часто возил Степаныч на служебном автомобиле. А многие рядовые сотрудники и вовсе проживали на московских окраинах, добираясь до места службы на перекладных.

Ладно, решим! Близ Лубянки еще предостаточно проживает буржуев, так что кому-нибудь из них придется поменять место жительства.

Еще сегодня утром Кравчук полагал, что его могут оставить в должности начальника Московского уголовного розыска, как-никак за последние два месяца разгул преступности в городе удалось заметно сбить. Но, видно, не суждено, наверху посчитали по-другому. Поскребло немного в душе, да и отпустило. Придется расставаться с кабинетом, к которому он уже успел привыкнуть.

Хотя у Кравчука и теплилась надежда, что со временем приставка «исполняющий обязанности» отпадет сама собой, но трудно было не согласиться с тем, что фигура Сарычева будет помасштабнее. И, собственно, не было ничего удивительного в том, что сам Дзержинский занялся его назначением. Только за последние полгода Сарычев сумел ликвидировать четыре крупные банды, не считая множества мелких, и, как рассказывают, едва ли не в каждой малине он имел своих людей, успешно подрывавших авторитет главарей. В результате многие банды рассыпались сами собой. Знающие люди говорили, что характер у Сарычева крутой и даже к самым незначительным возражениям он относился как к личным оскорблениям. Как бы там ни было, но Сарычев был почти легендой, и Кравчук всерьез заволновался: а сумеет ли он сам сработаться с новым начальством?

В первую очередь Сарычев наверняка потребует подробнейшего отчета о криминальной обстановке в городе. А она, прямо надо сказать, далеко не блестящая, хотя сдвиги в положительную сторону явно обозначились. Десять дней назад был ограблен и убит ювелир Соколов. Что самое ужасное, налетчики не пожалели даже малолетних детей, истыкав их кинжалами. А в прошлую пятницу у себя на даче был застрелен директор ресторана «Новая жизнь». Грабители поживились на сумму примерно в полтора миллиона рублей. По агентурным данным, в обоих налетах участвовала банда жигана Кирьяна, отличавшаяся особой жестокостью. Свидетелей он, как правило, не оставлял, а потому зацепить его было трудно. Был момент, когда Кравчуку казалось, что он подобрался к главарю особенно близко. Он даже разрабатывал план его захвата, но агент, внедренный в банду Кравчука, вдруг перестал выходить на связь. А несколькими днями позже в приемной Лубянки был оставлен обыкновенный холщовый мешок, в котором обнаружилась голова пропавшего агента. При ней была найдена записка: «Так будем поступать с каждым легавым».

А буквально пару дней назад была вырезана семья часового мастера с Большой Дмитровки. Тут уже действовал не жиган Кирьян, а уркаган Петя Кроха, прозванный столь ласково за свой немалый рост. В криминальном мире он был личностью известной, в первый раз попал на каторгу за грабеж еще при Николае Втором. После этого он был судим еще семь раз, а в предпоследний раз сумел убежать из тюрьмы.

Уркаганы с жиганами не ладили.

Уркачи считали себя носителями воровской идеи. Почти каждый из них побывал на царской каторге, был знаком с арестантскими ротами, где издавна существовали свои традиции. За уркаганами была едва ли не многовековая школа разбоя с отлаженным до мелочей рынком сбыта. Жиганы были явлением новым и во многом непонятным. В жиганы попадала самая разношерстная публика: от разорившихся нэпманов до бывших красноармейцев. И поди догадайся, кто он – не то анархист, у которого мозги набекрень от многочисленных революций, не то «идейный» жулик. Если на воле уркаганы с жиганами как-то еще находили общий язык, разделив по справедливости сферы влияния, то в неволе они глушили друг друга с невероятной изощренностью.

Два месяца назад Кравчуку удалось столкнуть между собой банду уркаганов и шайку жиганов. Через своего агента он дал наколку уркаганам о том, что в одной швейной мастерской лежит несколько тонн мануфактуры. Эту же информацию другой агент сообщил и жиганам, которые оказались пооборотистее и сумели увести жирный кусок из-под носа урок. И пока банды резали друг друга, мануфактуру удалось перехватить и переправить в надежное место.

Эту операцию Кравчук считал наиболее удачной, – чем ожесточеннее будет резня между преступниками, тем меньше работы придется выполнять уголовному розыску.

Ближе к обеду Кравчук созвал личный состав к себе в кабинет. Оперативниками работала в основном молодежь, еще не успевшая скинуть с себя солдатских шинелей. Опыта у парней было маловато, зато его недостаток сполна компенсировался неимоверным рвением. В сущности, они были еще мальчишками, им лишь бы побегать по дворам да по чердакам да попалить вдоволь из наганов.

Но дисциплину знают и приказы выполнять умеют.

С минуту Кравчук молчал, постукивая карандашом по столу да разглядывая молодые, но серьезные лица своих подчиненных, а потом негромко заговорил:

– Сегодня утром я получил депешу… от товарища Дзержинского. Назначен новый начальник уголовного розыска, – как ни всматривался Кравчук, но недоумения на лицах сотрудников не обнаружил. Впрочем, какое им дело, кто займет командирское место. Парни терпеливо тянут свою лямку. Им совершенно нет никакого дела до карьерного роста своего непосредственного начальника. Любое назначение они воспримут как данность. С таким же безразличием они отнесутся к наступившим сумеркам или к моросящему дождю. – Это товарищ Сарычев. Сам он из Питера, боевой, очень грамотный товарищ. В Питере о нем легенды ходят. Думаю, что и здесь он окажется на своем месте.

– Когда он должен прибыть?

Вопрос задал оперуполномоченный Петр Замаров, худощавый, жилистый парень. Замаров – парень любознательный, за его плечами четыре класса гимназии, по существу, он считался едва ли не самым образованным человеком в их команде. Его бы двигать дальше, да мешает соцпроисхождение – из дворян, да еще каких-то древних…

– Со дня на день… Если не завтра, так уж послезавтра – это наверняка. Вопросы еще есть, товарищи?

– А кто будет его заместителем?

Кравчук перевел взгляд. Спрашивал Кондрашов, один из самых опытных оперов. Кравчук постарался сохранить невозмутимость.

– Мне сложно говорить об этом. Но, судя по положению дел, скорее всего заместителем останусь я. – Он посмотрел на часы, давая понять, что время ограничено, и твердо произнес: – А теперь давайте за работу, товарищи.

Хватит на сегодня неприятных вопросов.

* * *

– Ане боишься? – неожиданно спросила Елизавета, повернувшись к Фомичу.

В комнате горела свеча, отчего лицо мадам Трегубовой показалось ему зловещим, будто и не с бабой лежал, а под боком у лешачихи грелся. На секунду Фомича пробрал самый настоящий страх. На Хитровке рассказывали, что лет десять назад Елизавета Михайловна держала комнаты для богатеньких постояльцев и порой после обильного ужина многих из них приходилось нести на погост. Так что попробуй разберись, какие черные мысли бродят в ее ухоженной головушке.

– О чем ты?

– А вдруг Горыныч узнает о том, что ты ко мне стал захаживать?

– А-а, – протянул Фомич, от души отлегло. – Не боюсь! В Чека стены крепкие. А потом он и сам понимание имеет – не может баба без ласки жить. Ведь кто-то ее утешать должен.

Костя Фомич выразительно поглядел на обнаженную Трегубову и довольно прищелкнул языком. Конечно, на лице заметны следы увядания, но вот тело по-прежнему аппетитное, как свежевыпеченная булка.

– Да ну тебя! – прыснула Елизавета Михайловна, махнув ладошкой. – Ты такого наговоришь.

Что удивительно, но внешнее увядание никак не отражалось на ее желаниях. После каждой ночи, проведенной в объятиях мадам Трегубовой, Фомич чувствовал себя выжатым как лимон.

– Ты мне вот что, Лизонька, скажи, как тебе этот Васька Кот? Ты человека с одного взгляда определяешь.

– Он тебе не понравился?

– Не то чтобы не понравился, просто я осторожный стал, – без лукавства отвечал Фомич. – Уж слишком близко чекисты стали около нас топтаться. Взять хотя бы моих пацанов. Все один к одному, как зернышки в амбаре. А тем не менее все-таки один поганец выискался, легавым стучал на нас. А ведь я его не первый год знал, видно, фараоны на чем-то его прищучили.

– Как же ты догадался?

– Один из наших его в скверике увидел с Кравчуком, гнидой этой. Сидят себе, как два голубка, и воркуют. Это они, конечно, маху дали, вот так-то, на виду, встречаться. А может, нарочно…

– И что же ты с ним сделал? – живо поинтересовалась мадам Трегубова.

– А чего еще с этой гнилью делать-то? – удивился Фомич. – Водки ему предложил. А как он бутылку стал открывать, так я зашел сзади и обухом топора ему по темечку и саданул. Даже перед смертью гаденыш напакостил, – не на шутку закручинился Костя Фомич. – Бутылка из его рук выпала и об угол!.. Разбил, падаль!.. – Жиган помолчал немного, после чего продолжил все тем же ровным тоном: – Потом мы сволокли его на Ходынку, да там в яму и сбросили.

– Надо было порасспросить его как следует, может, сказал бы что путное.

– Надо было… да уж больно зол я был, – отмахнулся Фомич. – Так что ты об этом пацанчике-то думаешь? Уж больно он шустер!

– Это точно, – улыбнулась мадам Трегубова, вспомнив, как шаловливые пальчики Кота украдкой подбирались к ее прелестям. – Но он жиган! Самый что ни на есть. Такое не укроешь, поверь моему бабьему чутью. А я уж на своем веку насмотрелась их немало.

– Что-то глаза у него нехорошо блестели, – осторожно высказал сомнение Константин.

– О выгодном дельце говорил, вот и глазенки блестели, – уверила его Елизавета. – Ты видел, какую он мне цепочку подарил?

– Ну, – неопределенно хмыкнул жиган.

– А то! – обиделась Елизавета Михайловна на его безразличный тон. – На цепочке бриллиант знаешь на сколько потянул? – глаза мадам возбужденно сверкнули.

– Ну? – вяло отреагировал Константин, рассеянно погладив женщину по обнаженному бедру. Уж камнями-то его не удивишь.

– Баранки гну! – передразнила Елизавета Михайловна. – На пятьдесят тыщ!

– Да иди ты! – искренне восхитился Константин, встрепенувшись. – Это какой же тогда камень должен быть, с кулак, что ли?

– Во какой! Почти с ноготь, – показала мадам Трегубова. – Такой жиган, как Хрящ, просто так суетиться не станет. Значит, действительно на кону большие деньги.

Пламя свечи от дыхания мадам Трегубовой слегка колыхнулось, отчего тени на ее лице сделались значительно глубже. Елизавета умела убеждать, и Костя Фомич всегда доверял ее интуиции.

– Ладно, посмотрим, что нам сам Хрящ напоет, – она придвинулась к Фомичу. – Ну что же ты как неживой, – укорила Елизавета Михайловна. – Или барышню согреть не желаешь?

Константин невольно сглотнул.

– Ты бы это… раскинулась, что ли. – Его широкая, жестковатая ладонь опустилась на ее живот и медленно поползла вниз.

– Дай подушку, под спину подложу, – пожелала Елизавета Михайловна, – а то ты, охальник, помял меня всю. А ведь я тебе, чай, не перина какая-нибудь.

Она сграбастала подушку и, приподнявшись, сунула ее под себя.

– Господи, касатик ты мой, – ее руки потянулись к самому лицу Фомича, – кто бы мог подумать, что в таком тощем теле столько силы может прятаться.

Константин слегка отстранился, оценивая новый предложенный ею ракурс, а потом, осторожно приладившись, вошел в разнеженную Елизавету.

Она ждала его.

* * *

На углу у Петропавловского переулка Макар Хрящ остановился. Вытащил из жилета золотые часы и, щелкнув крышкой, посмотрел на стрелки. Без пяти минут девять. Время не позднее, но уже стемнело, как и положено ранней весной.

– Сказал им, что дело денежное?

– Все путем, Макар, сказал так, как надо. Ты же человек серьезный, разве стал бы на какие-нибудь мелкие пятаки размениваться!

– Верно! – охотно согласился Хрящ, закуривая.

За следующим поворотом – Хитровка. Нерадивое дитя столицы. Как-то она встретит его?

– О тебе они слышали. Не терпится поближе познакомиться с тобой.

Макар довольно хмыкнул:

– Кто же о Хряще не слыхал. Что у них за дом?

Васька Кот достал серебряный портсигар и ловким движением выудил папироску.

– Обыкновенный, – чуть пожал он плечом, – двухэтажный. Стоит среди проходных дворов. Народец вокруг крутится – в основном жиганы. Там же картишками забавляются, туда же и барахлишко свозят. А вот как им мадам Трегубова распоряжается – неизвестно. Из нее это и клещами не вытянешь.

Хрящ затянулся и выдохнул вместе с дымом:

– А чего тут предполагать? На рынке сбывает. Хитровка да Сухаревка. Бабенка она тертая, не первый год в деле, так что связи налажены. Уркачи с жиганами ей доверяют, к ее мнению прислушиваются. Тертая баба! Каждого насквозь видит. Ну да ладно, пойдем, – отшвырнул в сторону недокуренную папиросу Хрящ, – чего прохлаждаться, – и хлопнул ладонью по карману пальто, в котором наган.

– А вот и дом мадам Трегубовой! – воскликнул Васька Кот, когда, поплутав по хитрым закоулкам, они вышли к двухэтажному дому. С торца здания горела красная лампа, здесь же топталась группа хитрованцев в изрядном подпитии и громко делилась впечатлениями прожитого дня. В этой половине дома содержались барышни, а Елизавета Михайловна выполняла при них роль заботливой мамки.

Мимо ее рта не проплывала ни одна копейка.

У высокого крыльца отирается все тот же шкет – не то посыльный, не то соглядатай. Шкет коротко свистнул, и тотчас из темноты материализовались две фигуры. Во мраке они выглядели необыкновенно высокими, и казалось, что макушками подпирают крышу дома.

– Куда вы, бродяги? – спросил один из них, сверкнув упыриной улыбкой.

– К Елизавете Михайловне, – твердо ответил Макар.

– Хрящ, что ли? – спросил другой, и в голосе бродяги послышались уважительные нотки.

– Он самый, – жестко произнес Макар.

– Ждет тебя мадам Трегубова, – протянул бродяга и, посмотрев на Ваську Кота, добавил: – Что-то ты зачастил в наши края.

– Нужда имеется, братец, – просто отозвался Кот, узнавая в вурдалаке недавнего попрошайку. – Вижу, что я в тебе ошибался, Грош. При случае ты и придушить можешь.

– Это как дьявол надоумит, – честно сознался бродяга.

– Хорош лясы точить, почапали, – грубовато осадил бродягу Макар. – Нас дело дожидается.

– Строгий твой дружок, – уважительно произнес им в спину Грош. – Настоящего жигана с одного взгляда видно.

Неожиданно дверь отворилась, и на пороге предстала Елизавета Михайловна. Сурово посмотрев на гостей, она строго спросила:

– Уж не ко мне ли?

– К тебе, Лизавета Михална, – вышел из-за спины Хряща Васька Кот.

Мадам Трегубова лишь мазнула по нему взглядом и обратилась к Макару:

– Как звать?

Хрящ усмехнулся, но отвечал достойно:

– Хрящ я. Сурова ты, барышня. Я к тебе по делу явился, а ты мне допросы устраиваешь, словно на Лубянке.

– А что, приходилось на Лубянке бывать? – неожиданно спросила женщина.

Хрящ выдержал ее пытливый взгляд. А потом ответил с усмешкой:

– Всяко бывало… Сначала бы в дом пригласила, по сто граммов за знакомство бы выпили, а там, глядишь, и о деле бы потолковали. Все-таки не из соседнего переулка я к вам заявился, – укорил ее Макар.

– Проходи… гость любезный. Давайте вот сюда. – Она повела их в дальнюю комнату. – Здесь у меня поприличнее. – И когда Хрящ вошел, она с интересом всмотрелась в него. – Хм… Вот ты какой!

– Я знаю, что тебя здесь по имени-отчеству величают. Ты уж меня извини, я тебя по-простому звать буду… Не из графьев мы, так что обиды быть не должно. А вот это тебе мой презентик небольшой, – Хрящ вытащил из кармана колье из изумрудов.

– Ой, господи! – всплеснула женщина руками, показав нешуточный восторг. – Да оно тысяч на триста потянет.

– Дурочка ты! – ласково обронил Макар. – Ты сюда посмотри! Сюда! – показал он на замок. – Ну, что там увидела?

– Рисунок какой-то.

– У вас на Хитровке все такие простые? – искренне подивился Хрящ. – Герб это императорский. Это колье сама Екатерина Великая носила!

– Неужто?! – выдохнула потрясенная Елизавета Михайловна, снова всплеснув руками.

– Вот тебе и «неужто»! – передразнил жиган.

– Где же ты взял такую красоту? – Пальцы женщины трепетно перебирали прозрачные зеленоватые камешки. – Это надо же… когда-то сама царица носила, а теперь я буду. – Она беззастенчиво приладила колье к шее, покружившись перед зеркалом. – Откуда же такую красоту берут?

Макар невольно хмыкнул. Таких вопросов задавать не полагалось, за такое и голову оторвать можно. Придется списать на обыкновенное женское любопытство.

– У нас на Сенном базаре толкали, – весело произнес Хрящ. – Смотрю, мужик орехи продает. А я его возьми да спроси, у тебя случайно не будет какой-нибудь вещички, что императрица носила. Он тут же достает из кармана эти побрякушки и говорит: «Тебе такие камешки подойдут?» А я ему пятак медный впарил, на том и расстались.

Елизавета громко расхохоталась. Питерец ей нравился все больше.

– Ох, заливаешь!

– Соловей заливает, – поправил Хрящ, – а я чистую правду говорю.

– Веселый ты, однако.

– А у нас в Питере все такие.

Хрящ чувствовал себя раскованно. Снял драповое пальто, бережно повесил его в прихожей. Одет он был весьма прилично, даже с некоторым изыском. Ботинки, несмотря на слякоть, были начищенными едва ли не до зеркального блеска. На правой ладони выколот большой якорь. Моряк?.. А может быть, и нет. Такие татуировки в последнее время стали появляться и у жиганов. Во внешности гостя не было ничего настораживающего. Он вел себя так, как будто бы находился не в притоне, а в матросском кубрике.

Уверенно, не дожидаясь приглашения, устроился за столом, а рядом расположился Васька Кот. На фоне широкоплечего и колоритного Хряща Кот выглядел всего лишь бесцветной тенью.

– Чем угощать будешь, хозяюшка? – доброжелательно поинтересовался Хрящ. – А то без доброй выпивки и разговор-то не заладится.

– Первач! – торжественно выставила на стол огромную бутыль Елизавета Михайловна. – Ты не смотри, что он такой мутный, по мозгам так бьет, что забудешь, где сидел.

– У меня мозги не отобьет, – уверил ее Хрящ, – котелок проверенный. А ты не жадничай, лей до самых краев. Да вот еще что, мадам, ты бы колбаски порезала да сальца. Под хорошую выпивку и закусь должна быть соответствующей.

– Это верно! – засуетилась Трегубова, нарезая вареную колбасу огромными кусками.

– А ты бы, хозяюшка, присела. С такой дамой сало только слаще будет. А то бы на коленках устроилась, – ухватил Хрящ женщину за талию, – глядишь, помягче было бы!

– Да ну тебя, – отмахнулась майданщица. – Вы все, что ли, моряки, такие приставучие?

– А про море ты откуда знаешь? – удивился Макар, хватив первый стакан первача. Лицо его перекосила сладостная мука.

– У тебя на руке якорь выколот.

– Ах, это, – протянул Хрящ. – Вижу, что ты баба не только ядреная, но еще и глазастая. Верно, на флоте служил. Эх, давно это было, – в его голосе послышалась непонятная грусть, – но сейчас я жиган! Эх, растревожила ты мою моряцкую душу, хозяюшка. Давай плесни-ка мне еще одну чарочку, авось полегчает!

За час до того…

В окно Костя Фомич увидел, как к дому подошли двое. Недолго переговорили с бродягами, вышедшими из тени, и уверенно направились к крыльцу. Одного из них жиган узнал сразу – Васька Кот, узкоплечий и вертлявый, способный просочиться в любой оконный проем. Другой был чуть пониже ростом, но заметно пошире в плечах. Каждый его шаг был основательным, будто бы он пробовал землю на крепость, ожидая, что в следующую секунду она способна завертеться волчком. Даже издали было видно, что его фигура источает нешуточную силу. В его движениях ощущалась неторопливая солидность, какая присутствует у людей, привыкших к уважению.

– Кажется, пришли, – отстранился от окна Фомич. – Ты вот что, Лизавета, прощупай их пока, а я за ними из другой комнаты понаблюдаю.

– Хорошо, – отозвалась мадам Трегубова и пошла открывать дверь.

С первого взгляда в облике Хряща не было ничего подозрительного – с виду крепкий жиган, каких на Хитровке наберется целый десяток. Такие люди в деле надежны и в ментовку не сдадут. И все же уверенность, с которой вел себя гость, заставляла насторожиться.

Рядом с гостиной имелась небольшая темнушка, очень напоминающая остальные. Единственное отличие заключалось в том, что в одной из стен – сразу напротив диванчика, куда обычно усаживали гостей, – было просверлено крохотное отверстие, искусно спрятанное между букетами высохших цветов.

Эту комнату мадам приспособила для людей, нуждавшихся в проверке, и частенько их отправляли отсюда прямиком на кладбище. Костя Фомич не однажды убеждался в том, что Елизавета Михайловна предусмотрительная особа. Она нередко отлучалась из гостиной, чтобы через потайную щель понаблюдать за малознакомыми и подозрительными людьми. Да, мадам Трегубова была непростой штучкой. О безграничных возможностях Елизаветы Михайловны слагали легенды. Практически на всех рынках Москвы она имела своих людей, которые были преданы ей, как цепные псы строгому хозяину. Елизавета Михайловна была необыкновенно богата, но никто не знал, где она прячет свои сокровища. Однажды Фомич, оставшись в одиночестве, попытался пошарить в ее комнатах и скоро убедился, что золота в них нет. Скорее всего, ее богатство находилось далеко от Хитровки, в какой-нибудь квартирке, предусмотрительно купленной рачительной хозяюшкой. Костя Фомич слышал о том, что у Елизаветы Михайловны был налажен канал за границу, и не исключено, что большая часть золотишка уже успела осесть в зарубежных сейфах.

Фомич осторожно пробрался к стене и через отверстие заглянул в комнату. Мадам Трегубова разместила гостей на диване, под яркой лампой с оранжевым абажуром. Макар Хрящ сидел развалясь, закинув правую руку на потертую спинку. Чувствовал он себя раскованно, если не сказать больше – по-хозяйски! А блудливые зрачки его то и дело зыркали по ногам Елизаветы Михайловны да по ее склоненной талии, когда она вынимала соления. Но самое неприятное заключалось в том, что Лиза благосклонно реагировала на заигрывание морячка.

Под ложечкой у Кости отвратительно заскребла ревность. Еще один повод, чтобы невзлюбить питерского гостя. У Фомича имелись на Елизавету определенные планы. Нельзя сказать, что мадам Трегубова была Василисой Прекрасной, но тело у нее вполне аппетитное и пребывает в большом достатке. С ней можно было встретить старость без особых хлопот, ведь не до трухлявой же древности выходить на большую дорогу с кистенем в руках! А Лизка бабенка понимающая, и шкалик поднесет, когда захочешь, и ублажит, как полагается.

Только после морячка лакомиться ею будет не в радость!

– Баба ты, конечно, справная, и смотреть на тебя одно удовольствие, а только мне, Лизонька, хотелось бы о делах поговорить, – рука Хряща легла на ее колено.

И вновь Фомич ощутил неприязнь к пришлому, да и Лизка хороша – не отдернулась, паскуда, а даже как будто бы всем телом потянулась к бедовому жигану.

– Ну-у, ручонки-то убери, – незло сказала она, будто бы опомнившись. – И с кем бы ты хотел переговорить?

– Для моего дела люди нужны серьезные.

– А я, стало быть, несерьезная? – обиделась Елизавета Михайловна.

– Ты баба что надо во всех отношениях, – похвалил Хрящ, выставив вверх большой палец, – только ведь дальше койки с тобой не ускачешь.

– И с кем же ты хочешь поговорить?

Губы Макара на секунду поджались, он словно размышлял, а стоит ли открываться, а потом заговорил, четко выделяя каждое слово:

– Мне бы хотелось перемолвиться с Кирьяном и Степаном.

– Ишь, куда взлетел! А ты думаешь, они просто так объявятся, лишь только потому, что приехал питерский жиган и намекает на крупное дело? Они не сидят сложа руки, не тот народ! – едва ли не с гордостью произнесла Елизавета Михайловна.

Макар призадумался.

– Может быть, тогда ты мне подскажешь, как на них выйти побыстрее?

– Короче этого пути, чем моя хаза, не существует, – с достоинством произнесла мадам Трегубова.

– Вот как!

– А вот так!.. Только через меня. Ты мне растолкуй, а я ему передам. А если Кирьян не захочет встречаться с тобой, так сам ты его никогда не найдешь. Надумал?..

– Озадачила ты меня, баба.

– Так что же у тебя к нему за дельце такое, если даже не хочешь обмолвиться о нем?

– Дело большое, сразу говорю. – Хрящ посмотрел на притихшего Кота и продолжил: – Нам двоим его не вытянуть, подмога нужна.

– А что же ты питерских не взял? До нас слухи дошли, что жиганов у тебя было немало.

Макар едва заметно улыбнулся:

– Гонят по-черному, Лизонька, мало сейчас на кого положиться можно. Чекисты нас в последний месяц пощипали изрядно. Многие малины пришлось погасить. А перед самым отъездом из Питера я сам чуть на одной блатхате не спалился. Ангел-хранитель уберег.

– Как так? – делано подивилась мадам Трегубова.

Макар Хрящ взял бутыль, налил в стопарик самогон и, ни на кого не глядя, выпил одним глотком. От ядреного самогона мгновенно свело лицо, и, чтобы вернуть ему первоначальный вид, требовался большой кусок сала, это Фомич знал по собственному опыту.

Макар так и поступил – короткими толстыми пальцами взял с тарелки значительный шматок сала и бережно отправил его в рот.

Аппетитно жрал, стервец, Фомич почувствовал, как его рот неудержимо наполняется слюной, в желудке заскребло от острого приступа голода.

– А вот так, – продолжил моряк после того, как проглотил сало. – Мы тут накануне налет неплохой совершили на одну фабрику. Два мешка ассигнаций надыбали, залегли на надежную хату. Только я вздремнул, как шкет прибегает и говорит, что во двор люди какие-то идут, на легавых похожи. И едва я на чердак поднялся, как они в дверь стали ломиться. Чем закончится эта катавасия, я дожидаться не стал – залез на крышу да спустился по лестнице в проходной двор. Больше на ту хату я не наведывался. А потом через своих жиганов узнал, что хозяин спалился, вот он меня, сучонок, и выдал, – заскрежетал зубами Хрящ – Если его чекисты не прибьют, так я собственными руками придушу.

Ярость его была неподдельной. Фомич увидел, как сильные пальцы ухватили краешек стола, и если бы вместо скатерти в них оказалась чья-то шея, то позвонки бы хрустнули наверняка.

– А как же ты в Москве-то оказался? – продолжала допытываться Елизавета Михайловна.

– Как да как? – несколько раздраженно произнес Макар. – Тебе бы, бабонька, в уголовке служить, они любят всякие такие вопросики задавать. Что тебе ответить… Да не стал я более дожидаться, взял чемодан, уложил в него кое-какие вещички да с первым же поездом сюда приехал. А потом, тесновато мне в Питере стало, – положил он ладонь на грудь. – Душа размаха требует, вот потому я здесь.

Хрящ держался естественно. В голосе ни намека на фальшь. Так и должен был вести себя весовой жиган, оказавшийся в незнакомой обстановке. Речь достойная и понятная. Все-таки не милостыню пришел выпрашивать, а искать компаньонов на крупное дело.

Константин подумал, что он сам вел бы себя точно таким же образом.

– Значит, не хочешь говорить? – спросила Трегубова.

– Я бы сказал тебе, Лизонька, – вновь забасил Хрящ, – только к чему такой очаровательной дамочке перегружать головку подобными пустяками? Да и предназначены женщины совсем для иного, – взгляд жигана загорелся.

Елизавета Михайловна, взяв со стола пустые тарелки, встала. Прыткий Макар ловко подался вперед и потянул ее за руку, мадам, задорно пискнув, невольно опустилась на его колени.

Васька Кот заливисто прыснул.

– Да иди ты к дьяволу! – выругалась Трегубова. Поднявшись, поправила платье. – Фактуру попортишь. Прежде чем лапать, заплатить сначала нужно.

– А ты думаешь, мы нищими сюда пришли? – обиделся жиган и, сунув руку в карман, сыпанул на стол золотых червонцев. – Так сколько же ты стоишь, барышня?

Глаза хозяйки алчно вспыхнули.

– И много у тебя такого добра?

Жиган громко расхохотался, задрав подбородок к потолку. Отсмеявшись, спросил:

– И это ты называешь добром? Это девочкам на кренделя. А о добре я бы хотел поговорить с людьми серьезными. Так долго ты будешь меня мучить ожиданием? Я ведь парень фартовый и терять понапрасну время не привык, – неожиданно насупился он, собрал со стола монеты, небрежно бросил золотую россыпь в карман. Подумав, извлек один кругляш. Сунув монету в ладошку хозяйке, обронил коротко: – Это тебе за угощение, огурчики у тебя отменные, давно не едал таковых. Ну так что, Кот, – повернулся Макар Хрящ к приятелю, – пойдем, что ли, не находим мы здесь понимания.

– Постой, постой, – ухватила за рукав морячка мадам Трегубова. – Ты такой шустрый, а ведь так быстро дела-то не решаются. Покумекать надо обстоятельно, взвесить все. – Женщина взглянула на часы и неожиданно громко сказала: – Минут через десять человечек один должен подойти, вот он тебя с Кирьяном и свяжет.

Фомич отошел от стены. Это был знак ему. У мадам Трегубовой был отличный нюх на чужаков. Месяц назад она расколола одного домушника из банды Степана, завербованного легавыми. Елизавете Михайловне достаточно было переброситься с ним всего лишь несколькими фразами, чтобы определить его истинное нутро. Опьяневший домушник даже и не подозревал, что идет очень тонкий допрос и как на его шее туго затягивается петля.

Костя Фомич достал папироску и сладко затянулся. Морячок мадам Трегубовой понравился. Это точно! Не будь свидетелей, так она непременно задрала бы юбку. Константина охватила ярость. Он ощущал позорное бессилие. Ему никогда не удавалось подчинить себе Елизавету Михайловну. Она всегда поступала так, как считала нужным, и отдавалась тому, кого возжелала. Фомич с тоской думал о том, что если их отношения будут разворачиваться и дальше в том же направлении, то он, не дай бог, научится держать свечу во время ее совокупления с очередным фаворитом.

Нет, с этой стервой надо рвать!

Костя Фомич яростно втоптал папиросу в пол. А вот незнакомца не мешало бы прощупать как следует. Первачком его залить до самого горла, а там он спьяну сам все выложит как на духу. А первачок у Елизаветы Михайловны отменный, еще и не таким прытким языки развязывал. Да и картишки могут в этом посодействовать. Для жигана карты – первое дело. А если не умеет стирки держать – значит, чужой!

Константин вышел на улицу. Расторопный шкет тут же волчком подкатил к его ногам.

– Ничего не заметил? – спросил Фомич.

– Тишина, как на кладбище, Фомич, – уверил постреленок.

– Типун тебе, – невольно выругался Константин, – ты, Сявка, за пришлыми следи, мало ли чего.

– Чужаков нынче немного, – пояснил Сявка. – Шестеро в ночлежке, а четверо в борделе у мадам Зуевой остановились.

– И что они там? – насторожился Фомич.

– Те, что в борделе? Знамо чего, – важно отвечал постреленок, – до барышень большой интерес. Мадам Зубова свеженьких девок привезла из-под Ярославля. Кому девичьего мясца попробовать не охота! – веско высказался шкет.

– А ты что, уже пробовал? – с интересом посмотрел Фомич на пацаненка.

– А то! Разве я хуже других? – обиделся подросток. – Уже год как с бабой живу.

– Сколько же тебе лет, Сявка?

Пацаненок утер пальцем влагу, выступившую под носом.

– Тринадцать. А моей бабе тридцать будет. Вот такая здоровущая, – развел он руками, – и не обхватишь. А баба она с пониманием, и накормит, и спать уложит…

– Кто же она такая?

Разговор неожиданно увлек Фомича. У него пропало ощущение, что разговаривает он с мальчишкой. Просто сошлись два мужика и накоротке решили потолковать о бабьих прелестях.

– А она здешняя, с Хитровки, – лениво отозвался пострелец, – пирожками на базаре торгует… с капустой, – сладко проглотил он слюну. – Варькой зовут.

Константин Фомич невольно улыбнулся. Варька Капустница на Хитровке личностью была известной и специализировалась на подростках. Многие из жиганов вспоминали ее со щемящей тоской и по сей день обращались к ней не иначе, как мамка. А после удачных налетов одаривали платками и золотыми безделушками. Имея такое покровительство из бывших и вошедших в силу любовников, она чувствовала на Хитровке себя уверенно: никто не осмеливался обидеть ее даже худым словом. А если бы подобное произошло, то злыдень накликал бы на себя немилость многих жиганов и в подворотнях на улицах Хитровки еще на один неопознанный труп сделалось бы больше.

Косте Фомичу и самому удалось попробовать прелести Капустницы, и он убедился, что в искусах любви во всей Хитровке ей нет равных! Но продолжать связь он не желал, опасаясь получить финку в бок вот от такого же сопливого ревнивца.

В последние месяцы Варька Капустница быстро стала набирать вес, и если так пойдет и дальше, то через год-два она сумеет потеснить с пьедестала непотопляемую мадам Трегубову.

– Молодец, хорошая у тебя баба, – одобрил выбор пацана Константин.

– А то! – воскликнул Сявка, оставшийся доволен похвалой авторитетного жигана. – Прежде чем Варьку разложить, мне пришлось месяца два ее охмурять. То крендель ей поднесу, то монету какую-нибудь подарю. А когда однажды срезал золотые котлы у одного захарчеванного фраера, так сразу ей в подарок принес, – не без гордости продолжал пацан. – Ну, здесь она не устояла. Пирожки свои тут же сложила, и мы с ней на хату пошли.

Костя Фомич вновь улыбнулся, представив, какой нелепой выглядела возлюбленная пара: огромная, раздобревшая на пирожках Варька и худенький подросток, едва дотягивающийся макушкой до ее увесистых грудей.

Впрочем, Хитровка – страна контрастов, здесь еще и не такие чудеса случаются.

– Ладно, что там еще заметил? – потерял интерес к похождениям мальца Фомич.

– На малину к Федоре трое жиганов зашли. Раньше я их здесь не видел. Уркачи к ним подвалили, спросили, откель гости, а они говорят, что из Мурома.

– Точно жиганы, не легавые? – скрывая тревогу, спросил Фомич.

– Не похоже… По фене толково ботают и держаться умеют. У двоих наколки блатные. Третий постарше, говорит, на каторге чалился.

– Из уркачей к ним кто подходил?

– Степка Кривой и Гришуня Вяземский.

– Это хорошо. Они легавую породу за версту чуют. Значит, свои. А ты молодец, вот возьми за труды, – сунул Костя Фомич мальцу рубль. – Накажи своим чиграшам в оба глядеть.

– О чем речь, Фомич, – заныкал в карман рубль довольный шкет. – Будут смотреть как надо, а если что, сам глаз вырву, – кровожадно пообещал хлопчик.

Фомич довольно хмыкнул – достойная смена растет.

– Ты с бабами-то не очень, – на прощание серьезно сказал Костя Фомич.

– А что так? – удивился шалопай, чуть подвинув сползшую на глаза кепку.

– Воровать разучишься, если всю силу на бабах оставишь. – И, весело расхохотавшись, распахнул дверь, оставив Сявку в полном недоумении.

Он уверенно прошел по коридору. В комнату переговоров хотелось войти неожиданно. У самого порога лежала скрипучая доска, и он предусмотрительно перешагнул ее. Прислушался к голосам в комнате. Ничего настораживающего. Макар Хрящ травил какую-то воровскую байку и, похоже, был очень доволен собой.

Константин шумно отворил дверь и, едва поздоровавшись, прошел в комнату, по-хозяйски развалившись в свободном кресле сбоку от Макара. Хрящ встретил его появление полнейшим равнодушием, он даже не повернулся в его сторону, и это демонстративное пренебрежение неприятно покоробило Костю Фомича.

Константин порылся в карманах, стараясь не сводить с жигана взгляда, выудил зажигалку и, шумно чиркнув, закурил папироску.

– Ты бы, Лизонька, познакомила меня, что ли, со своим гостем, – произнес Фомич.

– А ведь правда! – всполошилась Трегубова и, задержав взгляд на Макаре, заговорила на полтона ниже: – Макар Хрящ, гость наш питерский… А вот это и есть тот человек, что на Кирьяна тебя выведет. С ним можешь говорить о деле. Его зовут Костя Фомич. Может, слыхал о таком?

Макар Хрящ медленно повернулся. Фомич сразу отметил, что гость обладал повадками вожака стаи, привыкшего, что всякий самец при его появлении обязан был спрятать свой взгляд. Константину стоило немалого труда, чтобы выдержать обжигающую смоль нацеленных глаз.

– Слыхал, – лениво процедил сквозь зубы Хрящ. – Меховой магазин на Большой Дмитровке – твоя работа.

– Точно, – удивился жиган, невольно исполнившись уважением к залетному гостю. – Откуда знаешь?

– Я, брат, много чего знаю, а только хочу предупредить тебя, что твои людишки после двух литров пива становятся очень болтливыми. Я бы на твоем месте языки им поукоротил… И чем скорее, тем лучше. – Усмехнувшись, Хрящ добавил: – Если сам без языка не хочешь остаться.

– Описать можешь, кто трезвонил? – нахмурился Константин, задетый за живое.

– Давно это было, подзабыл уже, – уклончиво ответил Хрящ, – а только припоминаю, что он на братское чувырло очень походил. Такими экземплярами у вас на Хитровке все пансионаты забиты. Присмотрись, – дружески посоветовал Хрящ.

– Ладно, разберемся. Лиза, ты вот что, подсуетись как следует, все-таки не каждый день к нам из Питера такие знатные гости захаживают. Давай своего заветного!

– Это которого? – захлопала глазами мадам Трегубова.

– А того самого, что ты в шкафчике держишь.

– Ах, этот, – Елизавета вытерла руки о передник и распахнула шкафчик. Порывшись и погремев посудой, она извлекла небольшой штоф: – Чистейший! Сама гнала. Весь первач по штофам рассадила, для особых гостей. А остальное уже так, – махнула она рукой, – без повода. Наши-то все сожрут, им лишь бы горело, – не то пожаловалась, не то похвалила Елизавета Михайловна. – Да и пить не умеют, как нажрутся, так все облюют вокруг, а у меня ковры, – повела она рукой, – красота разная.

– Не боишься, что и я напьюсь? – усмехнулся Хрящ, взяв у мадам Трегубовой стеклянный штоф. – Возьму да испорчу тебе всякую красоту.

Фомич нахмурился. Вороватый взгляд гостя откровенно остановился на прелестях Елизаветы Михайловны. Похоже, что он имел серьезные виды на хозяйку.

– Ты-то? – весело захохотала мадам Трегубова. – Ты не из таких. Во-он даже вилку правильно держишь, а ножом так работаешь, как будто из «Эрмитажа» не вылезаешь. Культура, одним словом. Где только научился?

– У меня свои университеты, – нахмурился Макар. – Сразу всего и не расскажешь.

– Ты часом не из бывших? – неожиданно спросил Фомич.

Хрящ не торопился отвечать, разливал самогонку в низенькие стопки. Разлил аккуратно, не уронив ни капли. Поставив штоф на место, он посмотрел на Фомича:

– А если бы из бывших, тогда что? За порог, что ли, меня выставишь?

Казалось, что Макар Хрящ не смотрел, а высверливал в его переносице дыру. Неприятное чувство, Костя Фомич почувствовал, как у него разболелась голова.

– Не выставлю, конечно, – честно признался Фомич. – В нынешние времена как-то все перемешалось и не разобрать. Раньше как было? Если человек по музыке ходил, так он до самой смерти идет на тихую и из гардеробов шали тырит. А сейчас что? Был форточник, а через год заделался громилой. Был царский офицерик, а нынче шайкой жиганов верховодит.

– Это ты верно подметил, – охотно согласился Макар. – Только я не из офицериков и не из бывших… Признаюсь, сам не люблю голубую кровь. В свое время я их немало потопил в Балтийском море. Революционная вошь меня, понимаешь ли, цапнула. Не уберегся. Но ничего… прошло, – едва ли не с облегчением проговорил Хрящ. – Вовремя понял, что это все не мое. Не люблю ходить под кем-то, я сам себе голова!

– А если бы не прошло? – задал вопрос Фомич, взяв стопку с самогонкой.

Рука Макара застыла на полпути, он задумался всерьез.

– Если бы не прошло, говоришь… Тогда бы я к тебе на Хитровку не жиганом пришел, а начальником уголовки. Ха-ха-ха! – Макар Хрящ громко расхохотался, он совершенно не стеснялся своей раскованности и всем видом призывал и других присоединиться к веселью.

Но праздника не получилось – по лицу мадам Трегубовой пробежала нервная судорога, а побледневшее лицо Константина лишь болезненно скривилось.

Наконец Хрящ отсмеялся. Поставил на стол стаканчик и аккуратно вытер салфеткой руки. После чего долил самогона, как прежде, до самых краев.

– Ну и шутки у тебя, однако, питерский.

– Не хуже других, – отрезал Макар. – А ты побледнел, Фомич. Давай выпьем за хорошую шутку.

Выпили молчком, лишь крякнув.

– Ты тут не шелести, – прикрикнул Костя Фомич на Елизавету. – Принеси капусточки соленой к самогонке да свали куда-нибудь в сторонку, а нам тут о деле перетереть нужно. Ты Николу Хромого знал? – спросил Фомич Хряща.

– Нашего, что ли, питерского?..

– Да.

– Знал. Он из уркачей. Крепкий был детина, еще с царской каторги пару раз бежал, а вот от большевиков уйти не удалось. Сцапали его пару месяцев назад на одном деле. А недели две назад в газете прочитал, что его к стенке поставили.

– Верно. Видный был уркач. Мой крестный. В Подмосковье когда-то вместе шорох наводили. О тебе я слыхал, что ты под началом Володьки Соленого ходил. Это верно?

– Что было, то было, – неохотно согласился морячок, – только и его давно нет. После него я свое дело организовал, и жиганы мои за меня в огонь и в воду пойдут.

– Откуда ты жиганов понабрал? – подцепил кусочек сала Фомич.

От крепкого самогона голова слегка пошла кругом, но Хрящ держался молодцом, будто бы лимонад цедил.

– Мишутку Рябого и Егорку Вяленого знавать приходилось? – неожиданно спросил он.

– Конечно. К стенке их поставили.

– А жиганов-то переловить не удалось, вот они ко мне и влились.

– Люди Рябого и Вяленого многого стоят, – невольно позавидовал Костя. – А ты скажи мне, как тебе из ЧК удалось уйти, стены там понадежнее, чем в Бутырском замке.

– А разве тебе Васька Кот не рассказывал? – перевел Хрящ взгляд на приятеля, сосредоточенно жевавшего ветчину.

– В общих словах, – пожал плечами Фомич.

– Вот и я тебе могу сказать в общих словах, а только я бабочку крутанул. И моя воля немалых денег стоила.

– Понятно, – протянул Фомич. Кто знает, может, действительно у этого морячка в ЧК свои люди. А денежки все любят, и от смены власти это никак не зависит. – Так с каким же делом ты к нам пожаловал? – доброжелательно спросил Константин.

– Я с Кирьяном буду говорить или с одним из его людей, – вновь показал гонор приезжий.

– Я от Кирьяна, – спокойно проговорил Фомич, – не боись, крутить поганку не стану, передам слово в слово.

Было заметно, что Хрящ колебался, уж слишком сосредоточенно пережевывал колбасу, собираясь с ответом. А через минуту выпалил единым духом:

– Хорошо. Но если что не так, весь спрос с тебя. Всюду найду, – его глаза налились свинцовым блеском, какой бывает на море перед грядущим штормом. И Константин натянуто улыбнулся, понимая, что скорее всего так оно и будет. – На Ильинке есть коммерческий банк. Одних только золотых червонцев там до нескольких центнеров наберется, – убежденно заверил Хрящ.

Он выразительно посмотрел на примолкшего Фомича, и Константину не удалось сдержать счастливой улыбки. В глубине души он остался доволен собой, в приезжем он не ошибся, такие фигуры не размениваются на гривенники, а сразу метят на крупный куш.

– И что с того?

– У меня в банке имеется свой человек, так вот он мне нашептал, что через неделю еще золотишка должны подвезти. А кроме того, большевички собираются свезти туда немало антикварных ценностей: иконы в золотых окладах, кресты с камушками, часы разные. У меня есть один надежный канал за границу, имеются солидные люди, что возьмут всю эту безделицу за очень хорошие бабки. Но мне одному с этим не совладать. Вызывать питерских тоже времени нет. А потом, сейчас в Питере времена стремные, не до того. Жиганы все на хазах затаились. Кто мне может помочь, так это Кирьян со Степаном.

Фомич старался выглядеть безразличным, но масштаб предстоящего дела впечатлил его. Елизавета Михайловна тоже засуетилась – принесла блюдо с отменной бужениной и торжественно водрузила на стол очередной штоф самогонки Константин знал, что баба не пропускала ни слова из их разговора.

– Как же ты собираешься такую прорву денег из банка вынести? Ведь это же тебе не какая-нибудь продуктовая лавчонка.

– Верно, – охотно согласился Макар. – А только я продумал все до мелочей. Десять человек войдут в банк и положат всех на пол. Ключи от хранилища я беру на себя… Они будут у меня через три дня… Как? Не важно! Пятеро пойдут со мной в хранилище, вместе все золотишко уложим в пролетки…

– Откуда пролетки?

– А вот в этом мне должен помочь Кирьян. Москва – его город. И где раздобыть надежных извозчиков, он должен знать. За полчаса до налета мы поставим пролетки перед банком. Это подозрения не вызовет. Экипажей там бывает много, все так делают!

– Что-то больно рискованно, – засомневался Фомич. – Кирьян в последнее время осторожничать стал, чекисты в затылок начали дышать. Даже на Хитровке кроты прорылись.

Макар отрицательно покачал головой.

– Риска никакого. Здесь у меня под Москвой склад один на примете есть, а в нем кожанки чекистские имеются. Как раз на всех хватит. Мы эти курточки с фуражками реквизируем, а потом со всем этим маскарадом в банк и заявимся.

– А вдруг нас кто по пути остановит? Мало ли случайностей?

– Не боись, все будет в ажуре, этот вариант я тоже просчитал, – весело отозвался морячок. – Ксив я тебе достану целый вагон. Хоть задницей жуй! Я тут с одним Кулибиным переговорил, он в типографии работает. Так для него выправить десяток корочек – плевое дело.

– Человек-то свой? – не сумел скрыть заинтересованности Фомич.

Предстоящее ограбление ему нравилось все больше В груди зародился приятный холодок, словно он, вооружившись наганом, уже врывался в помещение банка. А может, и вправду никакого риска?

– Верю, как себе, – убежденно проговорил Макар, рассеяв последние сомнения. – Он и раньше меня выручал. А потом, терять ему такого богатого клиента, как я, не с руки. Где же он еще столько башлей насшибает?

– Хорошо, а дальше что?

– У входа встанут два «чекиста» с повязками на руках, в банк никого пускать не будут. А мы между тем спокойно, безо всякой суеты золотишко в пролетки перетаскаем. – Неожиданно Хрящ призадумался: – Есть еще один неплохой вариант, но по нему ответ может быть только завтра.

Фомич насторожился:

– Что за вариант?

– В одном воинском гараже у меня шофер знакомый работает… Из наших… Когда-то мы с ним по очень приличным делам работали. Он пообещал помочь с машинами.

– Машины было бы неплохо, – охотно согласился Фомич.

– Думаю, что не подведет! Да и отказываться ему нет смысла, какой же фраер от хороших денег отбиваться станет, тем более если они к нему сами плывут.

– Тоже верно, – сдержанно кивнул Фомич, позабыв про выпивку.

– А куда ты предлагаешь золотишко свезти? Может, к мадам Трегубовой, – кивнул он в сторону хозяйки, застывшей с ножом в руках над куском окорока.

Фомич слегка улыбнулся, заметив, как напряглось лицо Елизаветы Михайловны. Она слышала каждое их слово и, наверное, в эту минуту даже перестала дышать. В питерском она угадывала очень крепкого жигана и связывала с его появлением пополнение собственной кубышки. Как бы там ни было, но питерскому придется отстегнуть Елизавете Михайловне за гостеприимство немалую сумму. А потом, кто знает, не будь ее, может быть, и дело бы не выгорело.

Гость отвечать не торопился. Фомич уже обратил внимание на его привычку вдумчиво отвечать на серьезные вопросы. Вот прожует сейчас сальцо, запьет его самогонкой и выдаст, слегка растягивая слова.

Так и произошло. Макар занюхал коркой хлеба сивушный дух и степенно заговорил:

– Думал я об этом… Место должно быть надежным, чтобы ни одна посторонняя душа об этом не знала. А Хитровка что такое? Проходной двор! Сегодня здесь одни людишки, завтра другие заявятся. Попробуй узнай, кто такие! – Фомич не мог не согласиться с его аргументами. Правда в них была. – А бродяги народ неблагодарный, добро редко помнят, а продать ближнего за копейку – для них святое дело. – Костя Фомич слегка качнул головой, опять Хрящ прав, и ничего тут не попишешь. – А потом, ты сам говоришь, что чекисты уже здесь стали шнырять. А если банк возьмем, так в первую очередь они сюда нагрянут.

– Это точно! – жизнерадостно поддакнул Васька Кот. Он старался не отставать от Макара и с завидной регулярностью выуживал из тарелки крупные куски.

– Значит, место нужно подобрать безопасное и одновременно такое, чтобы к нему всегда можно было подойти без проблем.

Костя Фомич заметил, как разочарованно поморщилось личико Трегубовой. Помедлив минуту, она принялась яростно нарезать сало.

– У тебя есть на примете такое место?

– Есть, – азартно вспыхнули глаза Макара. – Домишко один есть у Прохоровской фабрики, небольшой и совсем неприметный. В него и сложим. Что важно, дом этот от дороги далеко и стоит около самой воды. В случае чего золото можно на лодки сгрузить и на другую сторону переправиться.

Фомич задумался. План был хорош. Значит, не зря так нахваливают Хряща. Умеет парень рассчитать все до мелочей. А к тому же еще дерзок необычайно, умен, знает, чего хочет, и говорить умеет красиво, как на митинге. Что тоже немаловажно. Блатные таких типов любят. Им верят и за ними идут. Хотя кто его знает, как там дальше получится. Константин мог привести немало примеров, когда даже самые авторитетные паханы падали ниже шпанки.

– Предложение дельное, – согласился Фомич.

– Признаюсь, что над этим делом мы вместе с Яшкой Вальтом кумекали. Да, видно, не судьба ему…

Фомич насторожился.

– Яшка Валет, говоришь? А что там с ним за беда такая приключилась? Может, кто подставу сделал?

– Просто не повезло, – вздохнул Макар, – можешь у Васьки Кота спросить. Он с нами на дело ходил. Наколку нам дали стоящую. Зубной врач один. У него своя клиентура, и сплошь бывшие буржуи да нэпманы. Неделю его пасли. А как вещички стали выносить, на патруль напоролись. Яшка даже ничего сообразить не успел, его прикладом в висок, а мы с Васькой проходными дворами ушли.

– Невеселую историю ты рассказал, – мрачно заключил Фомич. – Но что поделаешь, жизнь продолжается. Нам о хлебе нужно думать. А твое дело я Кирьяну передам. Но быстрого ответа не жди. Ему все продумать нужно.

– Время не терпит, – сдержанно напомнил питерский. – Через неделю может быть поздно.

– Да знаю, – отмахнулся Фомич, – только это не от меня зависит. Как Кирьян решит… Это серьезное дело, много людей требует. Тебе здесь никто, кроме Кирьяна, не поможет Он тоже жиганов по семечку собирал, есть в его семье и уркачи. Но держатся они скромно и Кирьяна принимают за старшего.

– Ладно, – поднялся Макар, – пойду я.

– Так ты уже уходишь? – спросила мадам Трегубова. – Может, задержался бы еще.

Макар с интересом посмотрел на хозяйку и проговорил:

– Если такая баба просит остаться, так почему же мне отказываться.

И по-свойски притянул Елизавету за талию к себе. Женщина не противилась. Легкой былинкой прижалась к питерскому.

– Но-но! А ты нахал, – шутя погрозила пальчиком Елизавета Михайловна, но грубоватая ласка гостя ей была приятна. Это было видно по ее возбужденным глазам. – Только я не такая, меня завоевать надо.

– Значит, мне придется ночевать в другом месте. Времени у меня нет, чтобы песцовые шубы к твоим ногам кидать, – убрал руку питерский.

– Так где же ты остановился? Может, тебя проводить? – прищурился Костя Фомич.

Макар хмыкнул:

– А ты молодец, самогона едва ли не ведро выдул, а глаз вон какой трезвый. Так и надо жить! Я сам никому не доверяю, так же, как и ты. Потому что вокруг не жизнь, а паскудство одно. Куда ни глянь… Сегодня он тебе брат, а завтра за гривенник готов продать Так что куда я пойду, не твое дело, и охраны мне твоей не надо. Сам как-нибудь справлюсь, – постучал Хрящ себя по оттопыренному карману, в котором лежал наган. – Самый мой верный друг со мной, но за заботу благодарствую.

– Хата хоть проверена?

Хрящ усмехнулся:

– Ты думаешь, что только Кирьян такой осторожный. Я тоже на паленую хазу не заявлюсь. Человек этот мой и меня не сдаст. В прошлом месяце у него пятеро наших питерских жиганов кантовались.

– А сам ты останавливался у него на хате? – неожиданно спросил Фомич, продолжая буравить Макара взглядом.

– Было дело.

– Значит, ты в Москве уже бывал?

– Приходилось, – посуровел Макар. Вопросы становились ему в тягость.

– А с кем ты из наших дело имел? – продолжал наседать Фомич.

– Послушай, Костик, ты что, меня еще не проверил, что ли? Подловить на чем-то хочешь? – доброжелательно спросил Хрящ, стараясь не повышать голоса.

– Нет, отчего же, – широко улыбнулся Фомич, – просто интересуюсь.

– Меня начинают раздражать твои вопросы. С кем я был, это мое дело, и своих людей я не сдаю. У меня такое впечатление, что прежде чем стать жиганом, ты в уголовке ошивался… – Макар достал зажигалку из желтого металла. Фомич заволновался. Так могло выглядеть только золото. А в крышку с вензелями и фамильным гербом был встроен бриллиант величиной с крупную горошину. Питерский продолжал что-то говорить, помахивая при этом зажигалкой. Но Фомич его уже почти не слушал, его взгляд был сосредоточен на бриллианте, полыхавшем разноцветными огнями. – …А эта хата не паленая, я за нее головой ручаюсь. Ты вот мне, например, даже бабу не предложил. А это негостеприимно, – с укором покачал головой Хрящ. – А на нашей хате, кроме выпивки и отменной закуси, меня еще и подружки дожидаются. А спать без бабы, знаешь ли… – Макар отрицательно покачал головой, – я как-то не привык. Ты меня здесь все про жиганов московских выспрашивал, так это тоже мои люди!.. Я вот у тебя здесь на Хитровке сижу, а они меня на хазе дожидаются. И если что со мной случится, так они сразу питерским дадут знать, – пыхтел дымом Хрящ.

– Ну что ты так раскипятился, – примирительно произнес Фомич. – Я так просто спросил… побеспокоился, все-таки ты мой гость. А вот откуда у тебя такая редкая вещица? Может, продашь? – с надеждой спросил Фомич.

– А-а, это, – размякая, протянул Хрящ, – князя Юсупова. Он любил такими безделушками баловаться. По моему заказу, еще до переворота, один марвихер у него выудил. Так что она мне не за бесплатно досталась. Во всей России три таких зажигалки наберется. Одна у великого князя Андрея Владимировича, но это уже в Париже, – махнул он рукой. – Другая в Оружейной палате хранится, и третья у меня.

– Продай мне ее, – загорелись глаза Фомича.

Макар усмехнулся:

– Она мне и самому нужна, – вертел в руках дорогую вещицу питерский, как если бы она впервые попала к нему.

– Сколько ты за нее хочешь? – не отступал Костя Фомич. – Тридцать тысяч? Сорок?

– Это ты о рублях, что ли, говоришь? – презрительно фыркнул жиган. – Если все-таки я и продам ее, то за золото, за червонцы.

– Уж не думаешь ли ты за границу слинять?

– А тебе-то что за дело? – насупился Хрящ. – А царские червонцы еще долго в ходу будут.

– Продай мне, – подала голос мадам Трегубова. – Хорошую цену дам.

– Ну что за баба такая!.. – вспыхнул Фомич. – Как увидит красивую вещь, так глаза из орбит выскакивают Ты что, среди торбовщиков с ней щеголять собираешься? А потом, ты ведь и не куришь! Тьфу ты! Ну что за баба такая занозистая, лишь бы наперекор все сделать.

Макар Хрящ великодушно улыбался:

– Мне без разницы, кому продавать. Вы тут разберитесь между собой. Главное, чтобы цена была подходящая. – Он спрятал зажигалку в карман, пыхнув дымком под потолок. И направился к выходу.

– Постой, – попридержал гостя Фомич, – я сейчас за порог гляну, может, кто чужой пасется.

Фомич вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Ветер прошелся по улице, обдав лицо сыростью. От угла дома отделилась фигура и стремглав кинулась навстречу.

– Вот что, чумазый, – негромко проговорил Константин. – Сейчас отсюда выйдут двое, проследишь со своими пацанами, куда они направятся. На вот, возьми рублик за расторопность, – сунул он в маленькую ладошку монету. – Как узнаешь, тут же ко мне.

– Понял, Фомич, – с готовностью произнес малец и тут же юркнул за угол дома.

Костя Фомич открыл дверь.

– Все в порядке, Хрящ, можно выходить. У нас тут своя охрана, если бы легавые заявились, так мы бы уже об этом знали, – не без гордости сказал он. – Разведка у нас работает.

– Хорошо вам здесь живется, – не спеша вышел на вольный воздух Макар Хрящ.

– Не тужим, как видишь.

Из-под пелены темно-серых облаков тускло пробился месяц, осветив серебряным светом стоящие на пороге дома фигуры.

– Нам бы организовать такое дело на Лиговке, – мечтательно протянул Макар Хрящ.

– Не выйдет, – отрицательно покачал головой Фомич, – уж слишком чекисты стали напористыми. А потом, здесь у нас свои традиции сложились. Я ведь с малолетства на Хитровке околачиваюсь, и таких, как я, у нас более половины.

– Возможно… Ну и накормила меня Лизонька, мясо в зубах позастревало, – пожаловался питерский. Он ловко извлек из коробка спичку и, достав из кармана нож, уверенными движениями заточил кончик спички.

Фомич невольно обратил внимание на красивый предмет. Даже в полутьме было видно, что работа необыкновенно тонкая – рукоять из кости желтоватого цвета инкрустирована золотом, а лезвие узорчатое, из дамасской стали. Таким ковырнешь разок, и до самой смерти рана не заживет.

– А ты, я вижу, любишь красивые вещи, – показал взглядом на нож Фомич.

– А кто их не любит, – усмехнулся Макар, поигрывая ножичком. – Это как баба, не могу пройти мимо красивой, обязательно хочется получить ее в собственность. Ничего не могу с собою поделать Любую цену за хорошую вещь отдам.

– Дай глянуть, – протянул руку Фомич.

– Бери, – сложил нож Макар и протянул его Константину.

– Знатное перышко, – оценил тот. – Такое в руке держать одна радость. И золота здесь немало. Вон какой тяжелый.

Питерский жиган любил красивые вещи, а это уже характер. Не каждому они в руки даются, лишь избранным. А если попадаются к людям случайным, то, как правило, надолго у них не удерживаются, ускользают меж пальцев, как речной песок. Красивая вещь любит людей волевых, требуется немало достоинств, чтобы удержать ее при себе.

Верно сказал питерский: золото сравнимо разве что с бабами – к одному оно прилипает, а других не замечает совсем.

– Я не взвешивал, но золота немало.

– И сколько ты за него отдал? – возвращая нож, спросил Фомич, подумав о том, что он и нож бы приобрел в собственность.

– Здесь другая история, – небрежно сунул нож в жилетку Хрящ. Будто и не золото вовсе, а кусок обыкновенного железа. – Мне его подарил Степа Рыжий.

– Дорогой подарок.

– Я тоже оценил, – согласился Макар Хрящ.

– Ты вот что, – отбросил последние сомнения Фомич, – давай завтра часиков в девять подваливай на Хитровку.

– А Кирьян-то будет? – засомневался Хрящ.

– Расскажу ему все, как есть. Ты фартовый, а он таких любит, они удачу приносят. Да вот еще что… Ты к Лизке того… не клейся. Я ее замарьяжил.

– Ладно, договорились, – и, кивнув на прощание, Хрящ ушел в ночь, увлекая за собой Ваську Кота.

Фомич увидел, как от противоположного дома мелькнули две тени и, прячась под козырьками домов, устремились вслед за гостями.

Уж эти-то не отпустят, до самого пристанища залетных проводят.

Фомич еще немного постоял, а потом уверенно направился в глубину Хитровки, в небольшой флигель. Оглянувшись и не обнаружив ничего подозрительного, он выбил пальцами по двери негромкую дробь. Дверь тотчас открылась, и Фомич юркнул в проем.

Комната была небольшая, заставленная коваными сундуками, в углу стояла кровать, на которой, разомлев, поверх пестрых покрывал лежала девица лет восемнадцати.

Фомич старался не смотреть на нее и как заговоренный наблюдал за пальцами Кирьяна, неторопливо застегивающего рубаху.

– Хочешь? – показал Кирьян на девушку, которая совершенно не стеснялась своей наготы, и, махнув рукой, добавил: – Ах да, совсем забыл, ты же у нас однолюб. Ну чего там, рассказывай, – указал он рукой на сундук.

Фомич скромно присел на самый краешек. Не исключено, что под крышкой сундука находятся денежки от последнего налета на артельные мастерские, откуда только одной мануфактуры было вывезено на двадцати подводах. Кирьян любил работать с размахом.

– Не подстава? – устроился Кирьян рядом.

– Не похоже. Про питерские дела много знает и ведет себя так, как жигану положено.

– Как мазу держит?

– За своих горой стоит и лишнего тоже не болтает.

– Смотри в оба, а то рога замочишь, – строго предупредил Кирьян.

– Ты думаешь, я не понимаю, – обиделся Фомич.

– Ладно, что там за дело он говорил? – живо поинтересовался Кирьян.

Костя, стараясь не упустить малейшей детали и тщательно скрывая личный интерес, поведал о плане Макара.

– Дерзко. Умно. Слышал я о Хряще. Что ж, это на него похоже, – задумчиво проговорил Кирьян, внимательно выслушав Фомича. – Так во сколько договорились встретиться?

– Часиков в девять.

– Отлично. Буду. А еще и Степана с собой захвачу. Ему тоже не терпится с залетной птахой познакомиться. Ну а теперь давай попрощаемся, видишь, барышня дожидается, – кивнул он в сторону кровати. – Тебя никто не видел?

– Ни одна живая душа, – уверил его Фомич.

– Хорошо, порожняк гонять не будем. Ты вот еще что на картишках залетного проверь. Жиганы питерские в картах большие мастера. Здесь его нутро до печенок высветится.

И, хлопнув Фомича на прощание по плечу, Кирьян задвинул за ним тяжелый засов.

Глава 3 Дяденька, прости салагу

Толкучка на Покровском бульваре уже три недели доставляла сыщикам неприятности. Месяц назад в рыночной суете был подстрелен молодой сотрудник уголовного розыска, узнавший среди торгашей своего сбежавшего клиента. Пуля, пробив легкое, прошла навылет. Парень еще добрых полсотни метров бежал за стрелявшим, пока не свалился без памяти. А несколько дней назад один старик продавал золотые кресты с изумрудами, числившиеся в описи Оружейной палаты Деда удалось взять, но допросить не получилось – в ту же ночь он был обнаружен в камере повешенным. Произошедшее можно было бы вполне списать на банальное самоубийство, если бы не одно обстоятельство: веревка, на которой висел старик, была довольно коротка, а ноги повешенного так высоко находились от пола, что старику следовало бы воспарить к самому потолку, чтобы затянуть петлю на горле.

Проку в этих толкучках Кравчук не видел. С каждым днем Москва превращалась в один сплошной базар. Рынки эти возникали стихийно, продавцы не боялись ни патрулей, ни налетчиков, ни облав. И если все же толкучку закрывали, то следующая возникала за соседним углом. Рынки напоминали живой организм, который обязан был заботиться не только о собственном развитии, но и о защите. А потому у каждого базарчика дежурили мальцы, которые мгновенно подавали сигнал о малейшей опасности. Толкучка тут же рассасывалась в течение одной минуты, как если бы ее не было вовсе.

На таких рынках можно было купить все: от малолетки, приехавшей на заработки откуда-нибудь из тамбовской глубинки, до ящика с гранатами. А потому сюда, как грифы на падаль, слетались жиганы со всех близлежащих губерний. Казалось, забрось невод – всех и вытянешь. Ан нет! Не так все просто, как выглядит на первый взгляд. Каким-то непостижимым образом жиганы узнавали о намечавшихся облавах и, словно тараканы, забивались по щелям.

И все-таки толкучку на Покровском бульваре удалось зацепить как следует. Кроме обыкновенных бродяг, набравшихся с полсотни, в сеть угодило разное пестрое жулье, состоявшее из форточников, голубятников, торбовщиков, щипачей. Кроме прочих пескарей, невод зацепил рыбку и посерьезнее. Обнаружились три матерых уркача, находящиеся в розыске.

Но настоящим сюрпризом стали шесть неуловимых жиганов, четверо из которых обретались в банде Кирьяна, а двое ходили под началом Степана.

Первый допрос ничего не дал. Блатные лишь злобно кривили рты или яростно уверяли в своей благонадежности. Придется набраться немного терпения. Если дела будут и дальше продолжаться в том же духе, то молодчиков следует отправить в расход без покаяния.

А остальных бродяг, не замешанных в серьезных делах, допросить как следует, загрузить в вагон да и высадить где-нибудь в тьмутаракани.

Кравчук собирался уже уходить, когда в комнату негромко постучали. Вошел Савелий Кондрашов. Как всегда, он был очень серьезен. Узкий лоб криво прорезали три глубокие морщины.

– Я по поводу облавы на Покровском бульваре, – нерешительно начал опер.

– Ну, – нетерпеливо поторопил Федор Степанович, укладывая бумаги в сейф.

– Там нам один тип странный попался… Бродяга. Говорит, что-то важное хочет сказать.

Кравчук посмотрел на часы.

– Не обмолвился, о чем хочет сказать?

– Говорит, о банде Кирьяна.

Это уже серьезно.

– Вот как? Ладно, давай забирай его из распределителя и веди сюда, но только галопом! У меня времени нет!

– А он уже здесь, – невозмутимо сообщил Савелий и, выглянув в коридор, громко произнес: – Прохор, заводи!

В комнату в сопровождении красноармейца вошел долговязый детина с мрачным взглядом. Ветхая одежда и слой грязи на лице свидетельствовали о том, что он принадлежит к многочисленному сословию «не помнящих родства». Но шапку он ломать не стал, вытянулся и достойно сказал:

– По делу я к тебе, господин начальник.

Федор Кравчук невольно усмехнулся:

– А сюда без дела никого не приводят. Что сказать хотел?

– Прежде я на царский сыск работал, – сообщил бродяга не без гордости. – Особо много не платили, но четвертную на выпивку всегда имел! А то, бывало, и на праздники пятерочку подкидывали. Ценило меня начальство. А теперь как-то разладилось все, – взгрустнулось детине.

– И за какие же такие заслуги тебя премировали? – Разговор получался интересный.

– Об уркаче Вальке Обухе слыхал? – спросил бродяга.

– Кто же о таком душегубе не слышал, сударь мой разлюбезный. В Подмосковье он целыми улицами вырезал!

– Верно, – согласился бродяга, – тридцать шесть загубленных душ на его совести, – и размашисто перекрестился. – Не будь меня, так его по сей день искали бы.

– Как же ты его вычислил?

– А-а, – довольно протянул тот, – здесь особая история. Он как-то на Хитровку заявился к мадам Трегубовой. Тогда она еще воровской мамой не была. Так… барышня на час Вот Валька Обух и сболтнул ей о своих геройствах, а она мне по старой дружбе. А я, не будь дурак, в сыск донес. Помню, начальник мне сто рублей дал и часы серебряные, – важно протянул бродяга.

– Много, – согласился Федор. – И куда же ты часы-то дел? – с интересом спросил он. Не приходилось ему встречать бродяг с часами.

– Пропил! – безнадежно рубанул тот рукой. – Целую неделю кутил, – в голосе звучали горделивые нотки. – Даже на общак малость кинул. Авось и меня когда-нибудь не позабудут.

– И как же тебя величать?

Бродяга покосился на красноармейца, застывшего чуть сбоку с непроницаемым лицом, и сообщил:

– Грош!

– Ах, вот как!

Действительно, Кравчуку попадалось дело некоего Гроша, завербованного участковым надзирателем.

– Слыхал, – помолчав, добавил Федор Кравчук.

В деле имелась даже небольшая фотография, на которой Грош был не в пример моложе.

– Было время, меня сам начальник к себе зазывал, – похвастался Грош. – Кофеи мы с ним пили, а бывало, что и водочки наливал.

– Оставьте нас наедине, – приказал Федор Кравчук. И, заметив нерешительность Савелия, добавил: – Все в порядке, я сам разберусь. Как же тебя сцапали-то, Грош? – спросил Кравчук, когда Савелий прикрыл за собой дверь.

– На толкучке попался, господин начальник. Наша артель там всегда собирается.

– Ты эти свои старорежимные замашки оставь, – погрозил пальцем Кравчук. – Господ мы всех повыбили да по заграницам растолкали. Называй меня гражданин начальник. Ясно?

– А чего не понять, – почти обиделся Грош, – мы с почтением…

– Ну так что там у тебя, выкладывай.

– Тут вчерась к мадам Трегубовой гости заходили из Питера Один такой плечистый, весовой, другой пожиже будет, но оба жиганы. Это точно! Тот, что постарше золотыми безделушками все сверкал. А такие вещички даже не у всякого весового встретишь.

– А про золотые вещи откуда знаешь? – небрежно поинтересовался Кравчук. – Он тебе тоже, что ли, показывал?

– Да разве я ему ровня? – слегка удивился Грош. – Он вон где! – уважительно поднял подбородок бродяга. – А я кто? Так… не помнящий родства. Только я за ними из-за угла наблюдал. А сильную вещь даже в самой темени рассмотреть можно, – уверил Грош. – Как пить дать, золото это было!

– С чего ты взял, что это гость мадам Трегубовой, может быть, залетный какой? – серьезно засомневался Кравчук. Грош сдержанно улыбнулся над наивностью начальника.

– Это какой же такой залетный в самую темь на Хитровку явится, да еще с такими вещицами! Обдерут его как липку. А вот если от мадам Трегубовой идет, тогда другое дело, – развел он руками, – это как ежели при нем охранная грамота была бы. За непочтение и голову могут оторвать.

– И что там дальше было? – все более втягивался в разговор Кравчук.

– Пока я там рядышком стоял, они о делах каких-то своих говорили… Кирьяна поминали… Я тут покумекал малость и думаю, что гости хотят дело какое-то крупное замутить, вот решили московских жиганов в долю взять.

– А Кирьян что?

– Без Кирьяна в Москве ни одно большое дело не обходится.

– Может, слышал, о чем говорили?

– Не разобрал, – выдохнул Грош, – как на духу говорю! А только вокруг питерского гостя Костя Фомич ужом вился. А он всегда там, где большими деньгами пахнет. И такого человека, как Кирьян, на безделицу звать бы не стали, – уверил Грош. – Не тот калибр!

– Хорошо, я тебя отпущу, – подумав, сказал Кравчук. – Потолкайся на Хитровке и поспрашивай как следует, что там гости надумали.

Грош скосил недобрый глаз на Федора.

– За такие расспросы, гражданин начальник, можно и без головы остаться. Ты бы меня не учил, что нужно делать. Я сам потолкаюсь среди своих, может, кто что сболтнет, авось где и сам чего услышу. А если что прознаю интересное, так сразу тебе дам знать.

Грош был понятен. Хитроват, конечно. Как же без того! Но склад ума у него авантюрный. Такие люди встречаются практически во всех сословиях. Шпионить за ближними для них такое же обыкновенное дело, как дышать.

– Сколько тебе платили в сыске? – по-деловому поинтересовался Кравчук.

– На выпивку хватало, да еще мог и барышень кренделями побаловать, – степенно протянул Грош.

– Денег я тебе дать не могу, – честно объявил Кравчук, – но паек будешь получать приличный.

Грош почесал затылок.

– Паек-то оно, конечно, подходяще, – без особой радости сообщил Грош, – только, бывало, мне и водочки наливали за особое старание.

– Водки не обещаю, – строго заметил Кравчук, – но самогона, может, налью.

– А больше мне и не надо. Благодарствую, – произнес босяк. Он чуть наклонил голову А потом вспомнил, что нынче во дворе не царские времена и все вокруг товарищи, достойно разогнулся.

– Кондрашов! – громко крикнул Кравчук. – Кондрашов! Да чтоб тебя!.. Да где тебя черти носят? – в сердцах добавил Кравчук, когда оперативник перешагнул порог. – Вот что, проводи этого… товарища до выхода и смотри, чтобы ему по шеям не надавали, а то у него вид не очень респектабельный.

– Какой? – часто заморгал Савелий.

– Одежда на нем старая: чего доброго, снова в каталажку запрут. – И уже когда Грош стоял на пороге, Кравчук неожиданно спросил: – А верно, что ты когда-то уркаганом был?

Грош застыл в дверях, а потом медленно повернул голову.

– Откуда тебе это известно, гражданин начальник?

– Чего это личико-то у тебя перекосилось? Уж не заболел ли ты часом?

– Кто тебе об этом напел?

– Никто, – честно ответил Кравчук, улыбнувшись, – это в твоем досье отмечено. А царские сыскари народ дотошный.

– Значит, надул меня сыскной надзиратель…

– Как же ты титул-то свой потерял?

– Хм… По молодости случилось, – чуть помявшись, заговорил, оправдываясь, бродяга, – я тогда на тобольской каторге срок тянул. До курева очень жадный был, а тут смотрю, на шконке кисет лежит, табачком по самую горловину набит. Я и шинканул из него малость на козью ножку, а тут один уркач заприметил и меня за руку сцапал при свидетелях. Думал, дупло забивать станут, ан нет, обошлось. Надавали по мордасам да отпустили восвояси. С тех пор я «не помнящий родства».

– А если уркачом себя объявишь?

– Прирежут, – просто констатировал босяк. – Такие вещи в нашем мире не забывают, – и, не прощаясь, притворил за собой дверь.

* * *

Васька Кот поставил две кружки пива на мокрый стол и торжественно объявил:

– Свежак! Я сюда часок назад забежал, опрокинул одну кружечку, так пиво словно живая вода по жилочкам пробежало.

Хрящ взял стеклянную кружку и посмотрел пиво на свет. Оно выглядело красивым, искрящимся. Сверху пышной горкой колыхалась белая пена. Ее полагалось сдуть. Вообще это был целый ритуал. Желательно пену сдуть с первого раза, на что был способен не каждый любитель. При этом нельзя было расплескать пиво. А клочья пены летели на многие метры, заляпывая столы и стулья.

Хрящ невольно улыбнулся, вспомнив о том, как однажды он с флотскими приятелями устроил соревнование по сдуванию пены. Тогда ему удалось выиграть сто рублей. В царское время это были очень большие деньги.

– Ты чего улыбаешься? – недоверчиво спросил Вася Кот, покосившись на напарника.

– Да так, – неопределенно пожал плечами Хрящ, улыбнувшись еще шире.

Он слегка наклонил кружку и резко, но совсем не сильно дунул. Пена слетела с края кружки и шлепнулась на дощатый пол.

– Ловко, – искренне позавидовал Васька Кот, – я так не могу, обязательно пиво пролью.

– Я тоже не сразу научился, – заметил Макар Хрящ, – прежде море пива выпил.

Как и предполагал Макар, от самых дверей мадам Трегубовой Фомич пустил по их следу дозорных. Обыкновенную пацанву, совершенно не различимую в полутьме и чрезвычайно подвижную – как стая вспугнутых воробьев, – попробуй тут уследи за ними! Московским жиганам ни к чему знать, где остановились питерские, не то время, чтобы доверять. Макар и раньше не любил незапланированных визитов, и уж тем более не хотелось, чтобы его тревожили сейчас.

От пацанов удалось избавиться, когда они вскочили в проезжавшую мимо пролетку. Макар сунул трешку извозчику, и тот, окрыленный неожиданным наваром, заставил бежать лошадку вскачь, методично опуская на ее широкую спину кнут.

У Боброва переулка Хрящ сошел. Через два квартала находилась его квартира. Внимательно осмотрелся – вокруг никого. От пацанов удалось оторваться, но поблизости могли быть люди и посерьезнее. Он покружил по переулкам и, окончательно убедившись в отсутствии «хвоста», затопал к дому.

Хрящ взял воблу, постучал о край стола. Рыба заметно помягчела. Хрящ вытащил из кармана часы, щелкнул крышкой и посмотрел на циферблат. До назначенной встречи оставалось минут тридцать. Спрятав часы, он поймал взгляд двух мужчин, сидящих за соседним столиком.

По виду обыкновенные щипачи, золотую игрушку они срисовали мгновенно. Как бы невзначай Хрящ распахнул жилетку, под которой предупреждающе торчала рукоять нагана. Парни все поняли и больше в его сторону не смотрели. Пивко попивал человек весовой, и его лучше не тревожить.

Хрящу нравилось обладать золотыми вещами. Они как будто были созданы для его пальцев, да и сам он невольно ощущал себя значительнее и намного сильнее. И уже не однажды ловил на себе завистливые взгляды окружающих.

– Я тебя предупредить хочу, лишнего там не вздумай болтать. Это мое дело.

Васька Кот обиделся:

– Да я и так нем как рыба.

Хрящ одним глотком допил пиво и поставил кружку на стол.

– Пошли, нечего рассиживаться. Дела торопят, – и поднялся из-за стола.

Из-за столика у самых дверей несколько торопливее, чем следовало бы, отставив в сторонку недопитые кружки, поднялись четыре человека. По виду стопроцентные жиганы, уж слишком щеголевато одеты.

– Тех людей у двери видишь? – негромко спросил Макар.

– Ну?

– Будь осторожен, у меня такое впечатление, что это по нашу душу…

Хрящ незаметно вытащил наган из-за пояса и, стряхнув рыбью чешую с газеты, прикрыл ею ствол.

У выхода из пивной их уже ждали. Неторопливо взяли в коробочку, отрезая возможные пути отступления. Действия отработанные, правильные. На лицах самодовольные улыбки, эти залетные фраера представлялись блатным легкой добычей. Чувствовалось, что для них это даже не приключение, подобные вещи они проделывали неоднократно, а потому инстинкт самосохранения молчал.

– Дорогу, – стиснув зубы, произнес Хрящ.

– Это мы с почтением, – произнес тот, что стоял напротив, сверкнув золотой фиксой, – только ты свои часики оставь, те самые, которыми в пивнушке сверкал. Парень ты, видать, фартовый, другие себе надыбаешь, а мне они во-от так нужны, – рубанул он себя ладонью по горлу, – уж слишком часто на свидания к барышням опаздываю. А они народ очень ранимый, обижаются.

Жиган сделал небольшой шажок вперед и резко выбросил руку. Холодным предостерегающим лучом блеснуло лезвие финки.

– А ну, пучеглазый, – прошипел жиган, – наковыряй нам капустки.

И одновременно, будто бы по команде, двинулись навстречу остальные, стараясь оттеснить Кота с Хрящом в закуток двора.

Газета выпала из ладони Макара и упала в грязь.

– Стоять, суки позорные! – негромко, но твердо произнес питерский.

В грудь фиксатому смотрел ствол нагана. Макар слегка надавил на курок, и барабан, как бы неохотно, чуток сдвинулся. Фиксатый проглотил подступивший к горлу спазм.

– Ну, ты… это… – пробормотал он.

– А теперь, салаги, просите у дяденьки прощения.

Барабан повернулся еще чуть-чуть.

– Ну, пошалили мы, браток, с кем не бывает… Не признали своего, – виновато зашепелявил фиксатый.

– Крыса тебе браток, – брезгливо выдавил Хрящ, – а для тебя я дяденька. Живо проси прощения! Считаю до трех… Раз!..

Барабан повернулся еще на самую малость. Именно в этом месте на шептало нагана установлен фиксатор, чтобы иметь возможность как следует прицелиться в предполагаемую мишень. А дальше достаточно всего лишь крохотного усилия, чтобы выпустить из ствола пулю.

– Дяденька… прости… не будем, – прошепелявил ошарашенный блатной.

– Салагу забыл, – негромко, но жестко напомнил Макар Хрящ.

– Дяденька… прости салагу, – выдавил из себя фиксатый.

– А теперь пошел отсюда, и чтобы я тебя не видел! – чуть повел стволом Хрящ.

Жиганы, попрятав финки, уважительно разомкнулись. Отступил и фиксатый, увязнув лакированными туфлями в осенней грязи. Обернувшись, Макар поймал его яростный, уничтожающий взгляд. Каким-то шестым чувством он осознал, что это не последняя их встреча.

Завернув за угол, Макар махнул рукой извозчику.

– На Хитровку! – небрежно бросил Хрящ, развалившись на сиденье.

– На Хитровку? – призадумался извозчик, почесав кнутовищем кудлатый затылок. – Неспокойно там нынче, – сдержанно сообщил он, – вы бы, господа, добавили полтину за беспокойство.

– Три рубля сверху! – великодушно пообещал Хрящ.

– Три рубля?! – возликовал извозчик. – Да за такие деньги я вас хоть в ад отвезу!

– А вот это кого-нибудь другого, – со смешком заметил Макар.

Пролетка остановилась на площади, расшугав пацанов, покуривающих махорку на перевернутых ящиках.

Дозор не дремал!

Тотчас от их группы отделился самый расторопный и стремглав пустился по улице.

В окнах заведения мадам Трегубовой ярко полыхал свет. Здание было заметно издалека, как огромный корабль, светящийся в мрачном и неуютном море праздничной иллюминацией. В соседнем доме над крыльцом висел красный фонарь, у которого, попыхивая папироской, стояла молодая женщина.

Макар невольно задержал взгляд на ее открытых ногах. Странно, что он не разглядел это заведение в прошлый раз.

Женщина, вмиг заметив интерес, расценила его по-своему.

– Что же ты, морячок, мимо проходишь, я много за удовольствие не возьму.

– Откуда же ты, барышня, знаешь, что я моряк? – невольно удивился Макар, чуть приостановившись.

– А походка у тебя матросская, – улыбнувшись, сказала женщина. – Я когда в Питере жила, то на вашего брата насмотрелась предостаточно.

Ее улыбка сделалась еще шире. Очевидно, на нее ласковым прибоем накатила волна воспоминаний.

– Значит, мы с тобой земляки.

– Если удовольствия не хочешь, тогда, может быть, даму папироской угостишь, – попросила женщина, – я ведь последнюю докуриваю.

– Это можно, – мгновенно откликнулся Макар, сделав в сторону женщины пару шагов, и, открыв портсигар, предложил: – Смелее черпай, не обеднею!

Женщина уверенно вытащила три штуки.

– Это не тебя ли у мадам Трегубовой дожидаются? – негромко спросила проститутка.

– А что? – насторожился Хрящ.

– Уж слишком привечают, будь осторожен.

– Спасибо тебе, землячка, – улыбнулся Хрящ.

И, подмигнув, затопал к дому мадам Трегубовой.

Дверь отворилась в тот самый момент, когда Хрящ взошел на крыльцо.

– А вот и питерский, – раздался голос Фомича. Войдя в комнату, Хрящ увидел шесть человек, сидящих за столом.

В центре стола возвышался штоф с самогонкой. На огромной чугунной сковороде жареная картошка, на большом блюде крупные куски жареной курицы, малосольные огурчики, селедочка…

– Будьте здоровы, – кивнул с порога Хрящ.

– Привет… Здорово… – нестройно поздоровались присутствующие.

Два стула оказались свободными – приготовили для гостей, и Хрящ уверенно сел на один из них. Рядом, уверенно придвинув стул, устроился Васька Кот.

– Так, значит, ты и есть питерский Хрящ? – спросил шатен лет тридцати.

По костюму из великолепной темно-серой шерсти он запросто сошел бы за крупного нэпмана, заявившегося на Хитровку для остроты ощущений. Выдавал его взгляд – острый и одновременно властный. Так мог смотреть только человек, привыкший каждый миг играть в «русскую рулетку», для которого риск обыкновенное дело. На жилете приметная для жигана деталь – толстая золотая цепь. Будь он рангом пониже, приперли бы его бродяги где-нибудь в темном тупичке да содрали бы всю эту красоту. Но за столом сидел хозяин, и едва ли не килограммовая цепь служила неким знаком отличия.

– Он самый, – сдержанно кивнул Макар. – А ты, похоже, Кирьян?

Жиган расплылся в довольной улыбке.

– Верно, вижу, что слава моя до самого Питера докатилась. А вот Степан, – показал он на крепкого парня с глубокими залысинами. – Ну что, давай выпьем за знакомство. – Широкая крепкая ладонь уверенно ухватила штоф за высокое горлышко. Макар увидел на коротких пальцах золотые перстни. Особенно выделялся один – с крупным бриллиантом. – Самогонку-то признаешь?

– Пью все, что горит! – усмехнулся Хрящ.

– А-а, значит, наш человек, – наполнил Кирьян стаканчики.

Хрящ посмотрел на Степана. На жигане был дорогой темно-синий костюм. Рубашка казалась неестественно белой, а вот на манжетах, чуть выглядывавших из рукавов, виднелись пятна.

Дружно чокнулись, разливая водку из переполненных стаканов.

– А хорошо прошла, – выдохнул Макар, проглотив, – словно вода.

– Я тоже о твоих подвигах наслышан, Хрящ, – отплатил монетой вежливости Кирьян. – Слышал, ты камушками приторговываешь. Уступил бы мне какие-нибудь брюлики, уж больно баба моя их обожает.

– Отчего ж не помочь хорошему человеку? Только у меня с собой товара стоящего нет.

– Ладно, тогда в другой раз перетрем. А ты молодец, – разлил еще по одной Кирьян, – сумел отыскать тропинку к сокровищам. Может, заправляли бы на пару, я сбытчиков хороших знаю, которые за камешки хорошие деньги дадут.

Макар сделал вид, что задумался:

– Хорошо, я подумаю над твоим предложением. Только вот мне в Питер дорога пока заказана.

– Что так? Чекисты лютуют? – испытующе глянул Кирьян.

– А где ж они не лютуют? – усмехнулся Хрящ. – Сегодня в «Известиях» написали, чекисты сразу восемь человек к стенке поставили. Докатились… Теперь даже за стыренный кошелек лоб зеленкой мажут! Нет, здесь мне поспокойнее. В Москве меня мало кто знает.

– Значит, с легавыми не поладил? – будто бы посочувствовал Кирьян.

– Скажем, что так, – глухо отозвался Макар.

– Ну давай еще по одной, а то в горле сухота одна Чтобы все легавые передохли!

– Хороший тост, – хохотнул Костя Фомич.

– Присоединяюсь, – улыбнулся Макар.

– А я ведь некоторых питерских знаю, – неспешно произнес Кирьян, глядя в глаза Макару.

Хрящ улыбнулся. Взяв хрустящий огурчик, сказал:

– Кого, например?

– Егорку Винта. Слыхал о таком?

– Мы с Егоркой когда-то вместе по одному делу работали, – сказал Макар и, убрав улыбку с лица, сообщил: – Только закрыли его, Егорку-то…

– Когда?

– Еще неделю назад закрыли.

– Как же это так?

– Сам виноват, – махнул Макар Хрящ рукой, – слишком самоуверенный стал. А наше дело ротозейства не прощает. Вскрыл он одну хату, а там вместо профессора чекист оказался.

– Ходил слушок, что это подстава была.

Макар задумался.

– Не думаю. Хотя кто знает… Что-то слишком часто стали происходить непонятные вещи.

– А ты «по бездорожью не чешешь»? – вдруг громко спросил Степан.

Он сидел на противоположном конце стола, и Хрящ, слегка нахмурившись, повернулся в его сторону.

– О чем ты?

– Ты сказал, что из Питера от легавых ушел, а мы тут о тебе провода натянули, и знаешь, что нам поведали?

– Ну? – посуровел Макар Хрящ.

– С Виталькой Рыжим ты не поладил. Тесно вам стало в одной банде…

Хрящ посмотрел на жигана и восторженно воскликнул:

– Вам это сорока, что ли, на хвосте принесла? Я едва в Москве объявился, а уже знают! – И, понизив голос, продолжал: – А они вам не сказали, что почти все жиганы со мной пошли? Кто у Рыжего остался?.. Матвей Безрукий, Чума да Василек Фиксатый.

– Ну, чего ты кипятишься? – примирительно произнес Кирьян. – Спросить, что ли, нельзя.

Лицо у Кирьяна было идеально выбрито, сейчас оно лоснилось от обильного пота. Хрящ, стиснув зубы, смотрел прямо в глаза московского жигана.

– Я так понял, что мне здесь не доверяют. Если так, я разворачиваюсь и ухожу. Найду других компаньонов.

Кирьян усмехнулся:

– Таких, как мы, не найдешь. У любых против нас кишка тонка будет.

– Вы все Рыжего вспомнили, а ведь он еще в пацанах ходил, когда я уже жиганом был.

– Ну что ты кипятишься, – слегка приобнял Макара Кирьян, – давай выпьем мировую. Эй, Елизавета! Почему у тебя штоф пустой?! – сурово спросил жиган. – Не видишь, что ли, гости заскучали.

Мадам Трегубова напоминала юлу. Она без конца находилась в движении. То убирала пустую посуду, то подносила новые угощения.

– Угощайтесь, гости дорогие, – выставила она на стол маринованные грибы. – Только для вас. А вот и самогон, как раз такой, какой ты любишь, Кирюша, – плутовато стрельнула глазками мадам Трегубова.

Жиган хлопнул женщину по пышному заду и громко произнес:

– Ну, Костя! Ну, змей! Такую барышню отхватил! Все при ней! Знаешь, я ее у тебя отобью.

Обижаться не полагалось, и Фомич захохотал вместе со всеми. Если таким образом пошутил бы кто-то другой, а не Кирьян, то подобную шутку Костя наверняка не оценил бы. И тихий вечерок за штофом водки мог бы перерасти в нешуточную поножовщину.

– Мне тут Фомич рассказал о твоих замыслах. План интересный, – согласился Кирьян, наколов на вилку сразу несколько грибочков. – Только ты о главном не сказал.

– О чем же?

– Какую долю себе хочешь оставить?

– Поровну.

– Хм… Мы тут с жиганами посоветовались… Ну ты пойми нас правильно, питерский, только чтобы без обид, – прижал ладонь к груди Кирьян. Взгляд его сделался жестковатым. – Где налет будет? В Москве! Кто в нем будет участвовать? Опять же московские жиганы… Кто пролетки доставать будет? Опять наше дело.

– За мной машины, – напомнил Хрящ.

– Автомобили, конечно, хорошо, но это не главное, сам пойми, – миролюбиво протянул Кирьян.

– И что же ты предлагаешь? – посуровел Макар Хрящ.

– Я предлагаю то, что между жиганами всегда заведено было. – Кирьян немного помолчал, а потом со значением добавил: – По-братски разделить.

Васька Кот насупился:

– Это как же?

– Самое трудное дело на меня ляжет… Мне с жиганами переговорить придется, каждого копейкой заинтересовать. Кому охота просто так под пули башку подставлять? А потом, там ведь золотишко, камушки всякие будут… Верно я говорю?

– Да.

– У меня верные люди есть, которые сразу скупят все. Честно говоря, питерский, я вообще не вижу, что ты можешь принять в этом деле участие, – неожиданно расхохотался Кирьян. И, заметив, как напряглось лицо Макара, примирительно сказал: – Ну, ладно, ладно… пошутил я. Твоя наколка, значит, и доля твоя на кону. Но не обессудь, на половину не рассчитывай.

– И сколько же ты мне намерен отвалить? – как можно безразличнее спросил Макар.

– Из уважения к тебе и ко всем питерским жиганам… двадцать процентов.

Макар отрицательно покачал головой:

– Пойми меня правильно, Кирьян, не могу я согласиться. Что я жиганам своим скажу? Не поймут они меня.

– Ну что мы с тобой торгуемся, как на базаре? Не мешочники ведь! Ладно, так и быть, тридцать процентов, добро?

– Хорошо, – не без сомнения отвечал Хрящ.

– Настоящего жигана за версту видно, – буркнул со своего места Степан.

– Мне ведь у вас в Питере приходилось бывать, – произнес негромко Кирьян, – у меня кореш там задушевный живет… Фрол Копыто, не слыхал о таком?

– Какой он из себя? – серьезно спросил Макар.

– Высокий такой парень, с пышной черной шевелюрой, кулачища с арбуз! Треснет по башке – убьет!

На секунду Макар Хрящ призадумался, а потом уверенно ответил:

– Я в Питере почти всех блатных знаю, но о жигане с таким погонялом не слышал!

Кирьян вдруг весело расхохотался, хлопнул по-приятельски Макара по плечу и признался:

– Пошутил я. Нет такого Фрола Копыто в Питере!

Жиганы, сидящие за столом, сдержанно засмеялись.

Неожиданно в дверь постучали замысловатой дробью.

Мадам Трегубова приникла к окну и отступила с довольной улыбкой.

– Это Макей!

– Пусть заходит, – распорядился Кирьян, – теперь он тоже жиган.

Елизавета Михайловна отомкнула дверь, и, стуча каблуками, в комнату вошел высокий парень.

– Всем мое здрасьте! Какая почтенная публика, не каждый день такое собрание увидишь! Какое событие отмечаем? Взяли кассу и теперь подсчитываем бабки?

Кирьян показал взглядом в сторону Макара и сказал:

– Здесь у нас гость питерский… Дело предлагает.

– Вот как. А меня в дело возьмете?

Макару показалось, что совсем недавно он уже слышал этот шепелявый басок. Он обернулся и увидел того самого жигана, с которым столкнулся на выходе из пивнушки. Глаза их встретились.

Парень сверкнул золотой фиксой и гнусно прошепелявил насмешливым баском:

– Уж не этот ли хмырь за столом ваш гость?

Хрящ поднялся, его рука невольно скользнула к карману, в котором лежал револьвер.

– Не меня ли ты хмырем назвал… гусь лапчатый!

За столом повисло напряженное молчание. Взгляды всех присутствующих застыли на яростных лицах обоих жиганов. Кирьян отложил в сторону вилку и она стукнувшись о край фарфоровой тарелки, издала зловещий звук.

– Что за напряги такие? О чем базар?!

– Все очень просто, Кирьян, – зло улыбнулся Макар. – Просто этот малец со своими приятелями думал нас пощипать около пивной. А мы ему зубы показали.

Кирьян широко улыбнулся:

– Это на него похоже. Хорошая смена растет. Только давайте поставим на этом крест, жиганы, раз и навсегда. Пожмите друг другу руки!

Не без усилия Макар сдержанно улыбнулся. Будто бы отведав добрый пуд кислятины, заулыбался и Макей.

Макар вышел из-за стола и сделал ленивый шажок навстречу. Макей также не торопился, всем своим видом давая понять, что если бы не воля Кирьяна, так видел бы он в гробу всех питерских жиганов.

Рукопожатие у Макея оказалось неприятно вяленьким. Так же несильно тиснул его ладонь и Макар.

– Ну, вот и славно. Давай глотку погорчим, чтобы впредь подобного не случилось. Эй, Елизавета, где ты там? – по-хозяйски подал голос Кирьян. – Совсем ты про гостей забыла. Давай еще один штоф, только неси со своим фирменным! – наказал пахан.

– Сейчас, сейчас, мои дорогие, – засуетилась женщина.

– А вот это тебе за жранину, Лизонька, – Кирьян высыпал на стол горсть серебряных монет.

Похоже, что Кирьян был склонен к широким жестам. Макар обратил внимание, что даже половины этих денег хватило бы на то, чтобы шикарно посидеть в «Астории», даже если бы целый вечер пришлось черпать ложками красную икру.

Выпили горько. Закусили сладко.

Макей сидел рядом и вяло ковырялся в тарелке.

– А ты молодец, не сдрейфил, – сдержанно похвалил он.

– На том стоим, – отвечал Макар.

Грибочки у мадам Трегубовой оказались хороши, и он не заметил, как съел почти всю тарелку.

– А может, стирки раскинем? – предложил Костя Фомич, обращаясь к Макару. – Про тебя легенды ходят, что ты в картах мастак.

Макар Хрящ довольно заулыбался:

– Можешь проверить.

– А вот у меня и картишки имеются, – радостно встрепенулся Макей. – Давай сядем сюда, – показал он на соседний стол, на котором ничего, кроме коробка спичек, не было.

– С превеликим удовольствием, – произнес Макар и сел к столу – Эх, сколько же я за этим столом башлей надыбал, и не сосчитать! – мечтательно произнес он.

Макей вытащил из кармана колоду карт и небрежно бросил ее на стол, скользнув по гладкой поверхности, она рассыпалась неровным веером.

– Что же ты нашего гостя обижаешь, – укорил его Кирьян, – вот вам колода карт.

И он, положив нераспечатанную колоду на край стола, легким движением подтолкнул ее к Макару.

За столом настороженно затихли, ожидая реакции питерского. Хрящ слегка нахмурился:

– Вы жиганы путевые, спору нет! Только ведь и я не лыком шит.

И Хрящ выложил на стол точно такую же нераспечатанную колоду.

– Думаешь, что моя крапленая? – пожал плечами Кирьян. – А ведь ты нам не доверяешь, питерский, верно я говорю?

– Я вам доверяю, – произнес, как отрубил, Макар Хрящ, – а только я вам не туз колыванский. И потом, что же питерские жиганы обо мне подумают, если я вам в прах продуюсь Скажут, приехал в Москву, проигрался до штанов! А я своим авторитетом дорожу. Давайте так, жиганы, сделаем, сначала моей колодой сыграем, а потом вашей перекинемся. Лады?

– Договорились, – поймал взгляд Кирьяна Макей. Он уверенно надорвал пачку и вытряхнул из нее новехонькие глянцевые карты. – Значит, Питер против Москвы? Посмотрим, кто кого. Итак, господа, можете делать ставки, – высоким голосом прокричал Макей. – Так, во что играем, питерский, в свару, буру? А может, в преферанс?

Макар невольно улыбнулся. Еще одна проверочка. Без умения играть в карты жиганом никогда не стать. И чем выше мастерство, тем весомее авторитет.

– Мне без разницы, – равнодушно произнес он, наблюдая за ловкими пальцами Макея, без остановки тасующими карты, – можно в свару, можно и в буру. А если желаешь, так давай в фараона перекинемся, в стос, в трынку, в горку, можно в квинтет.

За столом одобрительно загудели.

– А ты и вправду, видно, неплохой игрок, – похвалил Макей. – Я таких игр и не слышал. Ха-ха-ха! Только выбор всегда за гостем остается.

– Тогда давай в свару! – предложил Макей.

– Не возражаю.

Размешивал Макей профессионально. Карты ручейком перебегали из одной руки в другую, стелились на столе в длинную дорожку и вновь собирались воедино.

– Снимай, – положил колоду на стол Макей.

Макар приподнял часть карт и отложил их в сторону.

Макей собрал стирки вновь и сказал небрежно:

– Ну, Хрящ, почем играем?

– А на «хрящ любви», кто кого посадит, – отрезал Макар.

За столом сдержанно захихикали, игра обещала быть интересной.

– А у тебя хрящ любовный-то не переломится? – усмехнулся Макей.

– Не переживай, жиган, – успокоил его Макар, – все будет путем, он у меня железный. А если сомневаешься, так можешь пощупать.

– А ты, однако, остер, – сдержанно оценил Макей.

– Это ты верно сказал, могу так обрить, что вообще без хряща останешься. Девок щекотать нечем будет.

Рассмеялся даже Степан, все это время сурово молчавший. Прыснула и мадам Трегубова, стыдливо махнув ладошками.

Макей насупился. Шутка ему не понравилась.

– Давай зажигалку против зажигалки, – неожиданно предложил Макей, положив на стол изящную зажигалку. Или, может, у питерских духу не хватает?

– А давай, – согласился Хрящ и положил на стол свою золотую зажигалку. – Мы, питерские, народ богатый, даже золотым пометом гадим! – весело произнес Хрящ.

И вновь за столом дружно загоготали. Взгляды всех присутствующих остановились на зажигалке, оценивая тонкую ювелирную работу.

– Ну что, питерский, прощайся со своей игрушкой. Ты рассказывал, что князь Юсупов от нее прикуривал, а теперь московский жиган Макей ею пользоваться будет! – серьезно заметил Костя Фомич.

– Как бы ему без своей не остаться! – усмехнулся Макар Хрящ, зорко наблюдая за быстрыми руками Макея, и, когда карты были разложены, поднял.

Крестовая масть!

Питерский обернулся. За его спиной слащаво улыбался худенький жиган. Это Хрящу не понравилось. Маяки подавал, падла!

– Сколько даешь? – спросил Макей, спрятав в ладонях карты.

– Деньги сегодня не в чести, – заметил веско Макар Хрящ, сощурившись. – Вот тебе еще одна вещица, – он снял с пальца перстень с бриллиантом. – Только если выше давать будешь, золотишко нужно выкладывать.

– А ты, питерский, парень не промах, на золотишко решил меня раскрутить. Только нас этим не возьмешь, – положил Макей на стол десять золотых монет царской чеканки. – Годится?

– Вполне, – удовлетворенно кивнул Макар.

Лицо у Макея оставалось спокойным, а вот пальцы слегка подрагивали. К чему бы это, если карта у него убойная?

– Вскрываешь или дальше идешь? – как можно беззаботнее спросил Макей.

Макар достал из кармана золотой портсигар, полюбовался искрящимися бриллиантами на крышке, потом распахнул его и, вытащив папиросы, рассовал их по карманам.

– Для меня курево дороже золота. Забиваю и дальше под тебя хожу.

Жиганы уважительно загудели. Игра раскручивалась по-крупному.

– Ты, питерский, здесь у нас весь свой цветняк оставишь, – заметил Кирьян.

– Рыжье – дело наживное. Сегодня нет, а завтра целый воз наберем, – философски заключил Макар.

Макей наморщил лоб, задумавшись.

– Видно, придется мне раскошеливаться. Не думал, что дело так повернется. – И, повернувшись к Трегубовой, сказал: – Лиза, сегодня утром я тебе браслетик золотой принес с камушками и серьги, давай их сюда.

– Да ты что, родненький, – запротестовала Елизавета Михайловна, – я их уже в дело пустила!

– Давай, давай, – замахал руками Макей, – неужели хочешь без постоянного клиента остаться? Я ведь могу вещицы и в другое место отнести.

Мадам Трегубова повздыхала и пошла в соседнюю комнату. Вернулась через минуту. В руках она держала золотой браслет тонкой работы в виде нескольких сплетенных змеек и серьги с темно-зелеными изумрудами.

– На сколько же они потянут? – невольно вырвалось у Макара Хряща.

– На сколько потянут, не ведаю, но если их на уши нацепить, так они точно мочки оторвут, – заметил Макей. – Ты что думаешь, питерский, у тебя одного, что ли, красивые вещички водятся? Нам тоже кое-что перепадает!

– Откуда же у тебя такая красота? – не сумел сдержать восхищения Макар Хрящ.

– Откуда, спрашиваешь? У фрейлины одной за буханку хлеба выменял, – с усмешкой отвечал Макей. – Ну, так как, на банк сгодится?

– Самое то, – удовлетворенно отвечал Макар, разглядывая изумруды. – Да что там фрейлина!.. Такие вещи незазорно самой императрице носить! Как сорву банк, будет в чем моей крале на малинах щеголять, – произнес жиган.

В ответ одобрительно захохотали, сполна оценив шутку.

– Чем ответишь, питерский? Только взаймы по ходу игры не даем, у нас правило такое! – серьезно обронил Кирьян.

– Хорошее правило, – согласился Макар. – У нас в Питере такой же закон. Если денег нет, лучше за стол не садись. Ну и раскрутили же вы меня, московские жиганы, – засокрушался Макар. – Хотел я эту вещичку на крайняк оставить, да, видно, не судьба. – Он сунул руку в карман и вытащил золотые часы. – Этот брегет бо-о-олыних денег стоит, одних бриллиантов здесь дюжина!

Жиганы зачарованно смотрели на часы. Некоторые из них впервые видели такую роскошь, и им просто не верилось, что подобные вещи могут находиться в обыкновенном потертом кармане. Такие дивные штуковины принято хранить в семи кованых сундуках, под многими замками. И стеречь их следует днем и ночью с оружием в руках. И опять-таки будь всегда готов к тому, что найдется умелец, который непременно захочет отомкнуть сказочный ларчик.

А питерец – лихой жиган, вот так запросто выложил дорогую игрушку на карточный кон, как если бы это был всего-навсего просверленный гривенник. На форс его поступок не потянет – слишком велик риск! А значит, он нисколько не сомневался в собственном выигрыше. Хотя… так может играть и человек, обожающий риск.

– Банком давишь? – сумел наконец оторвать заблестевшие глаза от золотой вещицы Макей.

– Нет, я вскрываю, – произнес Макар, не отрывая взгляда от пальцев Макея, и небрежно швырнул карты на стол: – Двадцать шесть… масть крестовая!

Будь Макар менее искушенным, то, возможно, не обратил бы внимания на движение пальцев Макея. Но когда половину жизни проводишь за карточным столом, то знаешь, что скрещенные ладони не к добру (в замке можно спрятать карту, а из раскрытого рукава легко вытянуть явку). Да и мизинец у Макея, как у опытного каталы, был с длинным ногтем. На такой в середине прошлого века шулера надевали серебряный колпачок, опасаясь сломать. Отросший ноготь требует особого ухода – его старательно обрабатывают надфилем и тщательно ровняют. А иной хозяин заботится о хитиновом отростке не меньше, чем о собственном состоянии. Длинным ногтем удобно пропихивать в недра рукава лишнюю карту, а из складок одежды легко выковырять бубнового туза.

– Руки на стол! – вскочил со своего места Макар. – Ты меня что, за фраера захарчеванного принимаешь, обушок гнойный?!

– Ты чего возбухаешь! – ощерился разъяренный не на шутку Макей. – Язык прикуси, ты не у себя в Питере.

– Ты мне тут фуфло не толкай! Что у тебя в правом рукаве?! Явка гнилая!

Макей злобно оскалился, показав золотые зубы. Он что-то хотел произнести, но Макар, ухватив его за кисть, вытряхнул из рукава припрятанную карту.

Шестерка крестей, совершив пируэт, скользнула на стол рубашкой вниз.

– А это что, хрен, что ли? – бросил карту в лицо Макею питерский жиган. – У нас за такие дела в Питере на перышко поднимают. Да и не только у нас.

Макей поднялся. Их разделял всего лишь какой-то метр.

– А мы, московские жиганы, неблагодарным гостям бабье исподнее натягиваем. Ну что встали, жиганы, – прикрикнул Макей, – расстегай ширинки!

– Урою, – побледнев, отступил на шаг Макар, – вернусь с питерцами, всех урою!

Рядом за столом сидел Васька Кот. В обеих руках по ножу. Вот кто просто так не помрет. Застыв изваянием, он дожидался только хрипастого окрика Хряща, чтобы бесенком прыгнуть на Макея. Фиксатый умрет первым. Но прежде чем тот свалится на пол, Васька успеет поковыряться перышком в его ливере.

Макар увидел Елизавету Михайловну, застывшую у комода. Рот ее был потешно приоткрыт, в руке дрожал графин с коньяком.

Баба понесет убытки!

В комнате повисла тишина. Гнетущая. Предгрозовая. Макар заметил, как двое жиганов, стоящие во главе стола, значительно переглянулись, двое других, молодые, едва вылупившиеся из шкетов, злорадно залыбились. Для них Хрящ был всего лишь залетный фраер, упакованный по самую макушку, такого и пощипать-то не грех!

Жиганы дожидались лишь удалого посвиста Кирьяна, чтобы гуртом навалиться на гостя и, подмяв его под себя, обобрать до исподнего, а потом вытереть об него ноги.

Вот тогда ему уже вовек не подняться!

– Марш по углам! – неожиданно раздался суровый голос Кирьяна. – Вы что меня перед гостем позорите?! Что обо мне питерские подумают! Нам еще работать с ними не раз придется. А ты, Макей, на что пошел? Сам знаешь, что за такое бывает…

– Кирьян, ну тут такое дело, – виновато произнес Макей, – как-то все закрутилось. Проверить надо было…

Теперь он напоминал обыкновенного дворового щенка, на которого тявкнул матерый пес. И если бы у Макея был хвост, то от страха он непременно поджал бы его.

– Если руки кривые, то нечего за карты садиться, – произнес, как отрезал, Кирьян. – Базар закончен, высыпали все на улицу! – приказал жиган. – У нас с питерским серьезный разговор будет. – И, строго посмотрев на замешкавшегося Фомича, добавил: – А ты чего, Константин, трешься? Я же сказал, что у нас дело серьезное. Пойди к Клавке, развейся, она баба старательная, успокоит так, как надо. А Лизонька в обиде не будет, так ведь? – приобнял Кирьян Елизавету Михайловну за талию.

– Вот охальник, – шутейно попыталась вырваться мадам Трегубова, но по горящим глазам было заметно, что ласка была ей приятна.

Фомич враз потускнел, но перечить Кирьяну не посмел. Калибр мелковат. Натянул кепку на глаза и, ссутулившись, вышел. Вряд ли он посмел бы возразить, даже если бы Кирьян всерьез положил глаз на Елизавету Михайловну.

– А ты вот что, – попридержал Кирьян у самых дверей Макея, – деньги питерскому оставь.

Макей нахмурился, но послушно выгреб из кармана золотые монеты и положил их на край стола.

– Здесь все? – строго спросил Кирьян.

– Да, – глухо произнес Макей, стараясь не смотреть на атамана.

– А теперь иди.

Дверь захлопнулась громче, чем следовало бы.

– Ты уж извини, – примирительно сказал Кирьян. – За такое дело надо на ножи ставить. Но мы тебя все-таки решили проверить. Вот Макей и перегнул слегка.

– Ладно уж, – неохотно буркнул Хрящ.

– Зато теперь будет знать свое место, – заметил Кирьян, подливая коньячок питерскому. – А то в последнее время хвост начал поднимать не по делу. А потом, как мне в Питер заявляться, если мы нашего гостя обидим, – хитро улыбнулся Кирьян.

Брать деньги Макар не торопился, выпил коньяку, поморщившись, и закусил ветчиной. А потом лениво, как и следовало поступать в таком случае, сгреб деньги в карман, оставив на столе три золотых кругляша.

– Вот что, Лизонька, давай нам на стол чего-нибудь эдакого. Пожирней да повкусней! Угощаю!

– А ты, питерский, не скупой, – уважительно протянул Кирьян, – люблю таких!

– Только ведь деньгами я тоже не люблю бросаться, они счет любят, – напомнил Макар Хрящ. – Расчет после будет, когда банк возьмем.

– Молодец, – вновь похвалил Кирьян, – умеешь копейки считать.

– Деньги-то не мои, – произнес Хрящ, – а общаковские, жиганы питерские отстегнули. Я их вернуть должен после дела.

Макар в присутствии Кирьяна и Степана чувствовал себя свободно. Серьезные и предсказуемые люди, чего никак нельзя ожидать от молодых жиганов. Еще не обтесанные, мало битые… Но ничего, жизнь расставит все на свои места.

– Ты кого из питерских возьмешь? – спросил Степан.

Невысокий, необыкновенно крепкий, Степан напоминал циркового атлета, находящегося на отдыхе. Движения его были плавными и ленивыми, словно парень берег силу для предстоящего выступления.

– Решил никого не брать, – отрицательно покачал Макар головой и, посмотрев на Ваську Кота, безмолвно поглощавшего заливную рыбу, добавил: – Вот разве что Кота! Но мы с ним всегда в паре. Лучше его во всем Питере никто замки не откроет. А потом, чего делиться? Самим хавать охота, – заметил морячок, широко улыбнувшись.

– Это ты верно заметил, – согласился Кирьян. – А что с деньгами будешь делать, придумал?

Макар Хрящ тщательно прожевал соленый огурчик, а потом, ненадолго задумавшись, ответил:

– Есть кое-какие мысли… Не держать же мне вечно мешок с деньгами под кроватью. У меня кое-какие тропинки за границу отлажены. Вот туда я золотишко и переправлю. Сейчас там царские червонцы в ходу. На них вот так жить можно, – чиркнул он себя по горлу большим пальцем. И уже тише, придавая тем самым собственным словам еще большую значимость, проговорил: – Если хочешь, могу и тебе помочь. Много не возьму.

Кирьян понимающе закивал:

– Нужда будет, обращусь.

Появилась Елизавета, разрумянивавшаяся и оживленная. Макар заметил, что она даже поменяла прежнее платье на более откровенное. К чему бы это? Платье было коротким, с глубоким вырезом на груди. Теперь уже совершенно не обязательно было вытягивать голову, чтобы оценить ее прелести. А грудь оставалась по-девичьи великолепной и грозилась выпорхнуть из тесной материи на желанную свободу.

– Вот, это для особо почетных гостей, – сияла хозяюшка, как начищенный пятак, торжественно водружая на стол блюдо с паюсной икрой.

– А раньше чего не выставила? – лукаво улыбнулся Кирьян.

– А зачем? – удивилась Елизавета Михайловна. – Сожрут ведь и не оценят. Сами они все худющие, а жрут в три горла. И все ненасытные!

Она отошла в сторонку и, проходя, будто невзначай коснулась ладонью плеча Макара. Хрящ почувствовал, как по его телу пробежал ток. Невольно он посмотрел ей вслед – платье колыхалось из стороны в сторону, выгодно выделяя при каждом шаге крутые бедра.

Будь у него побольше времени, можно было бы заняться этой спелой птахой и где-нибудь в темном уголке пощипать ее перышки.

– А с вами сколько человек будет? – небрежно поинтересовался Макар.

Кирьян внимательно посмотрел на жигана, намазавшего на ломтик белого хлеба икры.

– А чего ты вдруг забеспокоился? Боишься, что без доли останешься? – усмехнулся Кирьян.

– Тут другое, – важно заявил Макар, – люди должны быть проверенные. Я свою шкуру не хочу подставлять понапрасну.

– А у меня непроверенных нет, – негромко заметил Кирьян.

– Я предлагаю встретиться еще раз. В ближайшее время я должен получить план здания, и при следующей встрече я вам передам его. Обсудим все в деталях.

– Дельное предложение, – согласился Кирьян, посмотрев на Степана, – тогда и определимся, когда начать. Может, ты и место присмотрел?

– На Ходынке блатхата имеется крепкая, – веско произнес Макар. – Мы с питерскими все время в ней останавливаемся, когда в Москве бываем.

– Место хорошее, – согласился Степан, – уголовка там редко шарит. У меня у самого там малина. А какие там девочки! – поцеловал он сложенные в щепоть пальцы. – Есть там одна – под два метра ростом. Говорит, что канкан в «Мулен Руж» танцевала. А на какой улице? – вдруг неожиданно спросил Степан.

Пальцы Макара чуть дрогнули, на белую скатерть упал небольшой зернистый комок. Хрящ невольно чертыхнулся. Подцепил кончиком ножа упавшую икру и, презрев брезгливость, размазал ее по куску масла.

– А хрен его знает! – поднял он ясные глаза на Степана. – Улиц-то я не запоминаю. А потом, я никогда там один не появляюсь. Куда меня везут, туда и ладно. Но где-то ближе к реке. Это верняк!

– Адрес когда сможешь сказать?

– Завтра и скажу.

– Перед делом посидим, еще раз обмозгуем, что к чему. Только давай, питерский, так с тобой договоримся, – сунул ложку в икру Кирьян, – жранина с тебя. Видно, что ты парень везучий, всегда при деньгах. А у нас в последнее время фарта нет. Чтобы закусочка была хорошая, выпивка, ну и все такое.

Макар усмехнулся:

– Боюсь, на такую ораву у меня деньжищ не хватит.

– Это ты брось! С головы до ног в золоте ходишь, а медяков на выпивку не имеешь? Ты вот что сделай, Хрящ, заложи свои безделушки Елизавете Михайловне, а она тебе за них хорошие деньги отвалит.

– И сколько же ты мне дашь за них, Елизавета? – по-деловому поинтересовался Макар Хрящ.

В глазах мадам Трегубовой вспыхнул алчный огонек.

Макар вытащил портсигар, повертел его в руках. Крохотные бриллианты засверкали многими огнями. Жиган достал папироску, постучал ею о стол и, смяв, сунул в уголок рта.

– Десять тысяч золотом!

– О! Хорошие деньги, – кивнул Кирьян, – не думал, что ты такая щедрая.

Макар Хрящ упрятал портсигар глубоко в карман и, усмехнувшись, произнес, скривив губы:

– Маловато будет! Здесь одних только камешков на пятьдесят тысяч золотом наберется. Вот если есть такие деньги, без базара отдам.

– А может, поторгуемся?

– Мадам, при всей моей симпатии к вам хочу заметить, что мы не на толкучке. Я вам не фунт дыма предлагаю.

– Ладно, жиганы, – поднялся из-за стола Кирьян – Все решили. Завтра ждем. А ты, Лиза, посмотри, есть ли кто за дверьми.

– Как же это вы так сразу, – почти обиделась мадам Трегубова, – и не посидели-то толком.

– На киче сидеть будем, – весело отозвался Кирьян. – А сейчас дела у меня кое-какие есть.

Лиза, шаркнув задвижкой, открыла дверь. С улицы в тепло комнаты дохнула прохлада, и лампадка, тускло горевшая в углу, плеснула красным сиянием, осветив потемневшее от времени чело божницы.

– Нет там никого, все тихо. На углу стоят трое, но это твои… тебя дожидаются.

Кирьян кивнул и вышел.

– Куда это он? – постарался Макар спрятать неудовольствие. – Только о деле начали говорить.

Степан неожиданно улыбнулся, показав крепкие ровные зубы:

– Не удивляйся. Барышня у него завелась, не отказывать же себе в удовольствии. Я тоже пойду, – обронил, поднимаясь, Степан. – А ты молодец, питерский, ловко ты Макея выставил. Он ведь у нас мастер на карточные фокусы. А ты его, как гнилой орех, раскусил. Аж треск по комнате пошел, – восторженно произнес он и, хохотнув, вышел из дома.

Не то от выпитого самогона, не то действительно в Елизавете Михайловне произошли какие-то существенные изменения, но Макар почувствовал необыкновенное влечение к ней.

– Ты это… На улице побудь пока, – негромко посоветовал Хрящ Коту, – у меня к мадам разговор имеется.

Васька Кот лишь усмехнулся уголком рта и, не сказав ни слова, вышел. Жиган уверенно подошел к Елизавете Михайловне и, ухватив ее за плечи, проговорил:

– А правда, что мамки в борделях – самые жаркие женщины на свете?

– А ты проверь, – негромко, но с некоторым вызовом отвечала Трегубова, прижавшись в ответ к морячку.

Руки Макара сползли ниже. Ладони обхватили узкую гибкую спину, а пальцы, отыскав застежки, стали уверенно расстегивать пуговицы на платье. Жиган почувствовал, как Елизавета Михайловна слегка обмякла в его руках и издала негромкий тягучий стон.

– А ты охальник!

– А мы, моряки, все такие, – улыбнулся Макар, ощущая, что женщина слабеет.

– Ты бы свет потушил, не ровен час, еще кто-нибудь в окно посмотрит, – взмолилась Елизавета.

Макар Хрящ слегка отстранился и повернул выключатель. Комната погрузилась в полумрак, только в самом углу продолжала тлеть лампадка, а Богородица с каким-то затаенным укором наблюдала за действиями жигана.

Макар посмотрел в окно. На улице мелькнула длинная сгорбленная тень. Неприятно, однако. Еще минуту он всматривался в темноту, пытаясь разгадать видение. Никого. Только у противоположного дома, прислонившись плечом к стене, стоял одинокий бродяга. Потоптавшись малость, он закинул на плечо тощую котомку и побрел в глубину Хитровки.

Глава 4 В уголовке без перемен

Прошло уже десять дней, а новый начальник уголовного розыска не объявлялся. Кравчук дважды отправлял посыльного с секретной депешей, но ответ, озадачив его вконец, был твердым: «Ждите!» Самое неприятное было в том, что бандиты активизировались и не далее как на прошлой неделе преступники взломали вещевой склад, с которого вывезли около десяти тонн драповой материи.

Удар был ощутимым.

Отыскались немногие очевидцы, которые рассказывали, что тюки были загружены на подводы. Но самым вызывающим был тот факт, что налетчики были в кожаных чекистских тужурках, поверх которых болтались кобуры с маузерами. И всякий, кто встречался на пути, невольно сворачивал в сторону, опасаясь накликать на себя беду. Налетчикам удалось благополучно миновать заставы и раствориться где-то на окраине.

А три дня назад в Мытищах был совершен налет на поезд, в котором ехало не менее полусотни нэпманов. Господ раздели до исподнего и высадили из поезда. К этой безрадостной картине добавлялось еще то обстоятельство, что едва ли не каждую ночь в Москве гремели перестрелки, а грабеж в темных переулках стал обычным делом.

В «Московской правде» были опубликованы списки расстрелянных бандитов, и первым в них значился бывший хозяин Хитровки уркаган Горыныч. Его близкая подруга мадам Трегубова содержала около Хитровского рынка притон и, по оперативным данным, занималась скупкой краденого. Но вот подобраться к ней не представлялось возможным. Мадам была необыкновенно осторожна и любую хитрость распознавала за версту. Но что совершенно точно, на Хитровке она была одной из ключевых фигур и была посвящена во многие планы жиганов. После удачных налетов они собирались у мадам Трегубовой отметить фарт. Очень заманчиво было бы накрыть их всех скопом, но беспризорная шпана, что окружала Хитровку тремя плотными кордонами, мгновенно предупреждала жиганов о малейшей опасности.

Кравчук вздохнул и посмотрел на часы. Время – полночь.

Его шофер Кузьмич, грузный мужик с одутловатым лицом, пару раз как бы невзначай заглядывал в приоткрытую дверь кабинета и степенно, заложив руки за спину, проходил дальше по коридору. До работы в уголовном розыске он служил в кремлевском гараже и не однажды говаривал, что времени в тот период у него было куда больше, чем сейчас.

Кравчук лишь хмыкал на хмурое выражение лица шофера, но домой не спешил. А собственно, куда? Без женщины квартира казалась стылой. Два года назад он сошелся с одной барышней и даже прожил с ней несколько месяцев. Но, что удивительно, уже на второй день после расставания в нем проснулись холостяцкие привычки, и он уже запросто, не заботясь о чистоте и позабыв прежнее воспитание, мог протопать в грязных башмаках по коврам и стряхнуть пепел в фарфоровую чашку.

В последнее время он частенько добирался до дома на служебной машине и с тоской думал о том, а сохранится ли за ним подобная привилегия, когда наконец объявится новый начальник. В сущности, обижаться не стоит, машина прикреплена к должности, и ничего страшного не будет, если он станет трястись в трамвае, как и прежде.

– Кузьмич! – громко крикнул Кравчук и, когда в проеме появился изрядно поредевший чуб водителя, весело распорядился: – Запрягай своего железного коня, выезжаем.

Шофер не сумел сдержать радости.

– А он уже давно у меня под седлом стоит, – улыбаясь, отреагировал он на шутку. – Седока дожидается.

Несмотря на капризный характер, Кузьмич знал толк в машинах и, кроме того, обладал почти болезненной страстью к чистоте, пятнышки пыли на лобовом стекле он воспринимал едва ли не как личное оскорбление. Даже ковры на сиденья постелил. Где он их, интересно, раздобыл? Да видно, у буржуев экспроприировал!

Кравчук жил в Пыжевском переулке в квартире бывшего фабриканта. Прежний жилец так торопился расстаться со Страной Советов, что, съезжая за границу, не успел распродать даже мебель. А потому тратиться на посуду Кравчуку не пришлось. Заслуженный чайник, который он протаскал за собой едва ли не всю Гражданскую, пришлось за ненадобностью зашвырнуть на помойку.

До Пыжевского Кузьмич докатил быстро, торопился мужик. Супружеский долг такая же святая обязанность, как и служебный.

Федор задрал голову. Окна квартиры встретили его неприятной темнотой. Он пошарил в карманах и вытащил ключи.

Тень он заметил сразу, как только подошел к подъезду. Крадучись, она наползла на входную дверь и застыла. Кравчук понимал, что у него не оставалось времени, чтобы дотянуться до револьвера, и единственное, что он успеет, так это в последнем мгновении рассмотреть лицо своего убийцы.

– Стоять! – проговорил Кравчук, не оборачиваясь. – Еще одно движение, и я вышибу тебе мозги.

– А ты бы сначала свой наган из кобуры-то вытащил, прежде чем пугать. – И уже доброжелательно, почти смеясь, подошедший проговорил: – А ведь ты меня не признал, Федор Степаныч. Похоже, что испугался.

Кравчук повернулся. Перед ним, выпрямившись во весь свой немалый рост, стоял Егор Грош и неприятно усмехался.

– Ты чего пришел? – зло поинтересовался Кравчук.

– Ты вот на меня сердишься, гражданин начальник, а ведь я к тебе по делу. Рискую, можно сказать. Если меня кто из жиганов случайно увидит, так перышком до смерти защекочет. Вот так-то!

– Отойдем в тень, – распорядился Кравчук, понимая, что так оно и есть в действительности. А потом, Грош не явился бы просто так. И когда тень плотно укрыла их лица, коротко спросил: – Ну, что там у тебя?

– На Хитровку опять питерские приходили. Неспроста! Видать, дело какое-то крупное затевается.

– С чего ты взял? – усомнился Кравчук. – Мало ли какой сброд у вас там собирается.

Грош отрицательно покачал головой:

– Туда сброд не пускают, гражданин начальник! Настоящие жиганы подошли!

– И сколько их было?

– Не считал, но много! А потом Кирьян со Степаном объявились, а эти просто так и пальцем не пошевелят. Значит, прибыльное дело намечается.

– Как зовут питерского, знаешь?

– Как звать, не знаю, а только он весовой и с нашими жиганами на равных держится. А вчера у мадам Трегубовой пьянку устроили, и он с Лизой царскими червонцами расплачивался.

– Богатый, – согласился Кравчук.

– Не то слово, – протянул бродяга, – наши-то жиганы не любят деньжатами разбрасываться. Скуповаты! А этот широту натуры показал. Может, у них в Питере так заведено? Так вот, к следующей встрече питерский обещал поляну сытую накрыть. – И со скрытой завистью добавил: – Для него деньги, что шелуха от семечек.

– Где они соберутся, знаешь?

Бродяга отрицательно покачал головой:

– Нет.

– А может, у Трегубовой?

– Ну ты, гражданин начальник, наших жиганов за лохов, что ли, держишь! Где же такое видано, чтобы на одном и том же месте второй раз встречаться, да еще по важному делу.

Кравчук молча согласился, а потом спросил:

– Как мне отыскать твоего питерского?

Грош широко улыбнулся.

– Не надо тебе его искать Выследил я его! – победно произнес бродяга. – Он недалеко от Сухаревки проживает.

– Четвертной заработать хочешь? – спросил Федор Кравчук, понимая, что остаток ночи безнадежно пропал.

Бродяга недоверчиво покосился на Федора.

– Кто же не хочет?

– Поехали сейчас туда! – потянул он за рукав хитрованца.

– Э-э! – неожиданно запротестовал бродяга. – Да ты, начальник, и впрямь ополоумел! Куда в такую темень тащиться? Того и гляди, ненароком кирпичом по затылку огреют.

– Держи четвертной, – вытащил деньги из кармана Федор Кравчук.

– Ну и настырный ты, господин начальник, – укорил бродяга, – от тебя просто так не отделаешься, – не без досады сунул он в карман деньги – Ладно уж, пойдем! Эй, извозчик! – крикнул он проезжавшей мимо пролетке. И, вскочив в нее, произнес: – Ты, милейший, давай до Сухаревки нас подвези, да чтоб все в лучшем виде было. Мы господа богатые, – выразительно покосился он на Кравчука, – за скорость целковый сверху накинем!

Извозчик был детина лет сорока и в широком поношенном армяке напоминал медведя, взобравшегося на козлы.

– Если вы, господа, ко мне со всем уважением, так и я к вам с пониманием. – И, рубанув кнутом воздух, воскликнул: – Эх, пошла, залетная!

Вороной конь нервно дернулся от хозяйской «ласки» и усердно забарабанил коваными копытами по булыжной мостовой.

– Что-то, братец, рожа у тебя разбойная, – поддел извозчика бродяга.

– Это вы, господа, в точку, – не стал отпираться тот. – На царской каторге семь лет просидел… Но-о, пошла, родимая! – взлетел в воздух кнут.

– И за какие же подвиги тебя в Сибирь определили? – вмешался Кравчук.

Извозчик чуть обернулся, и Федор увидел тяжелый взгляд из-под косматых бровей.

– А чего тут темнить, если господа с пониманием, – неожиданно ласково пропел детина. – Разбой! – И уже обстоятельнее, безо всякого раскаяния в голосе продолжил: – Наше-то село на трех больших дорогах выросло. Народ в нем разный останавливался, и часто богатый. И как же постояльца топориком не огреть, если у него «катеньки» изо всех карманов торчат? – искренне удивился извозчик.

– Тоже верно, – натянуто согласился бродяга, покосившись на Федора. – А как же ты в городе-то оказался?

– А как вышел с каторги, домой вернулся… Мамка-то моя померла… Делать мне в селе нечего было. А все односельчане меня за шального принимали. Я отцовский дом продал, купил лошадку да в город подался, – сообщил извозчик. – Вот теперь хоть какой-то приработок имеется!

За разговорами до Сухаревки доехали быстро. В одном месте резвая лошадка едва не затоптала кота, а уже у самой башни извозчик едва не сшиб бродягу, нежданно вынырнувшего из темной подворотни. Обругал его матерно и так же лихо погнал пролетку дальше.

– Ты бы, голубчик, вон у того здания остановился, – тоном знатного вельможи распорядился бродяга. Ощущение было такое, что он полжизни прокатался в пролетках.

– Это мы с превеликим удовольствием, – отозвался извозчик и, натянув вожжи, прикрикнул: – А ну стоять, родимая!

– Сменил бы ты ремесло, братец. С такой физиономией, как у тебя, только головы господам откручивать.

– Отвернешь вам, – незатейливо хмыкнул детина, – у твоего товарища-то из-под куртки вон какой пистоль торчит. Тут и самому без головы остаться можно. – И, получив обещанный гривенник, проговорил: – Вы бы, господа, не очень шалили-то Нынче за всякие шалости в расход пускают.

– Уж постараемся, – серьезно пообещал извозчику Кравчук.

– А он тебя за жигана принял, – уважительно протянул Грош. – У тебя, Федор Степаныч, в роду часом никого из каторжников не было? – с интересом взглянул хитрованец на начальника.

– Не припомню… А я вот тоже не подозревал, что в тебе столько барства может быть! Как ты с извозчиком разговаривал… Уж не согрешила ли часом твоя матушка с каким-нибудь удалым помещиком?

Шутку бродяга воспринял очень серьезно, похлопал глазами, почесал затылок. Невесело хмыкнул, нелепо скривив губы:

– Я ведь и сам так частенько думаю, господин начальник. Если не так, тогда откуда у меня ума палата? Ну да ладно, чего душу-то травить. Пойдем покажу, где питерский засел. Крыльцо видишь? – показал бродяга на угол дома с большим парадным входом.

– Ну, – неопределенно протянул Кравчук.

– А ты не морщись и за свихнутого меня не принимай. Прежде здесь князья жили, а теперь все кому не лень. А в трех квартирах и вовсе бордели. Так вот, питерский на четвертом этаже живет. Ты глянь туда, – кивнул он наверх. – Третье окно справа видишь?

– Так. Занавеска на нем светлая.

– Верно. Вот здесь и проживает питерский жиган.

Федор Кравчук с интересом посмотрел на окно. На миг его посетила бесшабашная мысль: а что, если подняться в квартиру и, потрясая наганом, спровадить залетного на Петровку.

Заприметив блеснувшее в глазах Кравчука озорство, бродяга строго предупредил:

– Ты бы глупости из башки повыбрасывал! Не справиться тебе с ним в одиночку, он настоящей породы! Жиган, одним словом. Я таких за свою жизнь только двоих и встречал.

– Это кто же еще-то один?

– Знамо дело – Кирьян! Ты бы не горячился, неизвестно, сколько их там.

Последний довод выглядел разумным.

Несколько минут Кравчук всматривался в тускло-желтое окно, нервно раскуривая папиросу. А потом, отшвырнув ее, проговорил:

– Ладно, пойдем отсюда, чего напрасно светиться.

Отходя от дома, Кравчук бросил прощальный взгляд на окна четвертого этажа. Оконный проем был темен, похоже, что хозяин квартиры отправился на боковую. Но неожиданно занавеска слегка дрогнула. Кравчук застыл. Или все-таки показалось? Постояв немного, Кравчук пошел дальше, но, даже отойдя на значительное расстояние, он не мог избавиться от ощущения, что его спину сверлит пара внимательных глаз.

Терпеть не могу сквозняков…

До Сухаревой башни Макар добирался кружным путем, на перекладных, сначала трамваем, потом дважды поменял извозчика. Когда входил в подъезд, то обратил внимание на нищего, безмолвно сидящего на углу здания. Все бы ничего, вот только взгляд у того был шальной и заинтересованный. Нищебродам полагалось, пряча глаза, смиренно выпрашивать милостыню и, упоминая Христа, взывать к человеческой жалости, но этот смотрел дерзко, словно каждому из прохожих угрожал кистенем.

Его профиль показался Хрящу знакомым. И когда он хотел подойти поближе, чтобы рассеять возникшее подозрение, то нищий сгреб со дна шляпы горсточку мелочи, небрежно сунул ее в карман и, неожиданно бодро поднявшись, поспешно затопал в проходной двор. Хрящ метнулся следом, но высокая сгорбленная фигура мгновенно растворилась, будто бы укуталась в сумерки.

Неприятное чувство не позволяло расслабиться. Не помог даже стакан водки, который он жахнул, едва переступив порог. Веселый хмель вытеснил накопленное напряжение, заставил слегка расслабиться, но беспокойство не ушло, оно лишь затаилось, чтобы с чувством отрезвления вновь замутить голову.

Именно это неосознанное чувство подтолкнуло его подойти к окну. Макар слегка отодвинул занавеску и посмотрел на мостовую.

На краю тротуара, как раз напротив дома, стояли два человека, с интересом поглядывающие на верхние этажи. В одном из них, высоком и слегка сутулом, Макару показалось, он узнал нищего, которого встречал прежде. Если бы было не так темно, то можно было бы рассмотреть их лица!

Может, все-таки случайные прохожие?

Повернувшись, они быстро зашагали прочь и скоро скрылись из виду.

Хрящ закурил, пыхнул дымком. Надо рассуждать трезво. Не иначе как Кирьян выследил. Даром, что ли, в прошлый раз их целая стая пацанов провожала! Мальчишки – народ легкий, малоприметный, за ними всеми не уследишь. Запрыгнули на задок пролетки и доехали до самого конца. Не доверяет ему Кирьян, подстраховаться захотел. Это на него похоже.

Квартиру нужно менять. Пусть втемную поиграет, тогда шансы сравняются.

Макар долго не мог уснуть, одолеваемый многочисленными думами, а потом, под самое утро, глубоко забылся, будто провалился в бездну.

Сон был тяжелым и очень вязким. Снилась война. Рядом раздавались громкие голоса, затем что-то тяжело ухнуло, и Макара придавила какая-то неподъемная тяжесть.

Макар понял, что его контузило. Сил, чтобы пошевелиться, не оставалось. Над ним склонился германец и, злобно хмыкнув, произнес на чистейшем русском:

– А ну поднимайся, паскуда! Допрыгался, тварь гребаная!

Восторга по поводу его блестящего русского Макар не испытал, он вновь сделал попытку подняться, но почувствовал неимоверную боль в плечах, и все тот же голос с поучительной интонацией продолжал:

– Не так шибко, дядя, мы ведь тебе можем и руки вывернуть!

Макар открыл глаза. Прямо перед ним стоял парень лет тридцати и весело размахивал наганом. Немного в стороне стоял еще один, помладше, в руках маузер. Неприятное обстоятельство, но ствол маузера был направлен прямехонько в середину лба Макара. А на его спине, уткнув колено в шею, куражился молодой дурень пудов эдак на восемь. Четвертый, несколько похлипче, выкручивал руку. А в прихожей, будто бы в память о недавнем артобстреле, валялась выкорчеванная дверь.

– О, как дрыхнул! – восхищенно протянул тот, что стоял поближе. – Даже не слышал, как мы дверь ломали. Крепок сон у нашего господина, как говорится, и пушками не разбудишь.

Теперь Макар понимал, что бродяга у его подъезда объявился не случайно. Его выследили! Именно он маячил у заведения мадам Трегубовой. Наверно, он проник в хату и подмешал в бутылку с водкой какую-нибудь гадость. Если это не так, тогда откуда такой кошмарный сон?

Стоило только на минуту расслабиться!

– Кирьян этого не одобрит! – зло проговорил Макар. – У нас с ним дела.

Все дружно захохотали, рассмеялся даже детина, расположившийся на его спине И его огромная туша, сотрясаясь, заставляла вздрагивать Хряща до самых кишок.

– Кирьян, говоришь, не одобрит, – отсмеявшись наконец, проговорил первый. Всмотревшись, Макар узнал в нем ночного гостя, того самого, что стоял вместе с бродягой под окнами. – Вот ты нас к нему и проводишь, – жестко проговорил парень. – Нам бы хотелось с ним потолковать. – Хрящ попробовал встать, но почувствовал, как крепкие руки перекрыли тут же дыхание. – Но-но!.. Марусев, если что, дави его под корень.

– Не оплошаю! Рыпается, сучий хвост, – враждебно проговорил гигант, изгибая Макара в дугу И уже со строгостью, в которой чувствовалась нешуточная угроза, обронил: – Еще дернешься, надвое обломаю.

Судя по захвату, так оно и произойдет. Не иначе как этот мужик французской борьбой баловался.

– Кто вы? – прохрипел Макар Хрящ, не сводя взгляда с русоволосого парня. Лицо обыкновенное, с крохотными веснушками на переносице. Он напоминал деревенского озорника ловеласа, перетаскавшего на батюшкин сеновал половину девок села.

– Мы из Московского уголовного розыска. И знаем о тебе все Ты питерский жиган, приехал в Москву неделю назад. – Макар хотел возразить, но почувствовал, что мощные руки мгновенно придавили горло.

– Сказано, не дергаться.

А русоволосый беспристрастно продолжал:

– Дважды ты встречался с московскими жиганами у мадам Трегубовой. Не будем терять время, допрос проведем прямо здесь. Итак, первый вопрос: что ты собираешься здесь делать? Предупреждаю тебя, я очень суровый человек и не терплю, когда меня обманывают…

Где-то под матрацем лежал его наган. До него не дотянуться, зато русоволосый реальный, вот он, на расстоянии вытянутой руки. И похоже, что шутить не собирается. Не однажды уркачей находили расстрелянными прямо на московских улочках. И кто тут разберет, что произошло на самом деле – вооруженное сопротивление или у оперативника было дурное настроение.

– Чем вы докажете, что из уголовки? – спросил Макар.

– Тебе и доказательства нужны, – хмыкнул русоволосый. Но, выдержав паузу, извлек из кармана удостоверение и, раскрыв его, спросил: – Грамотный?

– Не переживай, разберусь.

– Тогда читай! – поднес он к глазам.

– Хм… Федор Кравчук, значит?

– Верно, – произнес белобрысый, убирая удостоверение. – Так ты будешь говорить, падла жиганская? У нас ведь с такими, как ты, разговор короткий!

От ствола маузера пахло кислятиной. А ведь убьют!

– Мне нужно поговорить с тобой без свидетелей, – произнес Хрящ.

На мгновение русоволосый смешался, а потом уверенно отвечал:

– От товарищей у меня секретов нет.

– Ну что ж, – проговорил Макар, понимая, что иного выхода не существует. – Вы, кажется, ждете новое начальство?

Русоволосый заметно нахмурился. С минуту он молчал, видно, собираясь с мыслями, а потом процедил сквозь зубы, пыхнув в лицо Макару яростной злобой:

– Верно… И до вас новость докатилась! Новый начальник шутить не станет, сразу всех к стенке поставит.

Макар Хрящ чуть приподнял голову и увидел на столе свой наган. Наверное, вытащили из-под подушки во время сна И надо же было так отключиться! А может быть, в водку что-то подмешали? Недаром же там этот нищий вертелся.

Русоволосый поймал направленный взгляд и поднял наган.

– Револьвер-то свой в порядке держишь, даже на боевом взводе, уж не нас ли ты поджидал?

– Депешу от товарища Дзержинского получил? – не стал отвечать на вопрос задержанный.

Кравчук задумался вновь:

– Однако ты много знаешь, как я посмотрю. Предположим, и что с того?

– Я и есть ваш начальник… Игнат Трофимович Сарычев. Вопросы есть?

В комнате повисла неловкая пауза. Сотрудник, устроившийся на его спине, не иначе как от большого смущения, принялся выкручивать ему руку.

– Ну какого хрена руку-то ломать?! – закричал Хрящ. – Слезешь, я тебе по шее накостыляю.

Детина не отпустил, но хватка его сделалась значительно слабее.

Федор Кравчук с недоумением посматривал на питерского жигана. На начальство тот не тянул, это точно! Даже руки, сплошь в наколках, выдавали в нем воровскую личность. Что всерьез смущало Кравчука, так это прямой немигающий взгляд, который, казалось, был нацелен в самую душу.

– Чем ты можешь доказать, что ты товарищ Сарычев? – после некоторого раздумья спросил Кравчук.

– Федор Кравчук, значит… Мой заместитель. Вот так встреча у нас получилась… а только твое удостоверение можно считать недействительным… Фотографию на дату налепили! Ну кто же так делает?!

Кравчук открыл документ и с удивлением обнаружил, что задержанный оказался прав. Прояви постовой побольше принципиальности, с такой корочкой Кравчук не сумел бы попасть даже на собственную работу. Странно, что он не замечал этого раньше. А у питерского жигана глаз наметанный.

– Да слезь ты с меня наконец! – не на шутку обозлился задержанный. – Все кости раздавишь!

Кравчук слегка кивнул, и детина устроился рядом на табурете, готовый в любую секунду вновь навалиться многопудовым телом.

Хрящ присел на край кровати, крепко потер шею, а потом, указав рукой на пиджак, небрежно перекинутый через спинку стула, попросил детину:

– Дай сюда пиджачок.

Гигант неохотно поднялся и, взяв пиджак, протянул его Хрящу. Тот пощупал пальцами подкладку, довольно хмыкнул, а потом, чуть надорвав ее, вытащил небольшое картонное удостоверение и аккуратно положил его на стол.

– Читай!

Кравчук взял картонку с показной осторожностью, словно опасался, что она способна воспламениться в его ладонях. Раскрыл. В правом верхнем углу помещалась небольшая фотография, на которой нетрудно было узнать питерского жигана, на ней – фиолетовая гербовая печать. А в центре на трех строчках уместилось «Начальник уголовного розыска г. Москвы Игнат Трофимович Сарычев». А ниже размашистая подпись наркома внутренних дел Ф. Э. Дзержинского.

Дождались, значит…

Кравчук растерянно вернул документ. Он знал, что в такие моменты на его лице появляется глупейшая улыбка, а сам он напоминает гимназиста, застигнутого строгим директором в туалете во время курения. Ну, в конце концов, не каждый день приходится таким вот образом знакомиться со своим новым начальством!

Между тем Сарычев с улыбкой посмотрел на детину, который съежился под взглядом начальника, и спросил:

– Где же ты так руки-то научился выкручивать?

– В цирке, – прогудел атлет, чуток смелея, – французской борьбой занимался.

– Коля у нас с самим Заикиным боролся, – сказал молодой оперативник, стоявший позади Кравчука. – Сорок пять минут против него продержался.

Игнат Сарычев с интересом оценил фигуру атлета – чего там Заикин! – такими руками можно запросто свернуть шею самому Поддубному.

– Ладно, раз так дело обернулось, считайте нашу встречу первым оперативным совещанием. Не буду вдаваться в детали… расскажу как-нибудь потом, но если я появился Москве как жиган, значит, так было нужно. Я действительно встречался на Хитровке с Кирьяном и Степаном. Мне удалось заинтересовать их ограблением банка, и завтра мы должны встретиться и обсудить кое-какие детали. Встреча должна состояться на нашей территории, где-нибудь на хазе, и чтобы у бандитов и малейшего подозрения не было, что это подстава. У вас есть какие-нибудь предложения?

– Есть три блатхаты, – сдержанно подал голос Федор Кравчук. Он до сих пор не смог в полной мере осознать превращение питерского жигана в товарища Сарычева. – Малинщицы в них – наши люди.

– Не подходит! – неожиданно резко обрубил Сарычев. – Хаза должна быть совершенно не засвеченной. Если таковой нет, тогда ее следует подготовить, и сделать все это нужно будет в течение ближайших суток. Подобрать малинщика, который не должен вызывать подозрение. В соседних комнатах нужно будет разместить оперативников. Желательно, чтобы малина была организована на средних этажах, тогда в этом случае мы имеем возможность занять верхние и нижние этажи и блокировать преступников. Все должно быть проделано очень тонко, чтобы комар носа не подточил. У жиганов необыкновенное чутье на опасность, любую фальшь они раскусят мгновенно. Будьте осторожны с беспризорниками, если те заметят что-то неладное, то тут же передадут жиганам. Прошу соблюдать строжайшую конспиративность. Кравчук, отвечаешь головой.

– Сделаем все в лучшем виде, – убежденно заверил его Кравчук. – Люди со мной надежные, молчать будут как могила. Хату тоже найдем.

– От меня к вам придет человек и передаст инструкции. Им нужно подчиняться беспрекословно.

– А как мы его узнаем?

Сарычев сунул руку в карман. Извлек из него бубнового туза и небрежно порвал Одну половинку протянул Кравчуку.

– Мой человек придет со второй половиной. Где вас найти, он знает. А сейчас быстро, без лишней суеты на улицу. И не забудьте сказать дворнику, чтобы вставил дверь. Я терпеть не могу сквозняков, у меня от них насморк.

* * *

– И что ты обо всем этом думаешь? – спросил Степан, посмотрев на Кирьяна, сидящего напротив.

Кирьян Курахин взял стакан с самогоном и выпил его в три огромных глотка, горько поморщившись. Он не опохмелялся, а священнодействовал, а потому следовало запастись терпением. Отыскав хмурым взглядом буженину, он взял ломтик и нехотя закусил.

– Ты о чем? – наконец спросил Кирьян.

Степан усмехнулся. Кирьян любил разыгрывать из себя простака. В этом лицедействе ему не было равных. Он производил впечатление обыкновенного сельского увальня, впервые оказавшегося на городской ярмарке. Глаза большие, ошалелые, словно бы от множества соблазнов: и пряников можно накупить целый куль, и девку понравившуюся сосватать. Вот только беда – слишком уж батюшка суров, может не одобрить.

Жиганы, впервые видевшие Кирьяна, испытывали заметное разочарование. Облик простоватого детины никак не вязался с историями о разухабистом молодце с большой дороги. Лишь пообщавшись накоротке, они в полной мере могли оценить масштаб его личности: расчетлив, дальновиден, необыкновенно дерзок и в то же время очень осторожен. Кирьян взял от своих мятежных предков-каторжников все самое ценное, что полезно было в его опасном промысле. От батяни силу, от матушки хитрость, а от деда, известного на всю муромскую дорогу разбойника, коварство.

– О питерском, – отвечал Степан, стараясь не раздражаться. – Уж больно он ушлый, так я тебе скажу, – отвечал Кирьян. – Видал, как он Макея раскусил! Как будто ждал, что его сейчас охмурять станут. Не люблю я таких, – честно признался он.

– Так ты ему не доверяешь? – задал главный вопрос Степан и перевел взгляд на спутницу Кирьяна – Дарью. Дарья была девкой видной, с большой грудью и тонким аристократическим лицом.

Кирьян по-хозяйски обнял барышню и притянул ее к себе, Дарья податливым вьюном прижалась к его плечу. Удачливая воровка и фартовый жиган – чем не пара! Из множества поклонников она выбрала именно Кирьяна, что, впрочем, неудивительно, бабы всегда западают на все самое лучшее. Полгода назад у Степана к Дарье было чувство, но их отношения не развились дальше того, что при встречах на малинах он беззастенчиво лапал ее. Правда, однажды он предпринял серьезную попытку овладеть ею, когда они остались вдвоем, он повалил ее на диван и попробовал стащить трусики. Неожиданно Степан натолкнулся на серьезное сопротивление. Вытаращив глаза, Дарья вскрикнула шепотом:

– Что же ты делаешь, ирод?! Девка я!

Кто знает, может, в то время так оно и было. Дарью пришлось оставить в покое, Степан не любил бабьх слез.

Свою энергию он, как правило, растрачивал на более сговорчивых барышень.

И вот сейчас Кирьян обнимал Дарью с хозяйской небрежностью, из которой следовало, что жиган откупорил девицу с такой же легкостью, с какой привык извлекать пробку из бутылки шампанского.

В душе у Степана родилось раздражение. Кирьян всегда забирал самое лучшее: после налета ему доставалась большая часть награбленного, да и девки у него были первый сорт.

Кирьян будто бы хотел показать, что существующие меж жиганами правила не для него. Вот и сейчас он притащил на серьезный разговор барышню, давая понять, что она такой же равноправный партнер, как и прочие.

– Сложно сказать, – протянул Кирьян, – но то, что он жиган, это точно! Достаточно взглянуть один раз, чтобы понять это. А дело он предлагает стоящее: один раз хапнем, и хватит сразу на пару жизней. – Задумавшись ненадолго, он добавил: – Правда, я столько жить не собираюсь.

Они помолчали, как бы подчеркивая, что настоящий жиган за жизнь не держится. Главное для него – фарт.

– Согласие сразу давать не нужно, – веско заметил Кирьян, – пускай Костя Фомич за ним понаблюдает, а там видно будет. Пусть блатхату покажут. И прежде чем на дело пойти, отправим нашу Лизоньку посмотреть. Она у нас хитрая, как лисичка. Пускай сходит, разнюхает, если что не так, она нам тут же даст знать. Лиза – баба с головой, любую подставу определит.

– Мадам Трегубову мы, конечно, отправим, – согласился Степан, не без усилия отведя глаза в сторону. Он старался не смотреть на Дарью, но не получалось. Дарья никогда не носила лифчика, так что даже от малейшего движения ее грудь приходила в невероятное волнение и способна была вызвать головокружение, как от крепкого напитка. – А только я питерскому не верю, – отрицательно покачал головой Степан.

– Вот как? – Кирьян выглядел удивленным и, стиснув Дарьюшку крепче, неожиданно расхохотался: – А не боишься без куша остаться? В нашем деле, как и с бабами, без натиска не обойтись.

Степан лишь скупо улыбнулся. Дарья выглядела чуток смущенной. Ах, вот как, значит, все-таки она рассказала Кирьяну о посягательствах на свою честь.

– Возможно, – сдержанно согласился Степан, – спорить не буду.

Глава 5 За месяц до того…

Феликс Эдмундович положил перед Игнатом Сарычевым несколько листов машинописного текста.

– Четыре крупнейших налета за последнюю неделю! Вы посмотрите, до чего бандиты додумались! Окружили здание вокзала и ограбили всех, кто там находился! Неслыханно! И это среди бела дня. Только по самым скромным подсчетам, ими было награблено свыше полутора миллионов рублей! Причем они настолько уверовали в собственную безнаказанность, что даже не скрывают своих имен! А не далее как три дня назад банда Кирьяна вломилась в Большой театр и обчистила всех, кто пришел на премьеру. Вы представляете! Ведь это чуть ли не дипломатический скандал! В театре в тот момент оказались иностранные гости. Они тут же растрезвонили на всю Европу, что большевики не могут справиться с валом преступности. Небезызвестный вам Кирьян останавливает под Москвой железнодорожные составы, запирает проводников в купе и грабит всех пассажиров без разбору! Если дело будет развиваться так и дальше, то не удивлюсь, что скоро они начнут появляться даже в Кремле.

Дзержинский никогда не повышал голоса. Речь народного комиссара, холодная и размеренная, больше напоминала студеный ручей, способный в одно мгновение остудить самую разгоряченную кровь. Сарычев, человек закаленный, невольно почувствовал, как его пробирает нервная дрожь. Особенно выразительны были глаза Дзержинского – большие, красивые, глубоко посаженные в орбиты, они оказывали на собеседника почти гипнотическое воздействие, у каждого непроизвольно возникало желание исповедаться во всех существующих грехах.

– Это действительно недопустимо, Феликс Эдмундович, – сдержанно согласился Сарычев, еще не понимая, куда клонит председатель. – Надо еще более ужесточить меры борьбы с налетчиками. В Питере у нас, на Лиговке и Сенной, несколько месяцев назад было еще хуже. Средь бела дня грабили!

– Но вам ведь удалось с ними справиться? – строго посмотрел Дзержинский на Игната.

– Удалось, Феликс Эдмундович, но какого труда нам это стоило! Не обошлось и без жертв… Близко к главарям мы подойти не сумели, мы задействовали большую часть своих сотрудников, которые под видом бродяг и бездомных бродили вблизи всех злачных мест. Так что мы знали обо всех их передвижениях, и, когда однажды они собрались на малине, мы окружили дом и уничтожили всех бандитов. На некоторое время преступная жизнь в городе парализована. Сейчас остались лишь мелкие шайки. Но с ними не так сложно. Многие преступники уехали из города, в основном в Москву, – негромко доложил Сарычев.

– А вы, я вижу, неплохо знаете проблему, Игнат Трофимович. Но, кроме самих преступников, нас интересуют еще и ценности, которые они добыли преступным путем. Ведь это огромное количество золота, драгоценных камней. У того же самого Кирьяна должно быть немало, так сказать, «сбережений», и все эти богатства надо изъять и вернуть государству. И это тоже одна из ваших главных задач! Об этом всегда надо помнить, – с некоторым нажимом сказал Дзержинский, отхлебнув чай из граненого стакана, и, как бы опомнившись, произнес: – Вы что же чай-то не пьете или не понравился?

– Спасибо, Феликс Эдмундович, – поблагодарил Сарычев и сделал небольшой глоток, чай оказался крепким и сладким. Видно, ординарец председателя ВЧК не пожалел для гостя сахара.

– Вы сами родом из Питера?

– Не совсем… я из-под Питера, но большую часть жизни провел в Кронштадте, на кораблях…

– Моряк, значит.

– А у нас там все моряки, Феликс Эдмундович, – не без гордости отвечал Сарычев.

– Свет, наверное, повидали?

– Пришлось поплавать… Потом в эмиграции…

– Вы ведь давно в партии большевиков?

– С девятьсот пятого, но примкнул раньше, – улыбнулся смущенно Игнат.

В этом кабинете он всегда чувствовал себя чуть скованно. Сейчас Сарычев смотрел прямо в глаза председателю, но получалось плохо, взгляд, помимо его воли, то и дело обращался к рукам Дзержинского, неторопливо помешивающим чай.

– Очень хорошо, – после непродолжительного молчания сказал Дзержинский. – А правду говорят, что вы с блатными можете разговаривать на их языке? Как это называется… феней, кажется, – взгляд слегка насмешливый, но вот серые глаза необыкновенно серьезны.

– Правда, товарищ Дзержинский… Прежде чем на флот пойти, я ведь с босяками общался. А они тюрьмы да каторгу не понаслышке знают. А потом, у меня и дед на каторге побывал. В молодости с ним в этом кругу считались. – Дзержинский едва заметно улыбнулся. – А когда меня с флота забрали, то пришлось и на тобольской ссылке побывать. А там, кроме политических, много блатных было. Не буду скрывать, время как-то убить нужно было, вот я от них «блатной музыки» и поднабрался… Так еще иногда называют. И знаю их жаргон не хуже, чем морской. А иначе нельзя, там ведь волки! Могут и за овцу принять. – Дзержинский лишь хмыкнул этому сравнению. – Опять-таки, в картишках здорово поднаторел.

– И до сих пор в карты хорошо играете?

– Да меня просто жизнь заставила. Из ссылки вернулся, на работу никуда не берут, вот я по малинам ходил и в карты играл. На жизнь хватало, не жаловался!

– А у меня сумели бы выиграть? – неожиданно спросил Дзержинский, по-деловому отодвинув в сторону стакан с остывшим чаем.

По лицу Сарычева пробежала растерянность, похоже, что председатель ВЧК не шутил.

– Это как масть пойдет, – собравшись, достойно ответил Сарычев, невольно задержав взгляд на руках Дзержинского.

Ладони у Железного Феликса были узкими, пальцы длинными. Если ему дать несколько уроков игры, то при должной сноровке он может стать крепким игроком. Сарычев знал, что и среди политических встречается немало таких, которые в игре не уступят даже опытным шулерам. Он вспомнил тобольскую ссылку, где блатные играли против политических. Резались в карты семь дней, отрываясь лишь на редкие перекуры и обед, в результате того карточного марафона политическим удалось обыграть блатных подчистую и получить приз – тридцать бутылок спирта, который те бог знает где раздобыли. Пили, правда, вместе, что нисколько не умалило победы политических.

Особенно преуспели в картах теоретики марксизма. Многих из них Сарычев встречал потом в министерских кабинетах и даже словом не напомнил им о шальной карточной кутерьме, что когда-то произошла в ссылке.

Не исключено, что и народный комиссар долгими северными вечерами вдумчиво оттачивал карточное мастерство.

Дзержинский выдвинул ящик стола и вытащил из него заметно потрепанную колоду карт:

– Вы уж извините, что не новая… Но крапа на ней нет, за это я ручаюсь.

– Во что будем играть? – несмело спросил Сарычев, приняв колоду.

– Давай в очко! – предложил Дзержинский, переходя на «ты».

Чай был забыт – Сарычев, перемешав колоду, быстро раздал карты. Неожиданно в кабинет заглянул ординарец Дзержинского – веселый конопатый парень. Он удивленно захлопал глазами и в недоумении скрылся за дверью. Ситуация выглядела почти анекдотической – в Питер Дзержинский всего приехал на один день, чтобы встретиться с местными чекистами и ознакомиться с деятельностью Чека. Но вместо серьезного разговора о заговорах мировой буржуазии и гидрах контрреволюции два партийца увлеченно резались в карты, будто бы урки на малине.

– Мне одну, – произнес Дзержинский, внимательно наблюдая за руками Сарычева. И, получив карту, произнес, едва сдерживая досаду: – Перебор.

– А у меня очко, Феликс Эдмундович! – положил Игнат Сарычев на стол карты.

– Давай еще раз, – попросил Дзержинский.

И вновь у Сарычева оказалось очко.

– Это у тебя случайно или как? – сдержанно поинтересовался председатель ВЧК.

– Это вам кажется, что карты некрапленые, а мне достаточно лишь раз взглянуть на их рубашку, чтобы запомнить малейшие шероховатости и черточки. А потом, я всегда держу в рукаве запасного туза, – широко улыбнулся Игнат Сарычев и с изяществом фокусника вытащил крестового туза. – Если этого бывает мало, то у меня на крайний случай имеется еще и десятка. – Он потер пальцами и извлек из ладони пиковую десятку. – А если и этого бывает недостаточно, то я беру у соперника, – и, наклонившись к Дзержинскому, он вытащил у него из-за ворота френча червовую даму.

– Ловко, – одобрительно заметил Дзержинский. – Я вижу, что вы сюда ко мне подготовленными пришли, рассовали во все карманы карты, как будто бы знали, что я вам играть предложу. А может, я вас из-за карточного стола выдернул? – хитро посмотрел он на Сарычева. – Ладно, ладно, не тушуйтесь, шучу! А только я и не подозревал, что у моих сотрудников имеются такие уголовные таланты. В цирке случайно не пробовали выступать?

– А я и выступал, Феликс Эдмундович, – серьезно отреагировал Игнат Сарычев, – правда, недолго, но навык и я не растерял.

– Вижу, – хмуро проговорил Дзержинский. – У вас богатая биография. Если бы мы с вами на деньги играли, так вы бы с меня последнюю шинель сняли. – Сарычев лишь скромно улыбнулся. – А у меня ведь к вам очень серьезное дело, товарищ Сарычев. Вы ведь занимались уничтожением банды Терехина и Панкратова.

– Верно, Феликс Эдмундович, – осторожно кивнул Сарычев, не переставая наблюдать за тем, как председатель ВЧК собрал карты и аккуратно засунул их в картонный футляр. Убирать не торопился, демонстративно положив колоду на край стола, как бы давая понять, что в конце разговора, возможно, потребует реванш. – От этих банд вообще проходу никакого не было, даже днем грабили!

– Знаете, я бы хотел, чтобы вы провели в Москве такую же операцию. У вас есть человек, которого вы могли бы внедрить в банду к Кирьяну? Нужно, чтобы он обладал такими же талантами, как и вы. Знал бы блатной жаргон, играл в карты… Иначе жиганы раскусят его в два счета.

Сарычев глубоко задумался.

– Сложно сказать так сразу, товарищ Дзержинский. У нас есть, конечно, очень способные ребята, но это дело слишком рискованное. Нужен большой оперативный опыт. И человек, который очень хорошо знает обычаи жиганов. А этот народ очень осторожен. В свой круг никого не пускают. А если раскроют подставу, тут же убьют! Жалеть не станут.

– А вы сумели бы внедриться в банду? – неожиданно спросил Дзержинский.

Чай уже давно остыл. На мутной поверхности плавали крохотные листочки. Игнат черпнул их ложкой и положил на край блюдечка, после чего чуток отпил. Холодный чай Сарычев не любил. Но не скажешь же об этом председателю ВЧК.

– Лучше меня с этим делом никто не справится.

Дзержинский вдруг расхохотался. Сарычев едва ли не в первый раз видел его в таком настроении. – И вы думаете, что они вас не опознают? У вас даже на руке якорь выколот.

Сарычев выглядел слегка смущенным. Он не любил, когда ему напоминали о наколке. Собираясь на встречу с Дзержинским, он тщательно застегнул рукава френча, чтобы председатель ВЧК не разглядел якоря. Игнат даже постоял перед зеркалом, слегка помахал рукой, пытаясь выяснить, не выглядывает ли наколка. Получалось, что упрятана она была очень надежно. А все-таки Феликс Эдмундович ее усмотрел. Глазастый!

– Верно, выколот, – легко согласился Игнат, широко улыбнувшись. – Только ведь сейчас в жиганы подались не только бывшие каторжане. Среди них есть разорившиеся нэпманы, много бывших солдат, встречаются даже бывшие сотрудники милиции. Неделю назад мне удалось изловить Яшку Хромого, так он, оказывается, и вовсе из царских офицеров. И морячков среди жиганов немало.

Дзержинский задумался. Узкая, клинышком, бородка строптиво дернулась, и, сцепив ладони в замок, он произнес:

– Дело очень рискованное… Если с вами что-то случится, это будет большая потеря. У большинства наших сотрудников нет ни опыта, ни соответствующего «образования», а вы человек все-таки подготовленный…

– Признаюсь, Феликс Эдмундович, я неоднократно раздумывал о наиболее эффективных способах уничтожения крупных банд. И кое-что надумал. В свою банду Кирьян меня не примет, это точно. Для него я совершенно чужой человек. Здесь нужны рекомендации от очень серьезных жиганов. На них же полагаться бесполезно. А потом, такие связи вырабатываются годами… Надо просто заставить его поверить мне, а потом заманить в ловушку.

– У вас есть какие-то соображения на этот счет?

– Я неплохо знаю Питер и питерских жиганов. У меня питерский выговор. Так вот, прежде чем встать к стенке, каждый из них прошел через меня и исповедался. Я знаю немало различных историй из их жизни и при желании могу сказать, что я был их участником. Месяц назад мы взяли жигана Фильку Упыря, так он разоткровенничался со мной и сказал, что если бы я его не сцапал, так он непременно взял бы в Москве один коммерческий банк. И даже рассказал, как бы все организовал. Я послушал его и понял, что это дело у него наверняка выгорело бы. Так вот, Феликс Эдмундович, я могу выйти на Кирьяна и сказать, что один я с банком не справлюсь, поэтому прошу его помощи.

– А знаете, товарищ Сарычев, в этом что-то есть, – согласился председатель ВЧК. Если дело действительно интересное и прибыльное, то бандиты могут клюнуть. Но надо еще раз все продумать, чтобы свести риск к минимуму. Как я понимаю, все главари в основном крутятся вокруг Хитровки?

– Да, Феликс Эдмундович.

– Тогда нужно будет еще до начала операции внедрить в среду бродяг и нищих наших людей В случае опасности они должны поддержать вас. Но о предстоящей операции должен знать только самый узкий круг лиц Мы же со своей стороны сделаем все возможное, чтобы на время операции перекрыть все вокзалы. Чтобы в Москву из Петрограда не сумел проникнуть ни один жиган. Усилим патрули, будем проводить тщательную проверку документов, устраивать облавы. Скорее всего бандиты предпочтут залечь на дно. Как вы думаете?

– Мне кажется, Феликс Эдмундович, что это очень эффективные меры. Жиганы народ осторожный и просто так рисковать не любят.

– Вы не догадываетесь, зачем я хотел вас увидеть? – улыбнулся Дзержинский.

– Нет, Феликс Эдмундович, – несколько растерянно произнес Сарычев.

– Ну, уж вовсе не для того, чтобы поиграть с вами в карты… Готовьтесь к новому назначению. Мы переводим вас в Москву. Вы будете возглавлять уголовный розыск столицы. Сразу предупреждаю, работы будет много, преступность растет… Спрашивать с вас за результаты проделанной работы мы будем строго. – Дзержинский развел руками: – Ничего не поделаешь, время сейчас нелегкое. – И, выдвинув ящик стола, небрежным движением швырнул в него колоду карт. – А депешу о вашем назначении я вышлю в ближайшее время.

* * *

Игнат Сарычев с интересом разглядывал сидевшего перед ним молодого жигана. Внешне тот выглядел совершенно непримечательно, вот разве что руки выдавали в нем некоторые таланты. Пальцы были необыкновенной длины, едва ли не в полтора раза превышающие ширину ладони. Во время разговора Васька Кот без конца разминал их: то растягивал, то сцеплял в замок и выделывал кистями такие фигуры, глядя на которые у всякого нормального человека появилась бы на лице гримаса боли. Но Ваське Коту все эти выкрутасы удавались с необычайной легкостью. Он даже улыбался, как будто получал наслаждение.

– Давно ты в жиганах ходишь? – неожиданно поинтересовался Сарычев, не отрывая взгляда от ладоней Кота.

– Да уж года два, – не без гордости отвечал Васька. – Сам Володька Соленый принимал.

– Только Володьку Соленого уже год как к стенке поставили, – уточнил Игнат Сарычев.

– Зря вы его, – высказал свое мнение молодой жиган, нещадно выворачивая большой палец. – Он жиган был с пониманием и просто так никого не обижал. А на мокрое дело и вовсе никогда не шел.

– Да оставь ты свои пальцы в покое, – едва ли не с мольбой в голосе произнес Сарычев. – А то, не ровен час, вывернешь их с корнем.

– А мне без этого никак нельзя, – произнес Васька Кот, – пальцы гибкими должны быть. Они для меня, что смычок для скрипача. Ведь они же меня кормят!

Но к замечанию прислушался и положил руки на колени.

– Как же это тебе удалось из тюрьмы-то удрать? – с интересом посмотрел Сарычев на парня.

Тюрьма находилась в стенах бывшего мужского монастыря. Сейчас в кельях содержались мошенники и бродяги. А вот во внутреннем дворике, огороженном со всех сторон четырехметровой каменной стеной, где некогда располагалась монастырская темница и куда игумен закрывал особо провинившихся иноков, теперь содержали особо опасных преступников. За два столетия, пока существовал монастырь, побегов из темницы не случалось. Что, впрочем, объяснимо, ведь чернецы по большей части народ смиренный и богобоязненный, и вместо того, чтобы рыть подкопы, они неустанно молились. Да и бежать сквозь каменную кладку толщиной чуть ли не в три метра и преодолевать две высоченных стены – затея совершенно пустая.

Так думали до последнего времени, пока не выискался молодец, сумевший убежать оттуда, обманув многочисленную охрану. И это при том, что между двумя рядами колючей проволоки бегали могучие кавказские овчарки, натасканные рвать заключенных.

Васька Кот напряженно молчал, как будто бы взвешивал собственные шансы. А потом с явной неохотой протянул:

– Я ведь не впервой из монастырской холодной бегаю-то. Первый раз это было еще пять лет назад. В этом монастыре я послушание держал.

– Так ты что, из бывших монахов, что ли? – невольно ахнул Сарычев. – Извилист, однако, твой жизненный путь, из чернеца да в жиганы.

Васька Кот выглядел смущенным.

– До чернеца-то я недотянул. Уж больно послушание непосильное дали.

– Это какое же? – поинтересовался Сарычев, раскурив папироску. И, словно бы опомнившись, произнес: – С чернецом сижу и адским зельем дымлю. Ты уж мне разреши?

Васька Кот безнадежно махнул рукой.

– Я ведь и сам того… дымлю… Если бы это был мой единственный грех… А послушание мое заключалось в том, чтобы деньги на обустройство собора собирать.

– И получалось? – спросил Сарычев, пыхнув дымком.

– А то! Из всех послушников я самый прибыльный был, – не без гордости отвечал жиган. – Я ведь к каждому человеку свой ключик умел подобрать, а это целая наука. У одного просто попросить надо. И он пятирублевку кинет. А перед другим и слезу следует пустить. А третьего так разговоришь, что он на благое дело и сторублевку не пожалеет, – с достоинством приосанился Васька Кот. Сарычев невольно улыбнулся, глядя на его миловидное и одновременно хитроватое лицо, трудно было представить Ваську в монашеском одеянии.

– Смотри-ка ты! – восхищенно воскликнул Сарычев.

Васька Кот веселье допрашивающего его начальника расценил по-своему:

– Да и не однажды случалось, чтобы сторублевки подавали. Помню, купец с ярмарки ехал, так он и вовсе пятьсот рублей положил, – почти на шепот перешел Васька Кот. – Помолись, сказал, за мое процветание.

– И ты помолился? – живо полюбопытствовал Сарычев.

Ему приходилось видеть среди уркачей бывших каторжан, среди громил разорившихся купцов, среди домушников – гимназистов, но вот расстриги в жиганы подаются нечасто.

– Помолился, – припустил теплоты в голос Васька Кот, – а еще и свечу поставил во здравие. Пускай себе добрый человек поживает, глядишь, еще такую же денежку подаст.

– А ты хитрец! – усмехнулся Сарычев.

– Не без того, жизнь, она такая! – кивнул Васька Кот. – Но самые большие деньги дамочки подавали. Иная бросит золотой да скажет: какой вид у тебя смиренный, а не мог бы ты, молодец, дров у меня нарубить? Я-то понимаю, что к чему, особенно если баба в теле. И говорю, дескать, собой не располагаю, сначала нужно денежку требуемую собрать. А она тогда мне говорит: ты просто пораньше здесь закончи и приходи, а каких копеечек не доберешь, так я тебе добавлю.

– И добавляли? – усмехаясь, спросил Сарычев.

– А как же, – вздохнул бывший послушник, – видно, я с самого начала был очень испорченный человек. Особенно щедра была одна вдова-фабрикантша. Миллионщица! В Париж после революции уехала. Я ее перед отъездом на Невском повстречал… Тогда с «ширмой» работал. Так миллионщица меня с собой звала. Да уж больно я к своему месту привычный, не поехал. Утерла она платочком глаза, и с тех пор я ее больше не видел. Эх, гражданин начальник, если бы ты знал, сколько я у нее дров напилил, – закатил глаза к самому потолку Васька Кот, – трудной была работа, порой едва ноги до кельи доволакивал. Братия-то мне сочувствует, дескать, молишься ты много, от тебя одни кости остались, а мне и признаваться грех.

– Как же тебя из монастыря-то прогнали? – спросил Сарычев, и вновь его взгляд упал на холеные ладони бывшего послушника.

Нетрудно представить в таких пальцах колоду карт, но вот крест? Увольте!

– Однажды архиепископ мимо проходил и пожертвовал золотой. А утром игумен вызывает меня и спрашивает, куда это я золотой подевал? Я туда-сюда, а он на меня епитимью наложил и упрятал в ту самую тюрьму, откуда я сбежал.

– Ладно, об этом поговорим позже, но вот куда золотой-то подевался?

Вид у Васьки Кота оставался смиренный, несмотря на хитринку в глазах. Охотно верилось, что такой человек может нравиться и цветущим дамочкам, и перезрелым барышням.

– Все очень просто, гражданин начальник, – вздохнул бывший послушник, – ларчик-то на ключик закрывался, а я его всякий раз гвоздиком-то и открывал. Вот отсюда у меня и навык выработался. Крупные монеты себе забирал, а меньшие братии относил.

– А с деньгами-то чего делал? Ведь монахам-то деньги как будто бы без надобности? – искренне удивился Сарычев.

– Не скажи, гражданин начальник, – хитро прищурился Васька Кот, – золотые, они всегда нужны У меня на Лиговке барышня проживала, так к ней без пирожного заявляться было нельзя. А потом, сестре отдавал, – заметно помрачнел Кот, – она девка у меня видная… была и одеваться хотела.

Сарычев папироску докурил. Потянулся было за второй, но раздумал.

– Интересная у тебя жизнь, жиган. И в святошах ты побывал, и в преступниках. А все-таки скажи мне, каким ветром тебя в монастырь-то занесло? Неужели призвание почувствовал?

– Какой там! – махнул рукой Васька Кот. – Батюшка у меня большой грешник был. Дважды в тюрьме сидел, один раз бежал. Там он и с мамкой сошелся… У надзирателя выкупил ее за четвертную. Сначала сестрица народилась, а потом и я появился. Так вот, отправил батюшка меня в монастырь для того, чтобы я его грехи замаливал. Да, видно, слишком уж грешен был мой покойный батюшка, ничего из этой затеи не получилось.

Сарычев хмыкнул:

– Что же это он сам-то в монастырь не пошел, а сына отправил собственные грехи замаливать?

Васька Кот лишь неопределенно пожал плечами:

– Теперь-то уж не спросишь. Но говорил, что, мол, будет кому на старости лет исповедаться.

– Ну и как же тебе удалось убежать-то?

Жиган выразительно посмотрел на Сарычева, как бы проверяя, а достоин ли он откровенного ответа, и степенно отвечал:

– А чего не убежать-то? Там ведь, в этой тюрьме, лаз есть, он до самой колокольни идет. Не знаю, для какой надобности он сделан, но о нем и другие монахи знали. Да как-то не убегали, когда игумен на них епитимьи накладывал. Чернецы вообще народ совестливый. Я кирпичи эти разобрал, а дверь для видимости отмычкой открыл, чтобы все думали, что я по коридору ушел. А потом осторожно кирпичи на место уложил и впотьмах на ощупь вдоль стеночки пошел. Ну, до колокольни добрался, а через забор перелезть для меня плевое дело. Правда, штаны порвал о проволоку, но это ничего, – махнул он рукой, – главное, чтобы мясо оставалось целым.

В отличие от уркаганов у жиганов была одна слабость – одежда. Васька Кот не являлся исключением. Он предпочитал все самое модное: клетчатый костюм-тройку, ботинки на тонкой подошве Его можно было бы принять за преуспевающего нэпмана, если бы не тельняшка, что выглядывала из распахнутого ворота. Почему-то именно в них любили форсить жиганы.

– А собаки-то как тебя не задрали? – искренне удивился Игнат Сарычев.

Непонятно почему, но парень ему нравился все больше. Своей раскованностью, что ли? В лице Сарычева он нашел благодарного слушателя и поэтому вошел в кураж.

Вот и на вопрос о собаках Васька Кот громко расхохотался.

– Собаки-то?.. Так они же монастырские! Я этих собак еще щенками помню! Когда я перелезал, так они ко мне ластиться начали.

– Теперь я понимаю, – протянул Сарычев. – А то прямо мистификация какая-то. Дверь открыли, а тебя нет. Мы уж начали сомневаться, уж не дух ли ты! Так что же тебя заставило вернуться? Уж не раскаяние ли?

Игнат Сарычев разглядывал Ваську Кота с легким укором. Так может смотреть только строгий старший брат на провинившегося младшего. После порции подзатыльников можно и доброе слово сказать. Да и для советской власти Васька Кот человек не особо вредный, не меньшевик какой-нибудь, взращенный на белых хлебах, а самый что ни на есть пролетарский.

Губы Васьки Кота скривила ехидная усмешка.

– Не раскаяние, гражданин начальник, каждый кормится, как умеет. А кроме того, как воровать, я больше ни к чему не приучен. – Помолчав, он добавил: – Ну вот разве что еще молиться. Срежешь кошелек, и душу переворачивать начнет. А так помолился самую малость, глядишь, и отпустило.

– Если не совесть, так что тогда? Ты знаешь, что я тебя за твои подвиги могу и к стенке поставить. Время сейчас суровое, церемониться некогда.

Васька Кот лишь отмахнулся и вольно закинул ногу на ногу, штанина задралась, и Игнат увидел его длинные носки, такие же клетчатые, как и брюки.

Васька Кот был парень стильный.

– Пока я на киче парился, какие-то залетные сестрицу мою едва до смерти не затоптали. Теперь она «краской» рыгает. Даже не знаю, сколько и протянет.

– Жаль, – посочувствовал Игнат Сарычев. – Как же это произошло?

– В последнее время к ней один беспонтовый присосался, на «шарманке проезжал»… Не люблю я таких фраеров… Хотел его выставить, да сестру стало жаль… Привыкла она к нему. Не суди меня строго, гражданин начальник, но если бы я того гада достал, то финкой бы его до самой души расковырял.

– И кто же это мог сделать? – осторожно спросил Игнат, понимая, что Кот не говорит ему всей правды.

Жиганы в уголовку не обращаются, у них свой суд. И если он отважился прийти после побега и предложить свои услуги, то лишь только от небывалого отчаяния.

– Я тут одного из своих повстречал, он видел, как к сеструхе какие-то залетные подвалили. Без меня-то она как могла, так и жила… Чего ее судить! Он рассказывал, что один из них московский жиган был.

– И кто таков? – не удержался от вопроса Сарычев.

Помолчав, Васька Кот наконец решился:

– О Кирьяне он говорил.

В тот день разговор был закончен. Было над чем подумать. А не пригодится ли откровение жигана в работе? И только выкурив пару пачек папирос, Игнат принял решение, осознав, что судьба посылает ему шанс в лице питерского жигана Васьки Кота.

Продолжение разговора состоялось на следующий день.

Сарычев начал беседу с вопроса:

– Хочешь на свободе оказаться и за сестру свою свести счеты?

– Это ж как? – удивился Васька Кот. – Если корешей своих палить, гражданин начальник, так нам с тобой не по пути! Сдавать никого не буду, у меня свое понимание, жиганское!

– Ты тут пальцы-то не растопыривай, – обозлился Сарычев. – Сдавать никого не нужно. А только если мне поможешь, так я тебя от стенки отведу.

– А что делать-то?

Сарычев ответил не сразу. Неторопливо закурил, поглядел в окно.

– На Хитровку я пойду… Жиганом прикинусь, а ты при мне будешь.

– Ну ты, начальник, даешь! – ахнул от неожиданности Васька Кот. – Да тебя там схавают, как вот этот хапчик, – показал он взглядом на окурок. – Ты думаешь, они легавого от жигана отличить не сумеют? Уж поверь мне, гражданин начальник, на мусоров они насмотрелись предостаточно! Я тебе, гражданин начальник, не рассказывал, но однажды на нашу химань лещ один зарулил. Все путевым представлялся… Ну, мы стирки раскинули, а он маяков не знает. Когда он заснул, так мы навалились на него всей хеврой да душу из него на свободу выпустили. Из сыскного отделения оказался, гаденыш! Ты на меня так, гражданин начальник, не смотри, я только за ноги его держал. А потом, то при другой власти было… Извини меня, гражданин начальник, но ты едва хвостом шевельнешь, а тебе на кадык веревку набросят.

– Так ты что, сдрейфил? – разочарованно протянул Сарычев.

– Ох, начальник, не знаешь ты Ваську Кота! Я теперь назад не вернусь. Душа у меня горит за сеструху посчитаться. А ты меня от кичевана спасаешь, что ж я, тебя на вилы бросать должен? Ни в жизнь! Если с кем-то Васька Кот сошелся, так это на всю жизнь. А заодно и падлу этого отыщу!

– Так вот, жиган, я буду коренным, и чтобы ты у меня в присяже был, понятно?

Васька Кот неожиданно расхохотался:

– Слушаю я тебя, гражданин начальник, и у меня такое чувство, что не с легавым перетираю, а на майдане с «Иваном» о стопоре травлю. Где же ты фени-то поднабрался, гражданин начальник? А может, ты… того, хазу держал? Сейчас кого только в уголовке не встретишь!

– У меня свои академии были, – сдержанно заметил Игнат Сарычев, – как-нибудь расскажу при случае.

* * *

В неказистом двухэтажном доме на окраине Москвы, в Дербеневском переулке, проживал теперь Петя Кроха. Теперь он все больше обретался дома, лишь порой посмотрит из-под ладони вдаль и вновь прячется в нору.

Лишь иной раз он позволял себе расслабиться, присядет на грубо сколоченную лавчонку, достанет огромную бутыль самогона и потихоньку высосет ее содержимое. А уж песни орал он только дома, исключительно от душевной тоски, и тогда далеко за околицей был слышен его густой бас, чуть подпорченный старческим фальцетом. Впрочем, порой Кроху тянуло и в центр, навестить знакомые места.

Проиграв войну жиганам, он удалился в это логово, где намеревался и встретить «курносую». Соседи, знавшие его как человека спокойного, лишь изредка любившего употребить «хмельную», даже и не подозревали, что каких-то лет десять назад уркачи в кабаках при его появлении дружно вставали.

Когда он отошел от активных дел, сход уркачей, помня о его былом прошлом, назначил удалого скокоря козлятником, в обязанности которого входило обучение воровскому ремеслу подрастающего молодняка.

С того он и кормился.

Но после того, как к власти пришли большевики, его ученики наглотались всякой идейной мути и стали называть себя не иначе как «анархистами». А обыкновенный гоп-стоп теперь был для них не чем иным, как законная «экспроприация».

Петя Кроха, не привыкший к буржуазным изыскам и никогда не державший в руках газет, со всей природной мощью сопротивлялся чужеродному влиянию, щедро, насколько это позволяла его широкая уркаганская натура, раздавал тумаки и зуботычины ученикам, сбивая костяшки пальцев в кровь.

И под конец, устав бороться с ересью в воровских рядах, он распустил своих питомцев по малинам, сам же, собрав шайку из нескольких каторжан, объявил войну «идейным», но переломить сложившуюся ситуацию уже был не властен. Жиганы в малинах чувствовали себя своими, а на Хитровке, еще недавно являвшейся оплотом уркачей, они обосновались крепко, позанимали хаты, где уркаганы некогда слыли хозяевами, диктовали свои правила.

Возможно, Петя Кроха еще остался бы в центре Москвы, поселившись где-нибудь вблизи Сухаревой башни, где позиции уркачей оставались по-прежнему довольно сильными, если бы однажды не был уличен в избиении «идейных» паханом жиганов Кирьяном и не приговорен на жиганской сходке. И единственное, что оставалось Пете Крохе, это сворачивать куда подальше и тихо доживать свой век. Да и здесь он не был уверен, что однажды не нагрянут жиганы. И, ввалившись в дом, затянут на его шее удавку. А потому, насмотревшись кошмаров ночных, он нередко выходил на крыльцо и долго вглядывался в спящую даль, словно ждал кого-то…

«Мерседес-Бенц», пыхнув зловонным темным дымом, мягко проехал по травяной улице, и машина победно, поскрипывая рессорами, подкатила к дому Пети Крохи.

Автомобиль остановился, погрузившись передними колесами в топкую грязь. Игнат Сарычев чертыхнулся, испачкав хромовые сапоги, и, старательно обходя лужи, зашагал к дверям. Стукнув несколько раз в дверь кулаком, он прислушался. Дом казался необитаемым. Игнат грохнул еще раз. Тишина.

– А ты бы пошибче побарабанил, – неожиданно услышал он за спиной негромкий, но строгий голос, от которого по коже пробежал легкий озноб.

Сарычев обернулся и увидел в трех шагах от себя сутулую фигуру Пети Крохи.

– Неласково ты гостей встречаешь, – укорил его Сарычев, – хоть бы топор-то убрал.

Уркаган лишь невесело улыбнулся и проговорил:

– А ты глазастый, как я посмотрю, если бы чекистом не заделался, так из тебя бы хороший уркаган получился. Помнишь наш разговор… у той завалинки-то? – махнул он рукой в сторону соседней улицы.

– Не совсем, – слукавил Игнат, улыбнувшись.

– Деда я твоего знавал, вот кто настоящий уркач был! – восторженно выдохнул Петя Кроха. – Я многому у него научился. А ты в него пошел. Сметлив с детства, да и кость такая же широкая, как у него. А говорил я тебе вот что: если ко мне в ученики пойдешь, так я из тебя такого знатного скокоря сделаю, каких еще свет не видывал. А ты по другой дорожке потопал!

Спорить Игнат не стал, лишь широко улыбнулся да и неблагодарное это дело – старику перечить.

– Теперь-то уж ничего не вернешь, – развел руками Сарычев.

– А то покумекай на досуге, – ненавязчиво настаивал Петя Кроха, – благими делами заниматься никогда не поздно. – И он небрежно и одновременно очень сильно швырнул топор в ворота. Лезвие, крутанувшись, со смачным звуком расщепило косяк. Показав молодецкую удаль, Кроха довольно хмыкнул и пригласил грубовато: – Ну, чего встал, пойдем в дом. – И, не оглядываясь, затопал по лестнице на второй этаж.

Игнат Сарычев попытался выдернуть топор. Не получилось. Не потерял хватку старый уркач, и если ему придется разменивать собственную жизнь то за очень высокую монету. В детстве и юности Игнат частенько приезжал к деду в Москву. Тогда-то он и познакомился с Петей Крохой – сравнительно молодым, веселым уркаганом. Кроха пытался обучить его воровскому ремеслу, но дальше нескольких «уроков» дело не пошло: Игната уже тогда неудержимо тянуло море. Много позже, бывая в Москве, Игнат порой виделся с Петей, стараясь смотреть сквозь пальцы на его «подвиги». Во всяком случае, их дружба не раз помогала Сарычеву в оперативных разборках.

Проем дверей был низким, и Сарычев с улыбкой наблюдал за Петей Крохой, который, когда входил в комнату, чуть ли не складывался пополам.

В передней комнате, у самого окна, сидела чистенькая бабулька лет шестидесяти, в туго повязанной косынке, и быстро перебирала тонкими спицами. Взглянув на вошедшего, она едва подняла голову и вновь углубилась в работу.

– Лукерья, это ко мне, – проговорил Петя Кроха, и в голосе старого великана прозвучала неподдельная ласка.

Гляди-ка ты, какой гранью открылся старый разбойник!

Засмотревшись на старушку, Игнат крепко ткнулся лбом о притолоку, чем вызвал самое настоящее ликование у хозяйки.

Вытирая проступившую слезу, она проговорила весело:

– Мои-то сыновья точно такие же большие, и когда ко мне приходют, так непременно все лбы поразбивают.

Сарычев потер ушибленное место – что тут сделаешь, ведь не обижаться же! И уверенно затопал за Крохой.

Петя по-хозяйски сел за стол. Поднял с пола большую бутылку с самогоном, ловко выдернул промокшую бумажную пробку и, не спрашивая желания гостя, разлил напиток в жестяные кружки Что поделаешь, отказываться не принято, и Сарычев с некоторой неохотой взял кружку.

Дожидаться Петя Кроха не стал, макнул седые усы в мутную хмельную влагу и выдул питие в четыре больших глотка. Долго занюхивал хмель засаленным рукавом, сытно икая, а потом положил на хлеб кусочек сальца и закусил.

– А ты пей, – наказал Петя Кроха, – не побрезгуй! Лукерья-то моя большая мастерица самогон гнать. А для крепости она еще в него куриного помета добавляет, – проговорил он, сощурившись. – Так в голову ударяет, что потом мозги набекрень.

Преодолев отвращение, Сарычев сумел выпить кружку на треть и зажевал сивушный запашок добрым шматком сала.

– Так с чем ты пришел? – спросил старый разбойник. – Уж не в уркаганы ли проситься? Хе-хе-хе!

Сарычев шутку поддержал, натянуто рассмеявшись.

– Мне уже поздно менять свою квалификацию, Петя. Видно, так и останусь в сыщиках.

– А то смотри, – по новой разлил самогонку Кроха. – Мы хорошим людям завсегда рады. А помнишь, как я тебя розгами высек, когда ты за яблоками ко мне в сад залез? – неожиданно посуровел старик.

– Разве ж такое забудешь? – добродушно улыбнулся чекист. – Два дня присесть не мог.

– А хорошая наука, она всегда через задницу усваивается, – назидательно заключил старый уркаган, вникнув в проблему через призму прожитых лет. – Не будь моих розог, тогда, глядишь, и в люди бы не вышел. А сейчас вот в галифе вышагиваешь. Кожанка на тебе, – смерил Петя Кроха гостя долгим взглядом. – Слыхал я о тебе, что ты в Питере жиганов здорово пошерстил. Оно и правильно! – махнул он рукой. – А то от них житья никакого не стало. Нас, уркачей, за людей не считают, отовсюду повытеснили. Где что плохо лежит, там обязательно жигана повстречаешь! Где ломоть пожирнее, опять жиган. Раньше, бывало, спросишь у мальца, кем он хочет быть. Так он непременно ответит, что уркачом! А сейчас всякая шпана в жиганы лезет.

Игнат Сарычев усмехнулся:

– Что-то я тебя, Кроха, не пойму… Чем же вы, например, от жиганов отличаетесь? Так же воруете, так же грабите! Мокрым делом ни те, ни другие не брезгуют.

Петя Кроха сощурился и проговорил:

– А вот этого ты не скажи. Мы воруем для чего? Для того чтобы жить хорошо. Чтобы вместо корки хлеба на столе лежал пшеничный каравай. Так?

– Так, – усмехнувшись, согласился бывший моряк.

– Чтобы колбаска была на столе вкусная, верно?

– Предположим, – улыбнулся Игнат Сарычев еще шире. Старик ему нравился всегда. – Только ведь жиганы воруют для того же самого.

– Они говорят, что не грабят, а «экспроприируют» награбленное. «Идейные», одним словом. Мы же деньги между собой по-братски распределяем. А у них паханы как баре живут, а у нас «ивана» от любого другого не отличишь. Вот в Москве я с одним таким жиганом повстречался. Костюм на нем тройка из дорогого бостона, сам дворянских кровей, «шпрехает» на трех языках. Книжки какие-то умные читает, о политике говорит, а сам на большую дорогу с наганом выходит. И на счету у него загубленных душ будет куда поболее, чем у меня. Я у него спрашиваю: что же это ты, барин, за границу-то не убежал? А он даже и не обиделся. Я, говорит, здесь родился, здесь и помереть хочу. Я у него опять спрашиваю, ладно, я темный человек, на большую дорогу выхожу озорничать, мне простительно. А потом, мне и кормиться как-то надо, привык я к этому делу, да и не умею более ничего. А вот зачем ты людишек обижаешь? И знаешь, что мне ответил этот жиган?

– И что же?

– А у меня, говорит, большевики имение отобрали, вот я свое и возвращаю, а сам в это время книжку какую-то заграничную листает. А я за свою жизнь даже газеты в руках не держал. И знаешь почему?

– Почему же? – спросил Сарычев, подцепив вилкой кусок сала.

– А потому что мне не положено! Уркаган воровать должен! – произнес Петя Кроха не без гордости – И дети у него должны быть урками, так исстари ведется. Если ремесло свое отпрыскам не передавать, тогда весь воровской люд перевестись может. А нынче что? – в негодовании воскликнул старый разбойник, стукнув тяжелым кулаком по столу. – Все перемешалось! Не поймешь, кто правый, а кто виноват! Изменились времена, – безнадежно махнул он рукой. – Давай еще, что ли, по одной, Трофимыч. Проглотишь так пару стаканов, глядишь, и жизнь как-то веселее становится.

Петя Кроха взял бутыль за горлышко и осторожно, опасаясь обронить драгоценные капли, разлил в кружки. Заструился хмель, забулькал радостно. – Мне-то что, я так… помирать мне скоро. Мне за уркачей обидно, что нами теперь помыкает невесть какая шушера. Я тут на Хитровку зашел к своим корешам, спрашиваю, кто у вас теперь верховодит? А мне говорят, что теперь Кирьян в атаманах ходит. А кто он такой, этот Кирьян?! – брезгливо поморщился старый вор. – Он же под ружьем у красных стоял… Кому я это все растолковываю, – вновь махнул он рукой, – ты же сам комиссарил, знаешь… Ну, давай по маленькой, благословясь! – И, мощно выдохнув, выпил самогонку. Передернул плечами от избытка нахлынувших чувств и спросил: – Ну что у тебя там за оказия такая ко мне?

– Хочу на Хитровку под видом блатаря заявиться, – решительно рубанул Сарычев. – Как ты думаешь, они меня примут за своего?

– Школа у тебя уркаганская, можешь проскочить! – серьезно заметил Петя Кроха – Но жиганы народ сметливый, это надо признать, и подставу за версту чуют. Что ты им втирать будешь, когда придешь?

– Дело им предложу денежное.

– Хм… Жиганы легкие деньги любят, могут и клюнуть. Тебе же, наверное, Кирьян со Степаном нужны? – хитро сощурился Петя Кроха.

Игнат Сарычев лишь улыбнулся – от проницательного ума старика никуда не скроешься.

– Предположим.

– Только они к тебе ни за что не подойдут, пока ты у Лизки не появишься. На Хитровке ее все мадам Трегубовой зовут. Но для меня она как была Лизкой, так ей и останется.

– Кто такая? – по-деловому спросил Игнат Сарычев.

– «Метлами» она распоряжается, – сказал старик. – Когда-то она и сама была знатной «лохманкой», чтобы ее отоварить, уркачи в очередь выстраивались. Порой дело до драк доходило. Но сейчас она метла без палки. Но титьки у нее по-прежнему что надо. Вот такие! – выставил вперед руки старик. И на лице Пети Крохи отчетливо обозначилось удовольствие. – В последнее время она маклашит и у жиганов на особом счету. С ней нужно быть поосторожнее. Если баба что-то почует, то с Хитровки тебе живым не выбраться.

– Понял.

– Эту стерву обмануть невозможно. Хотя… – старый вор ненадолго призадумался, – есть у нее слабинка. – Петя Кроха посмотрел на свою женщину, согнувшуюся над пряжей, и продолжал размеренно: – Золотишко она любит. И чем больше его будет, тем лучше. Не поскупись, отсыпь ей! Оно ей разум застилает. Тогда, может быть, что-нибудь и выгорит, – задумчиво протянул старик. – Тут обозваться надо. И кем же ты им представишься? Жиганом? Ведь они же просто так не поверят, пробивать начнут.

Игнат Сарычев пристально всмотрелся в старого уркача, а потом отвечал как на духу:

– Назовусь Хрящом.

– Так он же давно на Лиговке сидит, – ахнул старый уркаган.

– Уже нет, – отвечал Сарычев. – Расстрелян. Но в Москве его знают. А среди жиганов мы пустим слушок, что он бежал.

– Ловко!

– Ну, спасибо тебе за совет, Петя, – поднялся Игнат Сарычев. – Ответь мне на один вопрос: тебе-то какой резон, если я жиганов душить начну?

– Начистоту? – прищурился Петя Кроха.

– Как есть!

– От них один беспорядок. Расплодилось этой нечести! – И, понизив голос на полтона, проникновенно добавил: – На Хитровку хочу вернуться. А пока там жиганы, дороги мне туда нет! Я бы им всем шеи посворачивал…

– Я что у тебя хотел еще спросить, – сказал Игнат, отыскав шальной взгляд уркача. – А это часом не твоя работа на Драгомиловке?

– О чем ты? – не понял старик.

– Не ты ли зарезал часового мастера с его семьей?

– Напрасно ты худое обо мне подумал, – обиделся Петя Кроха. – Могилой матушки клянусь, что не я. Если я и шалил, то только на большой дороге. Кирьяна это дело. Он на меня уголовку натравливает. Но ничего, ему это тоже зачтется.

– Хорошо, я тебе верю, – вздохнул Сарычев и, слегка кивнув, зашагал к машине.

Глава 6 Подставой здесь не пахнет

В этом месте Неглинная улица была особенно какой-то сырой и грязной, Сарычев, к своему неудовольствию, отметил, что успел изрядно перепачкать штаны, а ботинки, вычищенные накануне, представляли собой два сырых тяжелых кома. Мадам Трегубова судьбу не кляла, а, приподняв длинное платье, осторожно выбирала дорогу, и, надо признать, ей это удавалось. Наконец Сарычев уверенно вывел ее на Грачевку и свернул в идущий в гору переулок, красноречиво прозванный Последним. Они прошли мимо трактира и оказались около трехэтажного здания. Место неприметное и вполне оправдывало свое название. Позавчера во дворе соседнего дома был зарезан нэпман, неосторожно сверкнувший золотыми часами. А месяц назад здесь же была ограблена артель мастеровых.

Случайные прохожие захаживали в эти переулки редко, и бродяги различных мастей, оккупировав многочисленные дворы, посматривали на каждого прохожего как на потенциальную жертву.

Мадам Трегубова шла независимо, не обращая ни на кого внимания. В одном месте на ее пути повстречался какой-то подозрительный бродяга неопределенного возраста. Искоса взглянув на Елизавету Михайловну, он поспешно, напоминая пришибленную собачонку, заковылял к обочине.

Игната Сарычева не успокаивала даже мысль о том, что где-то среди этих бродяг есть и чекисты. Что они могут сделать, если эти лохматые, нечесаные ребятишки накинутся всем скопом? Сунув руку в карман, он взвел курок и почувствовал себя значительно увереннее. Вместо Кирьяна на встречу с ним пришла Елизавета Михайловна. И это было неприятно. Значит, жиганы все еще его проверяют, вот и отправили мадам осмотреть место предполагаемой встречи.

Жаль, что в этот раз Кирьяна взять не удастся.

– Руку дай, ну что ты за кавалер такой! – раздраженно проговорила Елизавета Михайловна. – Мало того, что приволок даму в такую грязюку, так еще готов оставить ее на растерзание черт знает кому. Ты заметил, как смотрел на меня тот бродяга с костылем?

В ее голосе было больше затаенной гордости, чем упрека. Она скорее чувствовала себя королевой бала, чем оскорбленной особой.

– Ты же знаешь, Лизонька, если бы хоть один из них бросил на тебя недобрый взгляд, то я бы его тут же пристрелил бы. – Игнат Сарычев ловко подал ей руку.

Прозвучало это весьма убедительно, и мадам залилась почти девичьим смехом.

Свернули в полутемную подворотню, возле которой, разя перегаром, стояли четверо мужчин и глухими голосами ругались матом. Никакой агрессии – обычная манера разговаривать. Интересно, кто из них его прикрывает, тот высокий, с огромным шрамом через всю правую щеку, или, может быть, вот этот, коренастый, в надорванной тужурочке?

Двор выглядел еще более неприглядным, чем переулок, – в углах был навален мусор, и клочья бумаги, подгоняемые ветром, шурша, носились от стены к стене. По скрипучей истертой лестнице поднялись на третий этаж.

Елизавета Михайловна шла позади. От Сарычева не ускользнуло, как она, поднявшись на лестничную площадку, метнула короткий взгляд в сторону двора. А потом рассеянно, можно сказать, невинно, словно подозрительность ей вовсе не свойственна, зашагала следом, слегка приподнимая подол платья.

– Хрящ, а кто здесь малинщик? – по-деловому осведомилась мадам Трегубова, стоя у заветной двери.

– Федька Долото, – взглянув на нее, ответил Игнат.

Елизавета Михайловна, поморщившись, как если бы у нее нежданно разболелся зуб, протянула невесело:

– Что-то не слыхала я о таком.

Сарычев не спешил обижаться:

– А ты что, всех малинщиков на Москве знаешь?

– Не всех.

– Вот и познакомишься, – улыбнувшись, произнес Сарычев, – парень он видный Только давай договоримся сразу, слишком уж к нему не приставать! А то ведь я и приревновать могу. – Он забарабанил условным стуком в косяк.

Дверь открывать не спешили. Сначала послышалась какая-то возня, а потом из-за двери раздалось недружелюбное рокотание:

– Кого там черти несут?

– Открывай, свои!

Приличия соблюдены. Дверь нешироко, опасливо распахнулась. Тем самым хозяева давали понять, что вход может захлопнуться в любую секунду. Затем в проеме, залитом тусклым светом, колыхнулся чей-то темно-русый чуб, и раздался торжествующий клокочущий бас.

– Кого к нам принесло! Да это же сам Хрящ! – из-за двери высунулась сонная, слегка оплывшая физиономия. – Да ты никак ли с дамой! У тебя есть вкус…

– Федька, ты долго нас в дверях держать будешь? – недовольно буркнул Хрящ и, оттеснив плечом чубатого, уверенно вошел в прихожую.

От Игната Сарычева не ускользнуло, какими алчными глазами старый разбойник посмотрел на вошедшую женщину. Не будь при ней сопровождающего, так он нашел бы, о чем поговорить с дамой наедине.

Уркаган Федька Долото тоже вроде Пети Крохи был старинным приятелем отца Игната Сарычева. Перед смертью состарившийся родитель признался, что с Федькой в паре они немало побезобразничали в молодые годы на больших дорогах. А однажды, подкараулив зажиточного купца, проломили ему в темном переулке голову. Именно за тот грех Федька Долото и получил свой первый каторжный срок, взяв всю вину на себя. После этого он «завязал» с воровской жизнью, но друзей в этом мире не растерял. Сына своего приятеля Федька любил и всегда готов был помочь ему.

За круглым столом сидели двое мужчин и резались в стирки. Едва взглянув на Игната и сдержанно кивнув, они вновь сосредоточенно углубились в игру. Небольшой прыщавый мужичонка при каждой взятке глухо матерился и воровато посматривал по сторонам, словно прятал в каждом рукаве по крапленой колоде. Другой, веснушчатый, с длинными пшеничными волосами, лишь озадаченно почесывал щеку, поросшую густой серой щетиной. Игравших Игнат Сарычев не знал, на чекистов они вовсе не походили, скорее всего это были приятели хозяина, согласившиеся исполнить роль статистов.

Елизавета Михайловна уверенно вошла в комнату и застыла, брезгливо скривившись.

– Ты бы хоть хату-то проветрил, а то дышать нечем. Вот что значит мужчина-майданщик.

Федька Долото поежился и хмуро посмотрел на мадам Трегубову, дескать, что это за бабенка выискалась – мужиков поучать, но, натолкнувшись на твердый взгляд Сарычева, подобрел и покладисто ответил:

– Вот что значит свежий взгляд! А мы-то здесь уже ко всем запахам притерпелись.

Веснушчатый поднял голову и внимательно посмотрел на вошедших.

– Никак ли мадам Трегубова пожаловала на наш майдан.

– А ты меня откуда знаешь? – грубовато поинтересовалась Елизавета Михайловна, присматриваясь к молодцу.

Конопатый выглядел заметно сконфуженным.

– Хм Даже и не знаю, говорят ли такие слова даме, но я хорошо помню на твоем животе родинку, вот такую, – чуть развел он пальцы, – величиной почти с пятак. Если бы не твой кавалер, так я бы еще кое-что припомнил.

Елизавета Михайловна попристальнее всмотрелась в нахала и восторженно ахнула:

– Боже ты мой! Гаврила! Где же ты пропадал?!

– Неужто узнала!.. До семнадцатого на каторге в Сибири был, а как амнистию объявили, так я по матушке-Руси помотался. Вот только месяц как в Москве.

– Что же на Хитровку-то не захаживаешь? – на минуту Елизавета Михайловна превратилась в легкомысленную барышню.

– Боязно! Не знаю, как примут. Ведь давно там не бывал. А потом, там ведь все поменялось, – честно отвечал конопатый, скинув на стол карты. – Слышал я, что ты теперь важная особа, на майдане первую скрипку играешь.

Мадам Трегубова приосанилась, в ее глазах появилась надлежащая строгость, и она покровительственно проговорила:

– Старых друзей не забываю. Если без копейки, могу помочь, но процентик вернешь. Сегодня без этого нельзя, деньги просто так никто не дает. Если дела ищешь, могу рекомендацию дать… А там сочтемся!

– Ну, благодетельница! Ну, мать-заступница! – восторженно восклицал конопатый. – Присоветуй, родная, а уж за мной не заржавеет!

Елизавета Михайловна лишь небрежно отмахнулась:

– Ладно, чего уж там!.. Чего не сделаешь для старых друзей!

– Эх, Елизавета Михайловна, красавица ты наша, – на правах хозяина продолжал охаживать гостью Федька Долото. – А может, коньячку отведаешь?

– Да знаю я ваш коньяк! – поморщилась женщина. – Самогон обыкновенный на какой-нибудь гадости настоян!

– Разве бы я посмел! – прижал малинщик широкие ладони к груди. – Чистейший коньяк! Пятьдесят лет выдерживался в дубовых бочках. Может, все-таки маленькую? – спросил он с надеждой.

– Ну давай! – отчаянно согласилась Елизавета Михайловна, махнув рукой, и, заметив, как Федька Долото принялся доставать из шкафа фужер, запротестовала: – Эй, эй, мне стопочку.

Мадам Трегубова взяла услужливо протянутую стопку с коньяком и выпила ее в два глотка, совсем по-мужски крякнув.

Глаза Елизаветы Михайловны заметно заблестели, не то от выпитого коньяка, не то от внимания стольких мужчин. Она поставила стопку на стол и, повернувшись к Федьке Долото, произнесла:

– Что ты скажешь, если к тебе сюда Кирьян на неделе придет? У него к тебе какой-то серьезный разговор имеется.

Федька Долото широко улыбнулся:

– Для меня это честь, пускай приходит. Только бы ты заранее меня предупредила, чтобы я в хатке своей порядок навел.

– Не беспокойся, предупредим, – пообещала мадам Трегубова. – А место у вас хорошее, легавых здесь не бывает. – И, взяв под руку Игната, продолжила: – Что-то мне на свежий воздух захотелось. Душно здесь у вас. Ты, Гаврила, захаживай. Свое слово я держу. – И, попрощавшись, зашагала к двери.

Игнат Сарычев топал позади. Старался не греметь, но кованые каблуки отбивали рваную дробь о дощатые ступени. Мадам Трегубова голову несла высоко – и впрямь королева Хитровки. Она остановилась лишь однажды, прислушалась к шуму, раздававшемуся из-за дверей на втором этаже, и, услыхав отчаянную брань, зашагала дальше, успокоившись.

– Как тебе малина? – самым безразличным тоном спросил Игнат Сарычев.

Мадам Трегубова брезгливо отряхнула с платья какой-то налипший сор и сдержанно отвечала:

– Приходилось видеть и получше.

Игнат Сарычев непроизвольно скривил губы:

– Понятно, что не царские хоромы. Я не о том… Хата не засвечена, перекантоваться здесь денек можно будет, да и мешки с деньгами есть где припрятать.

– Больно здесь народец стремный околачивается, – показала взглядом Елизавета Михайловна на мужичков, стоящих на углу.

Хрящ невольно улыбнулся:

– Можно подумать, что на Хитровке ангелы живут.

Елизавета Михайловна шутку не оценила:

– Скажешь тоже… На Хитровке народ родной, привычный, а здесь чужой.

– Мое дело – показать, а вам решать что к чему. Но место это верное. Лучшего не найти! Не впервой здесь останавливаюсь, и потом, отсюда три дороги выведут. И если что, по одной из них всегда уйти можно.

– Я Кирьяну передам, – сухо отвечала Елизавета Михайловна, – а ему решать. Ладно, пойду я. Ждут меня. – И, глянув на питерского широко открытыми глазами, сказала: – Ты ведь проводишь барышню до извозчика? А то мне как-то не с руки одной по улицам шастать, – кокетливо поиграла глазками Трегубова. – Народ здесь шальной, непуганый. А я барышня на выданье, тут я и девичьей чести могу лишиться. Кто же меня тогда, порченую, замуж возьмет?

Игнат Сарычев лишь широко улыбнулся в ответ. Ему неожиданно вспомнился город Амстердам, небольшой кабачок, в котором подавали пиво вот такие же грудастые блондинки. За скромную плату, на радость изголодавшимся морячкам, они приподнимали платье выше колен. А если морячок был особенно любезен и к тому же при деньгах, то щедро дарили ему любовь в кладовой кабачка. В том кабачке работала совсем юная официантка с пшеничными волосами. У нее были большие, наивные глаза, вводившие в заблуждение даже просоленных морем матросов. Трудно было поверить, что через ее тело прошла целая череда мужиков. Разрезом глаз она напоминала Елизавету Михайловну. Кажется, их цвет был точно таким же, сочно-бирюзовым.

– Не верю, чтобы этим можно было испортить такую удивительную красоту.

Елизавета Михайловна с интересом посмотрела на Сарычева.

– Шибко ты грамотный, Макар, как я погляжу. Часом в гимназии не учился?

– Лично мне не довелось. Но сейчас кого только в жиганах не встретишь.

– И то верно, – заметно успокоившись, отвечала Елизавета Михайловна.

На обратной дороге Последний переулок не казался Елизавете Михайловне таким уж унылым, и она весело подшучивала, без конца тиская локоть Игната тонкими пальчиками.

– Послушай, Лизонька, – негромко проговорил питерец, почувствовав, как от желания сел его голос. Настоящему жигану следовало вести себя побойчее. Он притянул к себе женщину и прошептал в ее улыбающееся лицо: – В двух кварталах отсюда у меня кореш живет. Посидим, выпьем… Выпивка что надо будет… Да не беспокойся, он нам не помешает.

– Как-нибудь в другой раз, – неопределенно пообещала Елизавета. – Ты вот что, – неожиданно остановилась она. – Дальше не ходи, я как-нибудь сама доберусь.

– А не боишься, что обидят? – удивился Сарычев.

Женщина неожиданно расхохоталась.

– Уж не шутишь ли ты?! Кто же это мадам Трегубову посмеет обидеть! А ты иди, не жди!

Легко освободившись, она помахала на прощание рукой и пошла в сторону Трубной площади.

Игнат Сарычев подождал, пока Елизавета Михайловна отойдет подальше, и направился следом. Осторожно, стараясь ничем не выдать своего присутствия, он выглянул из-за угла. Мадам Трегубова уверенно вышла на площадь и, оглянувшись, зашагала через нее. Она не производила впечатление человека, который оказался в этом районе впервые. Заметив женщину, один из извозчиков, с рыжей шевелюрой, тронул вожжи и лихо подкатил к даме. Мадам Трегубова что-то быстро сказала, но до Игната долетали лишь обрывки слов. Похоже, что она крепко за что-то отчитывала извозчика, а тот, покорно наклонив пышную голову, внимал ее строгим наставлениям. Закончив выговаривать, Елизавета Михайловна ловко забралась в пролетку и, по-барски махнув рукой, отдала распоряжение:

– Погоняй, Шайтан!

Игнат Сарычев перебежал площадь, вскочил в ближайшую пролетку и коротко распорядился:

– Погоняй вон за той пролеткой!

Обе пролетки двинулись вверх по Страстному бульвару, затем мимо Страстного монастыря поехали дальше по Бульварному кольцу. Вскоре пролетка Елизаветы Михайловны свернула в Сивцев Вражек. Миновала несколько крепких зданий, еще несколько лет назад являвшихся доходными домами, и остановилась у небольшого деревянного особняка. Внимательно зыркнув по сторонам, Трегубова быстро прошла мимо группы беспризорников, подошла к дверям черного хода и уверенно затопала вверх по лестнице. Один из беспризорников пронзительно свистнул, предупреждая малиншика о нежданной гостье.

Поднявшись на второй этаж, Елизавета еще раз осмотрелась и только после этого коротко, условным знаком, постучалась в дубовую дверь.

– Кто там? – раздался изнутри недружелюбный голос.

– Открывай, наливки несу, – вполголоса пробубнила в щель мадам Трегубова.

– Малиновой?

– Нет, рябиновой, – четко отозвалась Елизавета Михайловна.

Сначала раздалось веселое бряканье металлической цепи, после чего дважды щелкнули запоры, и дверь слегка приоткрылась.

– Ну, чего встала? – спросил все тот же недружелюбный голос. – Проходи.

– Кирьян-то здесь? – спросила женщина, посмотрев на открывшего ей Макея.

– А то где же ему быть? Договаривались ведь!

Кирьян никому не доверял, за исключением разве что Степана с Макеем. Последний, став жиганом, верно исполнял при пахане роль денщика. Кирьян, останавливаясь в хатах, никогда не поднимался выше второго этажа, и, как правило, все его убежища имели запасные выходы.

Елизавета Михайловна уверенно прошла в комнату, стараясь не замечать находившегося здесь же Костю Фомича. Жиган, заприметив вошедшую зазнобу, заметно нахмурился и сделал вид, что рассматривает кастет-нож Тонкая, почти ювелирная работа – ручка в форме обнаженной женщины вырезана из кости какого-то животного. Женщину обвивал толстый удав. Неширокое лезвие с узким продольным желобком придавало ему опасно-хищный вид. Красивая и опасная игрушка, грех не засмотреться на такую вещь.

Вчера вечером Костя Фомич скребся под дверь мадам Трегубовой, но малинщица дала ему отворот, и жиган затаил на нее нешуточную обиду. А все питерский со своим золотишком! Кирьян сидел на диване, приобняв за плечи Дарью. Барышня, совсем еще юное создание, разомлела на его плече пушистым котенком. Жиганы, так же как и уркачи, никогда не брали на сходняки женщин, а Кирьян подчас вел себя так, будто не имел от нее тайн. Жиганы глухо роптали, что он совсем помешался на этой девке, но высказать ему в лицо претензии не отважился бы даже самый отчаянный из них. Подобный упрек Кирьян воспринял бы как посягательство на собственный авторитет.

– Что там? – грубовато спросил Кирьян с напускным равнодушием. Обижаться не стоило. Это была его обычная манера общения.

– Ездила на хазу. Комнаты грязноватые…

– Я не о том, надежная малина или нет? – сурово перебил ее Кирьян.

Елизавета Михайловна невольно поежилась – она знала взрывной характер Кирьяна, тот мог вспыхнуть даже от безобидного слова. Она помнила случай, произошедший полгода назад на одной из малин Хитровки. Один из жиганов вдруг неожиданно заявил, что атаман забирает себе большую часть добытого. Кирьян Курахин терпеливо выслушал его, похвалил за смелость, а потом со смехом выстрелил ему в лицо. А хозяйку малины, подругу убитого, заставил соскребать со стен мозги. Застреленного жигана потом свезли куда-то на окраину.

Шутить с Кирьяном тоже было нельзя, реакция его всегда была непредсказуема. Даже если он смеялся, то трудно было сказать, что поджидает остряка в конце разговора. И тем более странно было наблюдать, с какой нежностью относится Кирьян к Дарье. Даже его взгляд, всегда суровый, значительно добрел, стоило ему только посмотреть в ее сторону.

На мгновение мадам Трегубова задумалась. У Трубной площади, где обычно собираются извозчики, ей показалось, что она увидела Макара Хряща, наблюдающего за ней из-за угла. Поразмыслив, она не стала делиться с Кирьяном своей подозрительностью.

– В хате ничего особенного не заметила. Этот район я немного знаю… Темный он. Но легавыми там не пахнет.

– Место там есть, куда можно спрятать деньги? – по-деловому поинтересовался Кирьян, продолжая обнимать Дарью.

Присутствие девки было для мадам Трегубовой неприятно. Это значило, что ее, майданщицу, ставили на одну ступень с Дарьей. У нее таких «барышень» полный притон будет. И каждая из них называет Елизавету Михайловну не иначе как «мамка».

Видали мы таких красотуль!

– Хата небольшая, всего лишь три комнаты. Да и то одна больше на чулан смахивает. Но место для денег имеется.

– Кто там был из блатных?

– Когда я туда пришла, там три человека было – один хозяин, и еще двое в карты резались. Один из них уркач, когда-то на Хитровке ошивался, потом на каторгу угодил. Я его еще по тем временам знаю.

– Как зовут? – спросил Кирьян, неожиданно заинтересовавшись.

Елизавета Михайловна украдкой посмотрела на Костю Фомича, который уже успел спрятать кастет и теперь развлекался тем, что подкидывал на краю стола коробок спичек.

– Гаврила Голь.

Кирьян слегка качнул головой:

– Знаю такого. Значит, ты считаешь, что хата не паленая.

Кирьян вел себя по-барски. Даже интонации в его голосе сделались какими-то покровительственными. Многих жиганов подобные черточки в его поведении раздражали, но они терпели, крепко стиснув челюсти. После того, как упекли в ЧК Горыныча, Кирьян превратился едва ли не в единоличного хозяина Хитровки. К мадам Трегубовой, бывшей возлюбленной Горыныча, он относился неплохо. Мадам Трегубова во всех отношениях была особа полезная.

– У меня нюх на легавых особенный, – похвасталась мадам Трегубова, – но я ничего такого не заметила.

– Легавый он! – неожиданно зло проговорил Макей. – Падлой буду – легавый! Это у него на роже вот такими буквами написано. И что-то уж больно подозрительно, корешей его ловят, а он от фараонов как заговоренный уходит.

– Брось, – отмахнулся Кирьян, – ты его невзлюбил, потому что в карты ему продул.

– Карты здесь ни при чем! Ты посмотри, как он держится! Жиганы так себя не ведут. А потом, уж слишком чистенький он какой-то.

Кирьян усмехнулся.

– А много ли ты о жиганах-то знаешь?

– Предостаточно, – глухо проговорил Макей и добавил угрюмо: – А только за спрятанного в рукаве туза на пику сажают, а он лишь хайло свое разинул.

Кирьян улыбнулся, он никогда не скрывал своей симпатии к этому молодому жигану. Объяснять ему, что он просил Хряща не трогать Макея, Кирьян не стал.

– Чего же ты беспокоишься? Может, еще и посадит.

– Как бы я его сам не посадил! – глаза Макея гневно вспыхнули. Охотно верилось, что так оно и будет.

– И это все? – едва ли не с укором спросил Кирьян у приятеля.

– Не знаю, как ты, Кирьян, но я тоже не очень-то верю этому питерскому, – вставил свое веское слово Степан. – Сам подумай на кой ляд он к нам в Москву приперся, у него дел, что ли, в Питере нет? Петроград тоже хлебный город! Видите ли, банк захотел вытрясти, можно подумать, что их в Питере мало! Не знаю, как вы, жиганы, а я еще подумаю, стоит ли мне туда соваться.

– А ты что думаешь, Константин? – посмотрел Кирьян на Фомича.

Фомич небрежно подбросил коробок, тот дважды перевернулся и встал на попа.

– Питерский мне тоже не нравится, – солидно сказал Костя Фомич, – но жиган он путевый. Это сразу видно. Кто еще так хорошо может стирки метать, как не жиган? Таких, как он, фарт любит!

– Подстава это! – горячился Макей. – Он уши нам здесь шлифовал, когда о питерских делах рассказывал. Такие вещи мог только легавый знать!

Спор Макею давался нелегко, он заметно побагровел. Подразни его чуток, так он еще и за перышко схватится.

– Какой еще легавый! – продолжал спорить Костя Фомич. – Ты бы побрякушки его вспомнил, таким место только в Оружейной палате!

– Фраер он закорчеванный! – не сдавался Макей. – Он специально рыжьем светил, чтобы вес набрать! А потом, с какой стати ему чеканкой царской швыряться, если он настоящий жиган? Деньги, они счет любят! Приехал, взбаламутил всех, Кирьяна со Степаном пожелал видеть! И вел себя так, словно в нем осторожности ни на грош!

Костя Фомич взял коробок спичек и сунул его в карман, получилось это у него чуточку нервно.

– Парень, ты еще жизни не видал, чтобы так о людях судить! Питерский – жиган ушлый, это сразу видно. Не успел приехать, как сразу все по своим местам расставил. Мы вот здесь на Хитровке кукуем, а не знаем того, что нужно всего лишь корыто от лавки отодрать, чтобы такие хрусты заполучить. А он все просчитал, план составил, даже людей своих в банке завел. Почему же нам не погреться!

– Мутный этот питерский, от него за версту легавым псом воняет. Чего же он своих-то не привел!

– Ты меня, Макей, понимать не хочешь, таких, как Хрящ, фарт любит, – выделяя каждое слово, проговорил Костя Фомич, – вот он сюда и метнулся. И что ему в Питере делать, если легавые ему хвост пощипали?

– Если бы этот Хрящ был настоящим жиганом, а не пушкарем, то он не стал бы своими планами делиться. Собрал бы своих людей, затаился бы где-нибудь, да и хапнул банк без нас. Даже не спросил бы!

– Послушай, ты, голова садовая… Потому он к нам обратился, что помощь ему наша нужна. Кто же, как не мы, сможет телеги ему подогнать? Кто сможет с верными людьми свести? А потом, он еще и разрешения спрашивал. Чего же это ему браконьерничать в чужих угодьях? За это большой спрос может быть.

– Ты меня, Фомич, не чести, – прошипел с угрозой Макей, – я такой же жиган, как и ты! За такие слова и ответить можно!

– Хватит! – оборвал спор Кирьян. В комнате мгновенно установилась тишина. С минуту он попеременно поглядывал на Макея и Фомича, которые сейчас напоминали разъяренных псов – дай им возможность, так шерсть клочьями полетит. А потом неторопливо заговорил, чуть отстранившись от Дарьи: – Мне и самому питерский не особенно-то нравится. Выпендрежа в нем многовато. А это настораживает. Но питерских жиганов я знаю, похож он на них! У тех едва копейка заведется, как они тут же себя королями начинают считать. И гонору в каждом из них не в меру! Вот что сделаем, ты, Елизавета, скажешь питерскому, что Кирьян согласен, людей своих даст, с пролетками поможет. План мне его понравился, лукавить не буду. А только делиться я с ним тоже не собираюсь! Как в банк войдем, так лично пулю в затылок пущу. Хотя нет. – Он посмотрел на Макея и спросил: – Кажется, он тебя обидел? Вот ты его и замочишь!

– С превеликим удовольствием, Кирьян, – заулыбался молодой жиган, как будто бы услышал похвалу.

– А такое рыжье иметь – это для него не по чину. Портсигарчик этот я у него заберу, а то из моей пачки папироски вываливаются, – небрежно бросил Кирьян на стол скомканную пачку.

* * *

После всех переговоров сбор жиганов был назначен в глубине Калашного переулка, в небольшом деревянном особняке, огороженном металлической оградой. До большевистского переворота в этом здании проживал владелец хлопчатобумажной фабрики со множеством домочадцев, но после событий он благоразумно исчез, прихватив с собой немалые капиталы. Уже через год ничто здесь не напоминало о прежних хозяевах – мебель была вывезена, паркет растаскан, а от прежнего великолепия оставались разве что ажурная металлическая решетка с каким-то гербом да декоративные украшения на фасаде. Возможно, отодрали бы и эти замысловатые излишества, если бы не страх упасть с крыши.

Первый этаж был оборудован местными властями под пивную, куда после трудового дня заскакивал рабочий люд. Наверху разместилась недорогая маленькая гостиница, где находили приют какие-то приезжие да лапотники, оставившие земельный надел ради городской доли.

Перед налетом решено было собраться именно здесь. Во-первых, дом был в глубине двора, а во-вторых, имел три выхода, – в случае опасности можно было легко затеряться в массе народа, беспрестанно атаковавшего пивную. Два дня назад в гостинице побывала Елизавета Михайловна, вернувшись, сказала, что лучшего места для сходняка и не отыскать. Она даже призналась, что в родной Хитровке не чувствовала себя более свободно, чем среди разухабистого рабочего люда. Игнат Сарычев увидел на ее груди рубиновое ожерелье. В описи похищенных вещей оно значилось под номером тридцать три Месяца полтора назад у нэпмана Апраксина пропала старшая дочь. В тот вечер на ней было именно такое украшение. Девушку так и не нашли, но вот ожерелье выплыло на свет. Значит, к преступлению причастен кто-то из постоянных клиентов Елизаветы. Придет время, расспросим!

Игнат переселился в эту гостиницу накануне. За пару часов до сходняка к нему заскочил хмурый Макей. По его злому прищуренному взгляду было заметно, что недавнюю их ссору он не позабыл и продолжает таскать за душой тяжеленный булыжник.

Небрежно поинтересовавшись золотыми вещичками, молодой жиган процедил сквозь зубы, что с питерского положен щедрый магарыч и пусть водки не жалеет, таков порядок, иначе удачи не видать. Игнат Сарычев усмехнулся, заметив, что деньги не печатает. Макей, не замечая рассерженного взгляда питерского, безмятежно продолжал.

– А ты, Хрящ, про зажигалку с часиками позабыл, – с расстановкой чеканил жиган каждое слово, – заложи их у мадам Трегубовой – вот на них и возьми всякой «хавки». А после дела Кирьян у нее побрякушки выкупит. – Брови Хряща нервно дернулись, но он сдержался. А Макей продолжал веселиться: – Она тебе не откажет, у вас ведь дружба, сполна копеек отсыплет!

Игнат сумел даже выжать нечто похожее на улыбку, а когда Макей со смехом покинул его номер, он с размаху швырнул пепельницу в стену, осыпав окурками несвежее покрывало.

После этого он подошел к окну и увидел, что Макей пришел в сопровождении двух жиганов, таких же разухабистых и смешливых, как он сам. Они остановили пролетку и отбыли. Странно, куда это они покатили, ведь до начала схода оставалось совсем немного времени. Может, все дело в очередной хитрости Кирьяна и он решил еще раз проверить его?

Самым непредсказуемым звеном в операции оставался Кирьян. Если других можно было как-то вычислить, то понять Кирьяна было невозможно, он как будто бы находился в закрытой раковине и распахивал ее створки лишь для того, чтобы сделать очередное распоряжение.

На столе лежала газета «Вечерние новости Московского Совета», где извещалось о том, что главарь банды налетчиков Федор Иванович Кушаков, он же Горыныч, расстрелян вместе со своими сообщниками.

Сегодняшним же вечером, по давним традициям Хитровки, будут накрыты столы, и каждый желающий может выпить за упокой незабвенного уркагана. Кирьян, напустив на лицо скорбь, будет чувствовать себя почти именинником и сдержанно станет принимать поздравления от жиганов и примкнувших к ним уркачей. Вместе с поднявшимся статусом он преумножит капиталы и отныне волен с каждой воровской хаты требовать хозяйскую долю.

Кирьян был жиган ушлый и состоятельный. По Хитровке давно уже блуждал слушок, что большая часть его накоплений оседает в одном из варшавских банков. Однажды, растревоженный пьяным угаром, он признался подельщикам в том, что сумел протоптать дорожку на Запад, и как только чекисты станут наступать ему на хвост, возьмет под мышку чемодан с сокровищами и отбудет в благополучную Европу.

Мало кто сомневался в том, что так оно и будет. Кирьян умел не только ставить задачи, но и добивался их осуществления. Кроме чекистов, недоброжелателей у жигана хватало. Некоторые из них пошли бы на многое, чтобы поломать его фарт.

Елизавета Михайловна даже не подозревала, что большинство жильцов гостиницы – неряшливые, неопрятного вида субъекты – на самом деле являлись сотрудниками уголовки. Мужики неистово матерились, дышали перегаром, весело приставали к горничным. И, судя по тому, как повела себя Елизавета Михайловна, убедив Кирьяна в полнейшей безопасности места, следовало признать, что спектакль удался.

А может быть, близкое присутствие больших денег притупило ее острое чутье.

За прошедшую неделю Игнат Сарычев дважды видел Костю Фомича. Жиган держался настороженно, и по его поведению было заметно, что мадам Трегубовой он питерскому не простил. Ясно, что Игнат нужен им ровно до тех пор, пока деньги не будут вывезены из банка. Возможно, они уже разыграли между собой, кто пощекочет его перышком.

Не дождутся!

Сарычев посмотрел на часы. Осталось пятнадцать минут. Он глянул в окно. Облокотившись о металлическую изгородь, у самого входа сидел нищий и, положив на колени шапчонку, собирал милостыню. Вот кому сейчас хорошо – живет в предвкушении очередного праздника, соберет мелочовку – и в кабак!

Из соседней комнаты вынырнул Кравчук. В хромовых сапогах и косоворотке, он очень напоминал молодца, заявившегося в город прикупить деревенским девкам пряников.

– Все на местах? – строго поинтересовался Сарычев.

Спрашивать, конечно, не следовало, он и сам уже не раз прошелся по комнатам и знал, что на каждого гостя определено по трое милиционеров. Даже если кто-то из собравшихся надумает улизнуть через окно, так во дворе его упакуют в лучшем виде.

– Все, – в который раз отвечал Кравчук.

Первым заявился Костя Фомич. Перешагнув порог, он поморщился:

– Питерский, стола не вижу! Ты мою Лизку поимел и даже магарыч за это не хочешь выставить!

Игнат Сарычев улыбнулся:

– Обидеть меня хочешь. Чтобы Хрящ на монету поскупился? Ты в другую комнату пройди, закуси немного, а нажираться потом будем, когда банк возьмем.

Костя Фомич распахнул дверь. Раздался звук разрываемой ткани, и трое дюжих молодцов навалились на него, вжав в пол.

– У-у, сука! – выдохнул Фомич.

– Кляп не позабудьте, а то смердит очень! – распорядился Игнат Сарычев. И когда Фомича связали, заткнув ему рот тряпкой, он проговорил прямо в сверкающие злобой глаза Фомича: – Лизка-то баба ничего и бедрами умеет шевелить. Не разочаровала она меня.

Игнат Сарычев подошел к окну и слегка отодвинул занавеску. Был теплый день, и многие посетители пивной с кружками пенящегося пива в руках вели неторопливые разговоры прямо на улице у входа. Глядя на их оживленные лица, можно было бы принять их за ученых мужей, решивших продолжить диспуты на свежем воздухе. Смущала лишь потрепанная одежда и отчаянный матерок, пробивавшийся даже через закрытые окна.

Чуть поодаль стояли двое мужчин и смолили папироски. Оба с интересом беседовали друг с другом, не обращая внимания на окружающее. Но это только на первый взгляд. На самом деле эти двое цепко осматривали окрестности и внимательно вглядывались в дом, стараясь делать это незаметно.

Докурив и, видно не обнаружив ничего настораживающего, они побросали окурки и зашагали к дому.

– В общем, так, – Игнат отошел от окна. – Берем сразу, как только войдут в квартиру, чтобы без шума. Ясно?

– Да.

На лестнице послышался скрип шагов, а потом раздался условный перестук. Игнат Сарычев предостерегающе приложил ствол нагана к губам и шагнул к порогу.

– Кто там?

– Свои!

Первым прошел Макей, за ним, осторожно ступая, вошел авторитетный жиган с погонялом Гвоздь, правую руку он держал в кармане тужурки. Гвоздь коротко осмотрел убогую обстановку и сдержанно поинтересовался:

– А где же Фомич?

– В той комнате, – сказал правду Сарычев, – тебя дожидается.

Гвоздь повернулся в сторону смежной комнаты, и в этот момент Игнат коротким, но сильным движением ударил его локтем в солнечное сплетение. Жиган сложился пополам, словно тонкая хворостина.

– Легавый! – выругался Макей.

Он мгновенно сунул правую руку в карман, пытаясь выхватить револьвер. Еще секунда – и прозвучит выстрел. Но подскочивший Кондрашов навалился Макею на плечи, опрокинув его на комод, стоявший у стены. Макей коротко взвыл, стукнувшись лицом об угол. Из рассеченной брови брызнула кровь. Два оперативника уже торопливо заламывали ему руки за спину.

– Говори! – вцепился Игнат Сарычев в чуб Макею.

Жиган поморщился от боли, а потом прошепелявил:

– Что говорить?

– Что ты должен сделать, чтобы поднялся Кирьян? – Макей молчал. – Ну? – Сарычев взвел курок, нацелив его прямехонько в лицо Макею, и продолжал: – Упрашивать больше не буду, считаю до трех… Раз!.. Два…

– Я должен махнуть ему из окна рукой… что все в порядке, – наконец выдавил из себя Макей.

– Су-у-ка-а, – прохрипел Гвоздь.

– Я сказал, рот ему заткнуть! – жестко крикнул Игнат Сарычев.

Подскочили два милиционера: один – необыкновенно крепкий, словно весь сплетенный из корабельных канатов, приподнял голову Гвоздя, а другой, напротив, худой и гибкий, втиснул ему в рот кляп. Раздалось злобное мычание. Один крепкий и точный удар, и жиган поперхнулся собственным криком.

Две пары рук отодрали Макея от пола, Игнат Сарычев больно ткнул ему стволом в горло и проговорил:

– Маши рукой!.. Вот так!.. Улыбку не забудь! Шире… Еще шире!

Из-за занавеси Игнат увидел, как Кирьян, стоявший на углу, отбросил недокуренную папироску, посмотрел по сторонам и, сунув руки в карманы, направился к гостинице. С виду он напоминал праздного гуляку, желающего пропустить кружечку легкого пивка. И только люди, знавшие Кирьяна близко, могли сказать, что сейчас он был необыкновенно собран. В последнее время в каждом кармане пальто он держал по револьверу и стрелял мгновенно, стоило только какому-либо из прохожих задержать на нем взгляд дольше обычного.

– Отойди от окна! В угол! – распорядился Игнат Сарычев. – В общем так… – негромко, но веско заговорил начальник уголовного розыска, – стрелять только в крайнем случае, он нужен нам живым! А теперь по местам.

Через минуту на лестнице тонко скрипнула половица, затем еще раз. Игнат Сарычев знал, что скрипучая половица находится в трех метрах от входной двери. И если сейчас неожиданно распахнуть дверь, то у Кирьяна останется достаточно времени, чтобы спрыгнуть с лестницы и затеряться во дворе.

Ну, сделай же еще пару шагов!

Сарычев почувствовал, как его пальцы стиснули наган. Он уже готов был распахнуть дверь, чтобы встретить Кирьяна на площадке, как неожиданно услышал короткий стук.

– Кирьян, беги! – вдруг закричал что есть мочи Макей, и тотчас на лестнице послышался удаляющийся топот.

– За ним! – ударом ноги Сарычев вышиб дверь.

Ахнул выстрел, и пуля, просвистев над головой Игната, отковырнула от косяка щепу.

Сарычев пальнул вслед убегающему Кирьяну. Пуля с глухим шлепком увязла в подоконнике. Жахнули еще два выстрела, но без результата. Кирьян уходил… Лестница громыхала от топота многих сапог. Вот кто-то споткнулся и, потеряв равновесие, покатился кубарем вниз, чертыхаясь.

Сарычев выскочил первым и увидел, как Кирьян, пригнувшись, убегал со двора. Идеальная мишень, почти как в тире, оставалось только затаить дыхание и надавить на курок. Над самым ухом раздалось прерывистое дыхание.

– Не стрелять! – выдохнул Сарычев.

До ворот Кирьяну оставалось метров пятнадцать, а на улице его поджидала пролетка. Игнат Сарычев поднял пистолет и, отыскав в прорези прицела спину Кирьяна, нажал на спусковой крючок. Жиган, не сбавляя скорости, продолжал бежать.

– Смазал, черт! – выругался Сарычев.

Кирьян уже ухватился за пролетку, чтобы в следующую секунду забросить в нее свое крепкое тело. Но неожиданно бродяга, сидевший у самых ворот, вытянул свою деревянную ногу, а когда Кирьян, споткнувшись, замешкался, нищий вцепился в него.

– Не уйдешь, паскуда! – орал он. – Ты мне за все ответишь, падла!

– Ай да Васька Кот! Ай да молодец! – опустил наган Игнат.

А Васька Кот, повалив Кирьяна, глухими ударами вколачивал его в раскисшую грязь.

– Я тебя убью, суку! – слышался крик Кота. – Ты мне ответишь за сеструху!

Рыжий извозчик, посмотрев на все это, огрел в сердцах застоявшуюся лошадку и скрылся в ближайшем переулке.

– Отставить! – прокричал Игнат Сарычев, подбегая. – Отставить, я сказал! – тряхнул он Ваську за плечо.

Тот повиновался не сразу. Он неприязненно сбросил руку Игната, после чего неохотно сполз с поверженного Кирьяна, напоследок крепко придавив ему шею коленом.

– Мы с тобой еще поговорим, – зло пообещал Кот и, отступив в сторонку, прошипел сквозь зубы что-то угрожающее.

– Взять его! – распорядился Игнат Сарычев. – Да смотрите поаккуратнее, – брезгливо поморщился начальник уголовного розыска, посмотрев на вывалянного в грязи Кирьяна. – Обновку ему не порвите!

Кирьян поднялся, лениво попытался отряхнуть с брюк налипшую грязь и, усмехнувшись в самое лицо Сарычева, сказал:

– А я тебя подозревал, но решил рискнуть. Все-таки я игрок!

В голосе – ни намека на враждебность. Так могли разговаривать только два приятеля, случайно встретившиеся за пивным столиком. Казалось, вот сейчас похлопают друг друга по плечу, а потом улыбнутся: «Давай еще по одной!»

– Я на это и рассчитывал.

– Ты совершил ошибку, – чуть сморщившись, произнес Кирьян.

Сарычев лишь усмехнулся. Два дюжих милиционера, подхватив жигана под локти, поволокли его со двора. У самых ворот призывно просигналила машина, и оперативники, матерясь, усадили Кирьяна на заднее сиденье.

– А ты молодец, – похвалил Ваську Кота Сарычев, похлопав его по спине. – Не растерялся. И замаскировался ловко, ногу приладил… – И, садясь в автомобиль, спросил: – Тебя подвезти? Нам вроде как по пути.

Васька Кот, не сумев упрятать свое жиганское нутро, сварливо буркнул:

– Я уж лучше пешком пройдусь. Чего мне с ментами в одной машине ездить!

– Ну смотри, – пожал плечами Игнат. – Не силком же тебя тащить. – Потом повернулся к подчиненным, между которыми сидел Кирьян, и произнес: – Глаз с него не спускайте, он еще выпрыгнуть может. Если что… стреляйте!

– Не промахнемся! – пообещал Кондрашов, ткнув в бок Кирьяну стволом пистолета.

Операция завершилась. Последним затолкали в подъехавшую машину Фомича, и вскоре все стихло.

Мужички, посдував пивную пену на землю, возобновили прерванные разговоры, а еще через минуту позабыли о произошедшем.

Часть 2 Новая метла Глава 7 Без куража Жигана не бывает

Через час после ареста Кирьяна Игнат Сарычев позвонил Дзержинскому. Председатель ВЧК молча выслушал четкий доклад начальника Московского уголовного розыска, а потом сдержанно похвалил:

– Я не ошибся в вас, Игнат Трофимович. Сделаем вот что снимите с них показания. А потом я бы хотел пообщаться с арестованными лично. Или лучше всего, если вы переправите их на Лубянку.

– Сделаем, Феликс Эдмундович, – отвечал Игнат Сарычев и долго не решался положить трубку даже после того, как она стала надрываться короткими гудками.

Вспомнив недавний разговор, он улыбнулся, и Кирьян, сидевший перед ним, тоже выдавил нечто напоминающее улыбку.

Самое удивительное было в том, что Кирьян вел себя как человек, который заскочил к старому приятелю, чтобы выпить стаканчик крепкого чая. Сарычев сделал для себя неприятное открытие, что он, в свою очередь, тоже является объектом пристального изучения со стороны жигана.

– Вот ты, оказывается, какой… настоящий, – невесело проговорил Кирьян. – Ловко ты нас всех уделал, однако! Но я подозревал, что ты какой-то не такой. Мутный, что ли…

– И где же я прокололся, по-твоему? – усмехнулся Игнат Сарычев. Разговор начинал забавлять его.

Странное дело, ненависти к жигану он в себе не отыскал, как ни пытался. Хотя, казалось, должен бы был. Возможно, потому, что в чем-то они были похожи.

– Куража в тебе жиганского было маловато. Да еще деньгами сорил. А мы люди экономные, считать «капусту» привыкли. Но все-таки сумел – обыграл! Хвалю! – почти восторженно протянул Кирьян. – Даже нашу Елизавету заставил поверить.

Говорил Кирьян громко, а вот губы его едва двигались, как будто одеревенели, и, возможно, от этого лицо его выглядело особенно зловещим и напоминало застывшую маску.

– Налет на страховое общество «Якорь» твоя работа? – спросил Игнат Сарычев.

– Колоть меня надумал, начальник? Я человек не того пошиба, не выйдет! Я не кающийся грешник, а ты не пастырь, так что признаний не дождешься. Ты живешь по-своему, иятоже… как умею.

– Тебя узнал сторож.

– А-а, смотри-ка ты, – искренне удивился Кирьян, – он оказался живучим… Не ожидал!

– А на ресторан «Асторию» тоже ты совершил налет?

Неожиданно Кирьян широко улыбнулся и почти с гордостью бесхитростно произнес:

– Не буду лукавить, моя работа. Обхождение тамошнее мне не понравилось, слишком халдей попался нагловатый. Я ему червонец на чай оставляю, а он мне даже спасибо не сказал. Обидно, знаешь ли! Денежки-то кровью и потом заработаны… А ты не хмыкай, я это серьезно. Вот я и пригласил жиганов пообедать за счет заведения.

– Если бы так… Так вы не только отобедали, но еще и народ ограбили.

Кирьян Курахин выглядел слегка смущенным.

– Было дело, признаю. Только ведь каким глупцом надо быть, чтобы мимо такого добра пройти. Народ туда приходит при деньгах! При брюликах всяких. Умеют нэпманы жировать! На некоторых барышень посмотришь, так кажется, что они на себя всю ювелирную лавку понацепляли. Не мог я мимо пройти. Ну никак не мог, пойми меня!

– А в Мытищах ты ограбил железнодорожные кассы и двух пассажиров застрелил?..

– Ах, мешочников, что ли? Так их не жалко, – махнул рукой Кирьян.

– …Девицу одну изнасиловал.

Кирьян был невозмутим, будто разговор шел о какой-то невинной шалости.

– Да их и не упомнишь! – честно признался Курахин. – Столько девок перебрал.

– Так вот, одна из них была сестрой Васьки Кота, питерского жигана.

– Ах, вот оно что, – почти с облегчением протянул Кирьян, – а я-то думаю, откуда в нем такая злоба. Жаль, что так получилось, – искренне посетовал Курахин. – Из него получился бы очень неплохой жиган. – Кирьян вновь стиснул челюсти и произнес сквозь сжатые зубы: – Знаешь, начальник, ты совершил очень большую ошибку.

– Это какую же? – равнодушно поинтересовался Игнат Сарычев.

Изучение закончилось: перед ним сидел враг, вылечить которого могла только порция свинца в голову.

– А такую, что закрыл меня! Я не прощаю таких вещей. Придет время, и я стисну пальцы на твоем горле. Ты будешь меня умолять кончить тебя поскорей…

– Послушай, ты, – перебил жигана Сарычев. В ящике стола у него лежал заряженный наган. Достаточно протянуть руку и нажать на курок. С двух метров промахнуться невозможно. Следствия не будет, а произошедший инцидент можно будет списать на то, что арестованный напал на него. Правда, пол заляпает, но это уже дело второе. – Хочешь услышать, что я тебе скажу, – голос Сарычева звучал угрожающе. Он хотел увидеть в глазах Кирьяна нечто похожее на испуг, но не рассмотрел даже прежнего интереса. – Послезавтра мы отправим тебя на Лубянку, в Чека… – четко выговаривал Игнат Сарычев каждое слово. – Так у них есть темный полуподвал. Чекисты называют его «кораблем». Так вот, в трюме этого «корабля», – Игнат Сарычев перешел почти на шепот, – расположены несколько глухих комнат. Знаешь, что там происходит?

– Ни малейшего понятия, – все тем же безмятежным тоном отвечал Кирьян.

– В этих комнатах расстреливают таких, как ты. И я постараюсь сделать все, чтобы ты пошел туда в первую очередь, – спокойно произнес Сарычев.

– Знаешь, почему я не люблю большевиков? – неожиданно спросил Кирьян.

– Почему же?

– А потому что они никогда не выполняют своих обещаний. Ха-ха-ха! – громко расхохотался Кирьян.

– Ну что, успокоился? – сдержанно спросил Сарычев, когда смех жигана иссяк. – Поверь мне, когда дело касается расстрелов, мы превращаемся в больших педантов. Уведи его! – приказал Сарычев красноармейцу, вошедшему на шум.

– Есть! – грозно проговорил тот, пошевелив налитыми плечами. – А ну подымайся, пока я тебя прикладом не приголубил.

Кирьян поднялся.

– А еще я не люблю большевиков потому, что они никогда не говорят арестованному «будьте любезны»…

– Я те щас попрошу! – угрожающе протянул верзила. – А ну руки за спину! – завис он над Кирьяном.

Заложив руки за спину, жиган вышел из кабинета и не успокоился даже в унылом коридоре, его глухой смех проникал через притворенную дверь.

* * *

Степан едва ли не впервые увидел Елизавету Михайловну за стряпней. Она пекла пирожки с капустой. И надо отдать ей должное, первая порция у нее получилась весьма приличной, Степан с удовольствием съел четыре пирожка, запив их самогоном.

Со второй порцией она прогадала. За разговором упустила время, и, когда подскочила к печи, оттуда повалил густой капустный дух наполовину с дымом. Выругавшись, она безнадежно махнула рукой.

– Ладно, не до пирожков нынче… Все сидела, ждала, когда они нагрянут, а они не идут, – не то пожаловалась, не то посетовала Елизавета Михайловна.

– Не беспокойся, – хмыкнул Степан, – еще появятся. Вчера шкеты наши мне сказали, что видели у Хитровки взвод красноармейцев. Все примеривались. Ощущение такое, будто штурмом собирались брать. Побрякали винтовками, да и разошлись по казармам.

– Как же ты ушел? – не переставала удивляться мадам Трегубова, и ее руки невольно потянулись к сковороде, где дымились пирожки.

Елизавета Михайловна давно наблюдала за собой некоторую странность: как только она начинала нервничать, так ее неудержимо влекло к стряпне.

– Сам удивляюсь, – честно признался Степан. – Вот чуял нутром, не стоит туда идти! Остановился на углу, а тут ко мне шкет подбегает и говорит: дяденька, там Чека засела. Дал я ему гривенник, а сам решил поближе посмотреть. К дому подхожу, а там двое у подъезда стоят и кожанками поскрипывают. Тут один повернулся и говорит: «Ваши документы?» Ну, я ему в живот и пальнул. Побежал и оборачиваться не стал, а только слышу топот за спиной. Стреляли в меня. да вот видишь, все как-то мимо. А то сейчас не разговаривал бы с тобой.

– Как же легавые узнали о хате?

– А хрен его знает! – в сердцах воскликнул Степан. – Такая малина была надежная. Запалил нас морячок!

– Задавила бы этого питерского собственными руками! – яростно воскликнула мадам Трегубова, стиснув кулаки.

– Задавила? – с издевкой передразнил Степан. – Может, кто-то другой перед ним передком размахивал? Ладно, ладно… Не дуйся! Так я, сдуру… Пошел я к себе, думал, отлежусь немного, а там все вверх дном перевернуто. Ждали меня легавые, – с ненавистью протянул он. – Весь пол окурками закидали. Славо богу, не дождались…

– Тут Егорка Грош приходил, говорил, что в Барашевском переулке малину накрыли. Окружили дом со всех сторон и велели сдаваться. Так жиганы отстреливаться начали, вот их всех и порешили. А потом побросали тела на подводу и повезли куда-то.

– Ясное дело, что не хоронить, – едко усмехнулся Степан. – Свалят где-нибудь за Ходынским полем в овраг да присыпят. Вот тебе и все погребение.

У мадам Трегубовой исчезли три «лярвы», а это была самая неприятная примета грядущих перемен. Причем к своему уходу они подготовились обстоятельно, втихомолку собрав все свои вещички, не позабыв ни старых трусов, ни носовых платков. Уехали в то самое время, когда она была занята делами по самое горло. Следовало что-то предпринять, иначе другие «девушки» перестанут ее уважать и разбегутся.

Елизавета Михайловна вспомнила собственную воровскую карьеру, когда была совсем юной, и грозная хозяйка заведения приказывала называть себя не иначе, как «матушка» А самых строптивых и вовсе таскала за волосы и запирала в подпол. Нынче девки изменились, теперь им подавай клиента непременно денежного, да чтобы внешностью был не обижен. А под стариков кому прикажешь ложиться, уж не ей ли самой?

На окраине Москвы, близ Большой Якиманки, у Елизаветы Михайловны был куплен небольшой домик, о котором не знал никто. В темном углу подвала, прикрытый рваными рогожами, лежал скромный потертый саквояж, в котором были упрятаны редкостные ювелирные изделия. На многих из них стояло царское клеймо. Если уж слишком припрет, можно оставить Хитровку и, прихватив саквояж, отправиться в Варшаву к деду. Авось не выставит старый хрыч, пригреет на первое время.

– Да, это они умеют, – согласилась Трегубова. – Долго не разговаривают. Вчера сцапали, а сегодня в газете читаешь, что к стенке поставили. Как ты думаешь, сколько нашим-то осталось?

Степан налил себе браги, взял пирожок, тот, что порумянее, и, полоснув по бабе взглядом, призадумался – а нужно ли откровенничать? А потом, отринув последние сомнения (баба проверенная, своя), заговорил:

– У Кирьяна осталось дня три, не больше. Не спрашивай, откуда знаю… Потом его переведут на Лубянку. Там у Дзержинского кабинет, лично хочет его допросить. А дальше известно что… шлепнут где-нибудь в подвале, и дело с концом. А знаешь, кто у них расстреливает?

– Кто? – севшим голосом спросила мадам Трегубова.

– Бывшая проститутка… Говорят, ей лет девятнадцать, не более! Может, это твоя воспитанница, а, Елизавета Михайловна? Уж она-то тебе припомнит все обиды! Уж она-то для тебя пулю отольет! – ухмыльнулся Степан.

Мадам Трегубова побледнела.

– Упаси господи, – невольно вырвалось у нее. – У тебя как, все готово?

– Да. Как говорится, мир не без добрых людей. Ты вот что, Елизавета, сделай – испеки каравай. – Он взял пирожок, покрутил его в руках и откусил. – Да чтобы был не такой горелый, как твой пирожок.

– Не переживай, – уверила Елизавета Михайловна, – сделаю все в лучшем виде.

– Как там Дарья-то? – спросил Степан. – Переживает?

– Да какой там! – отмахнулась мадам Трегубова. – Видела ее вчера с каким-то кавалером. Жмутся друг к дружке, шепчутся. Как заметила меня, так сделала вид, что не узнала. Отшатнулась от своего полюбовника и проходными дворами пошла. Но меня-то не проведешь! Я ее догнала и посоветовала повременить, так ведь она и слушать не хочет. Фыркнула так и говорит: на то я и молодая, чтобы развлекаться. Зарвалась девка!

– Как Кирьян выйдет, он ее убьет, – задумчиво протянул Степан.

– Сначала ведь выйти надо, а у темниц стены о-го-го какие толстые!

– Ладно, я пойду, мне где-то голову надо приклонить.

– А чего тебе скитаться-то? – неожиданно обиделась хозяйка. – Все-таки мы не чужие, а если ты винца желаешь, так я достану. Оно у меня отменное.

Степан доел пирожок, рыгнул и, поднявшись, сказал:

– Старое мясо у тебя, Елизавета Михайловна, а мне бы бабенку поядренее да посвежее, – и, не прощаясь, вышел.

Мадам Трегубова подошла к зеркалу, всмотрелась в морщины в уголках глаз, а потом, не сумев совладать с нахлынувшими эмоциями, сорвала с шеи жемчужное ожерелье. Белые горошинки мгновенно и весело запрыгали по деревянному полу, закатываясь под шкафы и кровать.

– Сволочь жиганская! – выдавила Елизавета Михайловна и закрыла дверь на задвижку.

* * *

Не спалось.

Кирьян открыл глаза и стал сосредоточенно рассматривать серый потолок. Лампа была тусклая, но ее навязчивый свет не позволял забыться и пробивался даже через сомкнутые веки. Не позволял уснуть и огромный сучок в самом центре нар, буквально истерзал всю спину. Кирьян пришел к выводу, что большевики специально не обстругали его, чтобы причинять узникам дополнительные неудобства.

У них это получилось.

Раньше в этом полуподвальном помещении располагалось хранилище акционерного общества «Российский кредит», и на дубовых стеллажах размещались сейфы с драгоценностями. Помнится, года три назад он мечтал попасть в это место, разумеется, не в качестве узника, а с ломиком наперевес. Поздно мечта осуществилась, если б чуток пораньше, возможно, топтал бы уже Елисейские Поля.

Где-то в соседних камерах были Фомич и Макей. Кирьян пробовал постучать, но бесполезно, стены были настолько толстыми, что, казалось, легче достучаться до того света, чем до соседа.

Но самая неприятная думка была о Дарье. Девка тосковать не будет – не та порода. Погорюет для вида денек-другой да свалит с каким-нибудь молодым хахалем с Хитровки.

А вот этого допустить нельзя!

Кирьян поднялся и забарабанил в дверь:

– Начальник, открывай! Говорить хочу!

Металлическая дверь распахнулась, и в камеру косолапо шагнул красноармеец. На вид обыкновенный простак, которого больше всего на свете интересует навар в собственной миске. А вот как прицепил деревянную кобуру с маузером, так сразу хозяином себя почувствовал.

– Я те щас рыло-то начищу! – зло сообщил он, трогая кобуру. – Че в дверь-то колотить!

– Послушай, у меня к тебе просьба есть, – перешел на шепот Курахин. – Передай весточку на Хитровку, а уж я тебя отблагодарю, не сомневайся!

В глазах солдата вспыхнул интерес. Он со вниманием осмотрел Кирьяна, но огоньки в его зрачках тут же потухли, а на лице отчетливо прочиталось: «Победокурить бы, конечно, можно было бы, да как бы тятенька не заругал! Да и место уж больно хлебное, расставаться жаль. А потом, хрен их знает, этих жиганов, ляпнут где-нибудь что ни попадя, тогда придется хлебнуть на всю катушку».

– Я те отблагодарю! – взмахнул руками хлопец. – Я те так отблагодарю рукоятью промеж глаз, что ты забудешь, как тебя звали!

– Дурак ты, – хмыкнул Кирьян. – Я тебе большие деньги предлагаю.

Красноармеец задумчиво почесал нос и захлопнул дверь. Теперь уже не так уверенно.

Вчера вечером Кирьяна вновь допрашивал Сарычев (иначе, как Хрящом, Кирьян его не называл), предлагал подписать какие-то бумаги, но жиган, криво усмехнувшись, заявил, что он неграмотный. Сарычев отказу не удивился, собрал листки в аккуратную стопку и равнодушно сообщил:

– Значит, и умрешь неграмотным.

Кирьян все-таки задремал, иначе скрип отворяемой двери не показался бы ему таким зловещим. У порога стоял тот самый красноармеец, правда, вид его был куда более мирный, нежели раньше при первой встрече. Он широко улыбнулся, показав огромные, почти лошадиные зубы, а потом произнес чуть ли не по-приятельски:

– Тут тебе передали, – протянул он сложенную бумагу. Весь его вид так и кричал: хрен с батюшкиным гневом, своя выгода важнее! – Только бумажку порви…

Кирьян Курахин развернул записку и быстро прочитал.

– Послушай, как там тебя, – поднял он голову, но дверь уже зловеще грохнула. Улыбнувшись, Кирьян порвал бумагу на мелкие кусочки и засунул их в щель между досками.

Он лег на нары и, не обращая внимания ни на мерцающий свет, ни на торчащий сучок, уснул крепким сном.

* * *

От Рождественского монастыря, где находились арестантские казематы, до Большой Лубянки путь невелик. Всего-то пройти Кисельные переулки. Потому-то арестованных вели пешком под охраной красноармейцев. Некогда, в старину, здесь жили кисельники и готовили для поминок варево, что славилось на всю округу. Ныне соседство переулков с Лубянкой было символичным.

Лишь иной раз сердобольные прохожие украдкой совали в руки конвоируемому арестанту краюху хлеба да бегом назад. Но сейчас все больше проходили сторонкой, времена нынче не те, чтобы привечать арестантов. А ведь каких-то лет десять назад не было ничего особенного в том, что и иная бабка сунет горемычному «колоднику» подаяние. И горемыке легче, и самой веселее, будто бы послание непутевому сыночку передала. А потому конвоиры на сердобольных старушек посматривали вполглаза и лишь особенно назойливых отваживали от арестантов бранным словом.

Шестеро бойцов, вооруженных винтовками, сопровождали трех жиганов. Работа обыкновенная, подобный путь они проделывали не однажды. Прошли мимо стен монастыря, чуть приостановились на углу, чтобы раскурить папироски, и потопали далее к Лубянке.

Вскоре на их пути попалась крепкая бабка лет семидесяти с узелком сухарей. Один из красноармейцев отмахнулся от старухи, не подпуская ее к узникам, но она упрямо шла за ними и просила Христа ради допустить до сынков. Кто знает, какая червоточина таилась у бабы на душе, может быть, этим она искупала какой-то свой застарелый грех. И когда командир милостиво кивнул, разрешая ей приблизиться, она благодарно запричитала и сунула узелок арестанту, шедшему ближе всех к ней. Потом отбежала в сторону, крестясь и вздыхая.

Стоящим в подворотне Степану, мадам Трегубовой и Дарье хорошо было видно, что впереди шел Кирьян, по обе стороны от него по красноармейцу. Чуть позади – Макей и Фомич. Оба понурые, будто каждый из них тащил на хребте по тяжелому валуну. Они сосредоточенно рассматривали булыжники под ногами и лишь иной раз бросали взгляд по сторонам, как будто хотели увидеть среди редких прохожих знакомых. Только Кирьян шел бодро, высоко подняв голову, с легкой улыбкой на губах, как будто знал нечто такое, о чем не подозревают его спутники.

– Я не могу, – с мольбой выдавила Елизавета Михайловна и умоляюще посмотрела на Степана.

– О чем ты, стервоза, раньше думала! – вскипел не на шутку жиган.

– Поначалу-то думалось, что все просто будет, а как увидела их с ружьями, так и поняла, что не смогу.

– Да я тебя сейчас прямо здесь похороню! – замахнулся на бабу Степан.

Мадам Трегубова невольно отшатнулась и негромко ойкнула.

Дарья, стоявшая здесь же и не принимавшая участия в разговоре, неожиданно подскочила к Елизавете и, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, ухватила ее за локоток и жестко приказала:

– Платье снимай, падла!

Мадам Трегубова открыла рот и с ужасом уставилась на нее.

Минут через пять конвой поравняется с воротами.

– Ну, чего ты вытаращилась! – разозлилась Дарья. – Тебя что, за космы потаскать, старая ведьма, пока ты платье свое сымешь?!

Взгляд у мадам Трегубовой потускнел. Она отчетливо осознала, что если замешкается еще на миг, так молодуха придушит ее прямо здесь.

Выросла девка, а когда, и не заметила. Ведь еще неделю назад по имени-отчеству величала. А было времечко, что и вовсе «мамкой» звала.

Путаясь в одежде, она принялась стаскивать через голову темное старушечье платье, оставаясь в одном исподнем. Авось никто не заметит бабьего сраму.

– Ты пойдешь? – удивился Степан.

– А то кто же, – спокойно ответила Дарья.

Взяв в руки платье, она брезгливо отряхнула его и споро стала натягивать через голову.

– Платок давай!

Елизавета Михайловна протянула ей темный платок и заискивающе проговорила:

– Ты уж побереглась бы, дочка, оно ведь всякое может случиться.

Не ответив, Дарья повязала косынку, закутав лицо. Она как будто постарела лет на сорок, даже сутулость откуда-то появилась. Степан, став невольным свидетелем такого перевоплощения, только выдохнул восхищенно:

– Ну, ты даешь, мать Дарья! Встретил бы я тебя на улице, так не признал бы!

– Где каравай? – отрывисто спросила Дарья.

– А вот он, – угодливо подала хлеб Елизавета Михайловна.

Благодарности мадам не дождалась. Дарья перекрестилась на купола и пожелала сама себе:

– С богом!

После чего неровной старческой походкой засеменила навстречу конвою.

– В сторонку, мать! – выговорил первый красноармеец, слегка взмахнув винтовкой.

– Дорогу давай!

– Можно я хоть хлебушка сынкам передам! – взмолилась женщина, стараясь не показать лица. – Пусть отведают, грех большой мать прогонять!

– Ну что с тобой сделаешь, старая, – безнадежно махнул рукой красноармеец. – Отдавай хлеб и в сторону, – разрешил он, тряхнув светлым чубом.

– Христос тебя спаси, – Дарья протянула румяный каравай Кирьяну и поспешно засеменила прочь.

Кирьян Курахин взял хлеб и едва не выронил его. Руки Кирьяна затряслись от волнения, он прижал краюху к груди и громко поблагодарил:

– Спасибо, мать!

Казалось, что он сейчас расплачется от жалости к себе и от благодарности к доброй старушке. Но в следующую секунду он одним движением разломил каравай надвое и выхватил из него смертоносную начинку. Последнее, что увидел командир конвоя, это направленный ему в лицо ствол пистолета. Он открыл рот, чтобы выкрикнуть проклятие, но пуля выбила передние зубы и вышла через затылок. Красноармеец нелепо дернул головой и неловко завалился на спину. Второй боец, стоявший рядом, расширенными от ужаса глазами наблюдал за тем, как рука Кирьяна сместилась в его сторону. Кривая ухмылка. Яркая вспышка, блеснувшая из ствола, а дальше абсолютная тьма. Парень даже не понял, что умер. Просто какая-то неведомая сила швырнула его в сторону, расколов череп, и он упал на булыжник мостовой.

Дарья уже была далеко. От скрюченной временем старухи не осталось и следа, она уверенным быстрым шагом пересекла перекресток и вскочила в проезжавшую пролетку.

Извозчик с огромной окладистой бородой показался Кирьяну знакомым.

– Беги! – что есть силы заорал жиган и бросился прямо в сторону приближающейся пролетки.

Извозчик был лихой мужик, он весело вертел вожжами, заставляя пару лошадок бежать прямиком на конвой.

Обернувшись, Кирьян увидел, как Макей, стряхнув оцепенение, рванул за ним следом. Совсем близко грохнул выстрел, и Фомич, тоже бросившийся бежать, вдруг споткнулся и растянулся во весь рост. Кирьян мельком подумал о том, что более Фомичу не подняться, и пальнул через плечо в красноармейца, готового выстрелить. Раздался металлический звук упавшего оружия, а совсем рядом послышался лошадиный храп, и жиган прямо перед собой увидел морду коня, раздираемую удилами.

Раздались еще выстрелы, но это стреляли по бойцам. Но вот только откуда? Одного стрелявшего Кирьян успел рассмотреть – обыкновенный прохожий, каких в Москве не одна тысяча. Он палил из-за угла по бежавшим красноармейцам. Расстреляв барабан, он сунул его в карман и скрылся в проходном дворе.

– Быстрее! Прыгай! – истошно вопил извозчик.

Одним прыжком Кирьян взлетел на сиденье и, крепко прижимая к себе сидящую здесь же Дарью, хрипло заорал:

– Пошел!

Макей, спотыкаясь, едва успел уцепиться за козлы и отчаянно, вкладывая в крик всю мощь легких, вторил:

– Гони!

Колеса пролетки весело стучали по мостовой, а Кирьян молил только об одном, – чтобы выдержала ось. Обернувшись, он увидел, что улица, еще пять минут назад пустая, вмиг заполнилась вооруженными людьми, которые беспорядочно палили вслед удаляющейся пролетке. Совсем рядом, будто бы догоняя друг друга, просвистели две пули и со злорадным щелканьем брызнула крошка каменной стены.

Извозчик, встав во весь рост, погонял лошадок. С его головы спорхнула сбитая пулей фуражка, еще мгновение, и пролетка, накренившись набок, завернула за угол и скрылась в переулке. Сзади продолжали раздаваться крики, не переставала грохотать стрельба. Но это было уже неопасно.

– Ну ты, Дашка, молодец! Ну ты, Дашка, даешь! – не переставал восторгаться Кирьян. – Ну удивила ты меня, девка!

Миновали Лубянку, промчались по Мясницкой, свернули в Кривоколенный переулок и затерялись в лабиринте переулков.

– Степан, уж не ты ли это?! – ликовал Кирьян.

– А то кто же! – обернулся Степан, яростно постегивая коней.

– А стрельбу ты устроил?

– Жиганы с Хитровки!

Огромная черная борода заметно сбилась в сторону, отчего Степан походил на ряженого.

– Кажись, оторвались, – удовлетворенно протянул он и, жалея лошадок, перешел на шаг.

Кони, благодарно всхрапнув, закивали огромными головами и, роняя пену, поубавили прыти.

– Сейчас на Хитровку нельзя, – рассудил Степан. – Наверняка там сегодня чекисты объявятся. Я тут место одно приметил, можно недельку отсидеться, а потом…

Кирьян неожиданно расхохотался:

– Шутить изволишь?! Ты думаешь, я неделю отдыхать буду? Ну уж нет! Теперь большевики у меня попляшут. А за хату спасибо… Вези! Только чтобы в ней никого не было! – крепко тиснул Кирьян улыбающуюся Дарью.

Степан сорвал ставшую ненужной бороду и заулыбался широко:

– Что ж я, не понимаю, что ли?

Глава 8 Господа, я рад нашему знакомству

С минуту Игнат Сарычев молчал, машинально продолжая сжимать трубку. А потом осторожно положил ее на рычаг. Телефонный аппарат звякнул, возвращая его к действительности, и он уныло посмотрел на сотрудников.

– Звонил товарищ Дзержинский и выразил свое неудовольствие нашими действиями. Я думаю, не надо объяснять, что это должно значить… для каждого из нас. Кто отвечал за этапирование Курахина на Лубянку? – строго спросил Сарычев, задержав взгляд на Кравчуке.

– Товарищ Воронцов, – безрадостно протянул заместитель.

За несколько дней, что он успел пообщаться с новым начальником, Кравчук понял, что характер у того твердый, если не сказать жесткий. Людям подобного типа нравится беспрекословное подчинение. Самое разумное, так это поддакивать всем начинаниям начальника.

Уже на второй день вступления в должность Сарычев провел значительную кадровую чистку и на место убывших сотрудников вызвал из Питера собственную команду, которая щеголяла тельняшками и матросскими клешами. Пришлые крепко потеснили старых сотрудников, и стало ясно, что в Московском уголовном розыске они закрепились надолго.

– Товарища Воронцова я отдаю за халатность под суд… Он прекрасно знал, кого придется сопровождать, а значит, виноват. Из-за его преступного отношения мы потеряли троих красноармейцев. Возражения есть?.. – Оперативники молча рассматривали паркет кабинета. Узор красив! Еще недавно полы этого кабинета топтали вельможные сановники, а теперь вот рабочая власть. – Я знал, что мы поймем друг друга. Какие будут соображения?

Взгляд Сарычева остановился на Кравчуке. Следовало отвечать. Это был тест на прочность, а потому Федор поднялся, одернул гимнастерку и заговорил:

– Уже через час после, того как скрылись Кирьян с Макеем, мы были на Хитровке, перевернули все вверх дном, но жиганов не нашли. В заведении мадам Трегубовой тоже никого не было. Скорее всего, она тоже перебралась в другое место. Взяли, конечно, несколько человек, но это в основном «шестерки», и вряд ли они что-нибудь знают о планах главарей.

– Понятно, – безрадостно протянул Сарычев. – Садитесь… – Кравчук, чуть помедлив, сел. – В ближайший год, может, два мы раздавим этот преступный анклав под названием Хитровка. Для этого нам понадобится всего лишь крепкий отряд… Окружим Хитровку со всех сторон и раздавим эту гадину на корню, – стиснул кулак Сарычев.

Присутствующие невольно задержали взгляд на его кулаке, на котором неровными, толстыми штрихами был выколот якорь. Впечатление было такое, что сильные, поросшие черными волосками пальцы сжимали мировую контрреволюционную гидру.

– Ладно, все это потом, – кулак неожиданно разжался. – Сейчас главная наша задача – выловить Кирьяна. Какие ваши действия?

– За всеми малинами, где он чаще всего бывает, мы установили наблюдение. Есть наши люди и в ресторанах, где обычно он любит развлекаться. На Хитровке, под видом бродяг, тоже находятся наши люди, – перечислял Кравчук. – Вокзалы и городские заставы мы заблокировали, так что уйти он никуда не сможет. Мне так думается, что он попробует отлежаться пару недель. Так сказать, залечить раны, а потом вновь возьмется за старое.

Сарычев усмехнулся:

– Вы слишком хорошего мнения о Курахине. Он не будет столько ждать. Чтобы залечить раны, ему достаточно двух дней, максимум трех! Товарищи, – выразительно посмотрел он на сотрудников, – никогда не нужно забывать, что перед нами хитрый и матерый зверь, который не остановится ни перед чем. Он будет мстить каждому из нас, и единственная возможность его остановить – так это уничтожить его. – Помолчав, он вытащил из простого портсигара папироску (золотой, с бриллиантами по всему периметру, он сдал в Госхран. Странно, конечно, но к красивой вещице он начинал привыкать и втайне надеялся, что ему позволят подержать ее у себя еще некоторое время. Не позволили… Ну да ладно, что с того!). Игнат постучал папироской о край стола и, безжалостно скомкав пальцами бумажный мундштук, закурил. – Я жалею об одном, что лично не расстрелял его во время задержания. Возможно, это не совсем по закону… Но зато очень правильно. А потом, кто сейчас смотрит на законы?.. Контра, она и есть контра. И душить ее следует на корню. Как она с нами поступает, так и мы с ней должны. Вам, товарищи, все понятно?

И вновь взгляд Сарычева остановился на заместителе. Для Кравчука это было настоящим испытанием.

– Все ясно, товарищ Сарычев. Задачи свои мы знаем.

– Это еще не все, – вновь пыхнул дымком Игнат. – Знаете, что сказал товарищ Дзержинский? – Глаза его поочередно остановились на каждом из присутствующих. – Час назад в Хлебном переулке было совершено нападение на автомобиль Центрального банка. Преступниками похищено десять миллионов рублей, согласитесь, товарищи, деньги немалые. Двое конвоиров убито, трое ранено. Преступников было шесть человек. Одна характерная деталь – деньги они увезли на двух машинах.

– За этой бандой мы уже второй месяц охотимся. Раньше они все больше барышнями интересовались. Пригласят иную красавицу по городу покататься, а сами завезут куда-нибудь в лесок, сделают свое гнусное дело, да и отпустят. Иной раз случалось, что силком прямо в машины сажали. А две недели назад в Дурасовском переулке подкараулили прогуливающуюся парочку. Парню наставили в лицо револьвер, деньги и драгоценности отобрали, а барышню увезли с собой для развлечения. Девушка вернулась только через три дня. Что с ней было, толком рассказать ничего не может. Даже лиц преступников не запомнила… Я лично ее допрашивал, – чуть помолчав, добавил Кравчук. – Отец ее, крупный адвокат, сказал, что прощать этого не намерен и с преступниками разберется собственными силами.

– У него что, есть такая возможность?

Кравчук чуть пожал плечами:

– Он всю жизнь проработал с уголовниками, связи у него в криминальном мире действительно очень обширные. Не удивлюсь, если и разберется, ведь по законам этой публики тронуть адвоката считается самым гнусным делом.

– Ну да, конечно, – очень рассеянно произнес Сарычев. – Так вот, товарищ Дзержинский поручил нам заняться этой бандой. Первое, что мы должны сделать, это выявить всех владельцев автомобилей и тщательно допросить их. Второе, выявить круг подозреваемых, кто знал о маршруте банковского автомобиля. Это главное. Все! – положил Сарычев ладони на стол. – Можете приступать к делу. А от вас, – посмотрел Сарычев на Федора, – я жду подробнейшего доклада о проделанной за неделю работе.

– Хорошо, – произнес Кравчук как можно более твердым голосом, но не получилось: голос чуть дрогнул, выдав невольное волнение.

Чистка продолжалась. Не исключено, что его фамилия прозвучит в списке уволенных.

* * *

В трактире было накурено. Казалось, что на расстоянии вытянутой руки невозможно будет рассмотреть лица. Но нет, достаточно было постоять малость, пообвыкнуть к дыму, принюхаться как следует, и можно смело шагать в глубину зала. Между столами, как заводные, с подносами в руках шастали официанты. В черных рубахах навыпуск и в высоких сапогах. Их можно было бы принять за чертей, подкладывающих хворост под котлы с грешниками. И только вежливое обращение «будьте любезны» да «кушать подано» заставляло крепко сомневаться в их нечеловеческой сущности. Во всяком случае, черти так не изъясняются.

В дальнем углу трактира расположились трое ямщиков. Они лениво попивали водочку и вполголоса переругивались. У входа сидел верзила двухметрового роста. Его собеседником был круглый человечек в пенсне, оба они жадно глотали холодное пиво, как если бы опасались, что пробегавший мимо халдей умыкнет недопитые кружки.

В центре зала гуляла компания из шести молодых парней. Они громко разговаривали и без конца хлопали по плечу белобрысого парня. Здесь все ясно, отмечалось какое-то торжество.

У стены мужчина лет тридцати что-то нашептывал юному созданию в белом платье, ей было не больше восемнадцати лет. Она страшно конфузилась даже от мимолетного внимания, и было заметно, что в подобное заведение она попала впервые.

Когда-то в этом заведении собиралась шайка Коловорота. После каждого удачного налета они гуляли здесь до утра. Девки, зная об этой традиции, прибегали к трактиру дюжинами и гроздьями висли на руках вольных добытчиков. Но в прошлом году Коловорота убили в одной из перестрелок, большая часть его артели была выловлена как раз в данном трактире, а потому жиганы, из присущего им суеверия, обходили сие питейное заведение за три версты. Оттого-то каждый из присутствующих чувствовал себя здесь спокойно.

Игнат Сарычев сидел у окна. Отсюда хорошо была видна дверь (привычка контролировать ситуацию), да и посветлее чуток. Одет он был просто, ни одна деталь одежды не выдавала в нем начальника МУРа. Он легко сливался с остальными посетителями. Только опытный глаз мог разобрать, что правый карман его куртки оттягивается под тяжестью – не иначе как пистолет запрятан. Но за соседними столиками сидели спокойно и не обращали на него внимания. Подумаешь, эка невидаль! Кто сейчас револьвера не носит? Времена-то нынче лихие.

Напротив Игната сидел темноволосый мужчина лет пятидесяти. Внешность у него была совершенно непримечательная: пегая и реденькая бороденка, длинные волосы расчесаны на кривенький пробор, а осоловелые глаза выдавали в нем завсегдатая пивных.

– Недоброе ты место для беседы подобрал, – произнес мужчина. – В царские времена здесь громилы любили собираться, трактир-то на большой дороге стоит. Присмотрят купца побогаче да гирькой его по бестолковке приласкают. Любили здесь сибирские промышленники слегка попить да молодость босоногую вспомнить. А к ним тотчас мошенники разных мастей начинают липнуть, кто предлагает в картишки поиграть, кто барышню посулит поядренее на ночь. Бывало, купец-то уснет, а барышня разденет его до исподнего и была такова. А как царя-то скинули, здесь стала публика попочтеннее собираться. Все манифесты читали да песни горланили. Большевики к власти пришли, так вся интеллигенция по заграницам разбежалась, а те, кто остался, затаились. Было время, что и жиганы здесь собирались, чужих не пускали. Если появлялся таковой, так могли и кишки ему наружу выпустить. Слыхал я, что одному муровцу так и сделали, повадился в этот трактир захаживать, сам водку не пьет, а только пивцо пригубляет да слушает, что за разными столиками говорят. Так его из трактира выдернули, водкой опоили и в Неглинку сбросили. Не слыхал о таком? – отпил пива Грош, ибо это и был он собственной персоной.

– Приходилось.

– Ну, вот видишь, место здесь темное, с богатыми уголовными традициями. А мы с тобой сидим здесь и пиво потихонечку хлебываем.

– Не боишься, что тебя со мной заприметят?

– Сейчас здесь жиганов нет. Может, заявится какой залетный, но это не в счет! По нынешним временам заведение это тихое. А потом, не скрою, мне хотелось и тебя посмотреть. Слишком много о тебе говорить стали. Решил взглянуть, что же это за героическая личность такая.

– А у мадам Трегубовой не рассмотрел?

Грош слегка сконфузился:

– То совсем другое!

Игнат Сарычев выглядел спокойным.

– И много говорят?

Грош усмехнулся:

– Много, не переживай… Из самого Питера молва донеслась. Будто бы ты расчихвостил там всех жиганов и теперь за Москву решил взяться.

– И как впечатление?

Грош пожал плечами:

– Обыкновенное… Как будто бы ничего особенного в тебе и нет. Даже трудно поверить, что ты самого Кирьяна в стойло поставил. А ведь у него на легавых нюх особый… Хотя кто знает таких людей, как жиганы… Они ведь особенные, – с заметной долей уважения протянул Грош, – может, хотел в судьбу сыграть.

– Значит, игрок, – невесело хмыкнул Игнат Сарычев.

За соседним столиком полный извозчик с круглым лицом стал стучать по краю стола пересохшей воблой. К нему присоединился другой. Получилось громко: не то топот копыт, не то барабанная дробь.

– Еще какой! Иначе бы он и Кирьяном не был, – отвечал Грош.

Неожиданно стук прекратился. Извозчики одновременно втянули в себя по полкружке пива и принялись пласт за пластом раздевать рыбу.

– Ладно, давай теперь поговорим о деле, – Игнат отставил в сторонку пустую кружку, и тут же из-за дымовой завесы соколом-сапсаном на нее спикировал халдей. – Повторить! – коротко распорядился Сарычев.

– Слушаюсь, – отозвался половой, машинально мазнув тряпкой по столу, и через несколько секунд поставил на стол кружку с пенящимся пивом. Школа у здешних половых была отменная, дореволюционная. Они появлялись именно в тот момент, когда в них возникала потребность. И исчезали тотчас, когда надобность пропадала.

– Где сейчас может быть Кирьян?

– Вот этого никто не знает, – серьезно ответил Грош. – Кирьян человек непредсказуемый. Сегодня он может быть в Москве, завтра окажется в Питере, а еще через неделю «нитку порвет» и объявится где-нибудь в Варшаве.

– В Варшаве, говоришь? – помрачнел Сарычев, посмотрев на полного извозчика, который с заметным удовольствием посасывал плавники.

– Может, и в Праге, дело-то хозяйское. А то, что он лыжи за границу давно навострил, так это точно! Один из его жиганов как-то разнуздал звякало и сказал, что у Кирьяна тропа до самого Берлина есть.

– А может, его сейчас и в Москве-то нет?

– Зря беспокоишься, Хрящ. Ничего, если я тебя так называть буду? – осторожно поинтересовался Грош. – Тебя иначе-то теперь и не называют.

– Валяй, если нравится! – безразлично отреагировал Игнат Сарычев.

– У него в Москве баба есть, молодая совсем, лет восемнадцати. Так она из него корабельные канаты вьет. Без нее он никуда не денется. Это точно.

– К чему ты это говоришь?

– А к тому, Хрящ, что не далее как вчера видел я ее в Глазовском переулке, кофточку она какую-то покупала.

– Ты не мог ошибиться? – спросил Сарычев как можно спокойнее.

– Ты думаешь, я с двух шагов девку не узнаю? – гордо тряхнул Грош пегой бороденкой. И, перегнувшись через стол, торопливо заговорил: – Я ведь ее еще пацанкой знал, когда она в мужиках толка-то никакого не знала. Подойдешь с ней к трактиру да предложишь иному нэпману за четвертной. А потом на нее Кирьян глаз положил. А мне пришлось в сторонку отойти.

– Где ее можно найти, знаешь?

– Нет, – отрицательно покачал головой Грош. – Он ее бережет. И всюду с собой таскает. Одно могу сказать: там, где Дарья, там и Кирьяна искать нужно. И то, что он скоро объявится, это точно. – Грош совсем перешел на шепот: – Поговаривают, что он поклялся перед жиганами краску из тебя выпустить и, пока этого не сделает, из Москвы никуда не уедет.

– Поглядим, – усмехнулся Сарычев.

– А правда, что ты Хрящу… настоящему, путевку к святым местам организовал?

– Правда, – не стал лукавить Игнат.

– Ты бы Кирьяна поостерегся, – посоветовал Грош, сделав три больших глотка, – он слов на ветер не бросает.

– Что ты еще можешь сказать о Кирьяне?

Грош призадумался на минуту, а потом заговорил:

– То же, что и все… Он очень умный, хитрый и осторожный, иначе бы его уже давно пристрелили. Никому не доверяет, разве что кроме Дарьи и еще двух-трех приближенных. Для него человека убить – все равно что два пальца обмочить. Стреляет он одинаково хорошо с обеих рук. И если идет по городу, то никогда не вынимает рук из карманов. Палит без промедления, как только чувствует опасность. Как-то в семнадцатом году его загнали на крышу десять жандармов. Так он половину их пострелял, прыгнув на крышу соседнего дома, и ушел проходными дворами. А знаешь, какое расстояние было между домами? – спросил Грош.

– Не представляю.

– Метров шесть! Так он даже не приостановился, пальнул в двух жандармов и побежал дальше. Вот так-то! Мне так кажется, что вы его никогда не поймаете.

– Поглядим, – повторил Сарычев и, бросив на стол рубль, сказал: – Сдачу не бери, пускай халдеи пожируют. Кстати, хочу у тебя спросить, а чего это ты вдруг помогать мне стал?

– Жить хочу, – выдохнув, честно признался Грош – Уж слишком сильно ты нас всех потеснил, что ни день, так кого-нибудь ловят.

– Ты же легавых не любишь. Как же твои принципы?

Грош неожиданно широко улыбнулся:

– Это у жиганов принципы. Они все идейные, а я ведь «не помнящий родства». С меня и спрос невелик.

Поднявшись из-за угла и окинув дымный зал пристальным взглядом, Сарычев слегка раскачивающейся походкой направился к двери.

* * *

Кирьян, по-хозяйски развалясь, сидел на диване. На кухне гремела посудой Дарья и в комнату не показывалась. У ног терлась мелкая белесая дворняга и заискивающе всматривалась в лицо Кирьяна. В дверях, тушуясь, стоял парень лет двадцати пяти. Он без конца перебирал тонкими пальцами фуражку и неловко улыбался.

– Так сколько ты, говоришь, взял у булочника Аврама?

– Немного, Кирьян… Всего-то два миллиона рублей.

– Обмельчал ты, Ванюша, – Кирьян сочувствующе причмокнул. – Раньше, бывало, меньше чем за десять миллионов и за дело-то не брался, а сейчас на такие копейки позарился. Стыдно мне за тебя! И ты не прослезился, когда у бедного еврея последнюю краюху отнимал?

Иван натянуто улыбнулся:

– Еще наживет, он ведь скряжистый.

– Это ты верно говоришь, евреи народ запасливый и копейку считать умеют. А на чем ты деньги вывозил?

– Так у меня же машина есть, – смущенно сообщил Иван. – В прошлом году надыбал.

Голос Кирьяна ему не нравился, слишком уж он был ласков. Уж не перевоспитала ли его уголовка?

– А знаешь, я тут с твоим евреем поговорил. Разговорчивый оказался, достаточно было пару раз по морде сковородкой съездить, чтобы у него красноречие прорезалось. Так он мне тайничок один указал, а в нем золотишко всякое было с камешками. Хочешь взглянуть? – Иван неопределенно пожал плечами. – Ага, вижу, что желаешь. Глянь сюда, – Кирьян сунул руку в карман и вытащил массивную золотую брошь, в середине которой сверкал крупный бриллиант. – Хорош! Да ты подойди поближе, что же ты прямо как не свой? – почти обиделся Кирьян. Иван сделал вперед несколько шагов. – Ты как следует глянь, Ванек… Я же тебе не дерьмо подсовываю. – Иван наклонился, и в этот момент Кирьян ухватил его за волосы и с размаху стукнул лицом о деревянный подлокотник дивана. Из носа Ивана мгновенно брызнула кровь, заляпав диван. – Фу ты! – брезгливо отстранился Курахин. – Дашка! Он нам весь диван кровищей забрызгал, где мы теперь с тобой елозить будем? – Иван молча вытирал кровь. – Так вот, этот еврей сказал мне, что ты забрал у него не два миллиона, а целых пять, следовательно, три миллиона ты от меня скрысятничал. Нехорошо!.. За это тебя следовало бы, конечно, убить, но ты сам знаешь, я человек незлопамятный. Ты поспрашивай у жиганов – по всей Москве ходят легенды о моем добром характере. В общем так, машина теперь моя! И если еще раз услышу, что ты утаил от меня долю, повторять больше не буду, убью! Тебе все понятно? – равнодушно спросил Кирьян.

– Да.

– Приятно иметь дело с понимающими людьми. Как же тебя все-таки угораздило-то с лицом, – посочувствовал Кирьян, – кровища даже на шею потекла. На вот полотенце… Утрись Оно чистое Совершенно ничего не жалко для хорошего человека, последнее готов от себя оторвать. Да ты поплюй на краешек-то, так-то оно лучше будет, кровь сама и уймется. – Иван вытер разбитый нос краешком полотенца. – Вот теперь совсем другое дело. Эй, Дарья, неси-ка мне рябиновой, той самой, что со Степаном пили. Уж больно понравилась. А самое главное – глотку хорошо дерет, – улыбнувшись, добавил Курахин.

Вошла Дарья. В тонких длинных руках она держала небольшой металлический поднос. На нем стояла высокая бутыль, на дне которой лежала небольшая гроздь рябины. Дарья будто не заметила разбитого лица гостя, осторожно поставила угощение на стол, закинула окровавленное полотенце на плечо и, отерев руки о пестрый передник, вышла.

– Видал? – с чувством спросил Кирьян, проследив взглядом за ее походкой. – Товар-то какой ладный. Я его всяко мну, всяко топчу, а он не портится, а только краше от этого делается. И попка у нее какая ладная. Эх! Сядет ко мне на колени, сарафанчик поднимет, – разливал наливку в граненые стаканы Кирьян, – за шею обнимет и давай туда-сюда елозить! Попробовать желаешь? – по-дружески поинтересовался Кирьян. – А то как-то неудобно получается, ты мне машину свою отдал, деньжат еще выделишь миллиона три, а мне и отплатить нечем. Что я, скряга, что ли? Что обо мне народ-то подумает?

Иван взял стакан с наливкой. Он оказался переполненный. На пальцах липла запекшаяся кровь. Рука Ивана дрогнула, и наливка, расплескавшись, стекла на ладонь, смывая буроватые пятна.

Кирьян спрашивал совсем невинно, как бы между прочим. Так обычно разговаривают старинные приятели, обсуждая достоинства своих подруг. Иван едва удержался от соблазна, чтобы не поддакнуть пахану в тему. Но подобная вольность могла ему стоить головы.

– У меня своя барышня есть, – уклончиво отвечал он, стараясь не смотреть на жигана.

– Аты, я вижу, брезгливый, – погрозил пальцем Кирьян. – Ну, да ладно, – выдохнул он, – я не обидчивый, – и несколькими глотками выпил наливку, весело стряхнув на пол несколько капель. – А сальцо-то домашнее, так и тает. Ты бы попробовал на дорожку.

– Аппетита нет. Пойду я, Кирьян, – утер Иван губы рукавом.

– Ну, будь! Как говорится, вольному воля… И вот еще что, Вано. Я не переношу, когда портят мою мебель, – брезгливо поморщился он на кровавые пятна. – Чтобы завтра новый диван привез. Ты меня понял? – в голосе Кирьяна вновь зазвенели строгие нотки.

От страха у Ивана вдруг пересохло в горле.

– Как скажешь, Кирьян, – едва выговорил он.

* * *

Миновав Камергерский переулок, автомобили выехали на Большую Дмитровку, зло просигналив молодой парочке, выбравшей для прогулок проезжую часть. Легковушки с открытым верхом направились к дому, некогда принадлежавшему графу Салтыкову. Величественное здание напоминало «Титаник», всплывший со дна океана. На втором этаже до недавнего времени располагался купеческий клуб, а нынче крупнейший ресторан «Райская благодать». Хозяин заведения, бывший буфетчик трактира «Сибирский тракт», сколотив деньжат, прикупил помещение и сумел организовать в нем первейшее заведение. Ресторан стал необыкновенно популярен, в редкий день здесь можно было отыскать свободный столик.

Ресторан всецело соответствовал своему названию. Здесь могли удовлетворить вкусы самых тонких гурманов. На кухне колдовал французский повар, выписанный из Парижа предприимчивым хозяином; музыкой гостей развлекал табор цыган, а для желающих провести время наедине с дамой имелось несколько номеров, где покой гостей оберегали крепкие половые.

Ресторан процветал. Но особой популярностью «Райская благодать» пользовалась у состоятельных нэпманов, которые, казалось, являлись в ресторан только для того, чтобы покичиться своими капиталами. И с лихостью заморских кутил они заказывали целыми бочками черную икру и французское шампанское. Своими замашками они напоминали загульных промышленников девятнадцатого века, которые любили закатиться в Париж, чтобы порастрясти мошну и подивить туземок российской удалью и щедростью.

В «Райской благодати» все было значительно скромнее. Но шампанское все же лилось реками, а в чудачествах посетители и вовсе превосходили промышленников. Самой невинной забавой считались сцены из «Лебединого озера», которые балерины танцевали на столах. Все бы ничего, но только выступали барышни, презрев мораль, в одних пуантах.

В дверях ресторана стоял широченный швейцар с длинной ухоженной рыжей бородой. Она являлась главным предметом его гордости. Завитая и расчесанная, борода напоминала руно, добытое бесстрашным Ясоном. А сам он, в длинной ливрее, смахивающей на античную тунику, казался капитаном, вернувшимся из дальних странствий. Взоры каждого вошедшего невольно обращались в его сторону.

Двери машин открылись почти одновременно, и из них высыпало восемь человек с револьверами в руках. Держались они уверенно, зная, что вряд ли найдется смельчак, чтобы преградить им дорогу. Первым шел Кирьян, с лица которого не сходила доброжелательная улыбка. Он мило кивал встречавшимся на пути дамам, как будто в руке держал не револьвер, а букетик гвоздик. Некоторым из дам, наиболее привлекательным, он посылал воздушные поцелуи.

Разглядев приближающегося Кирьяна, швейцар широко распахнул дверь, торжественно проговорив:

– Прошу вас, господа!

Кирьян лишь слегка кивнул на его любезность и бросил через плечо следовавшему по пятам Макею:

– Дай дядьке пятак на пряники. Все-таки при деле стоит, не бить же его по мордасам. И пусть помнит милость Кирьяна Курахина!

Макей выгреб из кармана мелочь и, не считая, сунул ее швейцару.

– Ох, спасибо, молодцы, – поблагодарил швейцар, как будто получил щедрейший подарок. – Уж я-то за вас помолюсь!

– Помолись, батька! Помолись! – услышал слова швейцара Кирьян – А то за нас и словечка перед господом богом замолвить некому!

Он уверенно вошел в ярко освещенный зал, небрежно отстранил угодливо подбежавшего официанта и с радушной улыбкой объявил:

– Господа, прошу соблюдать спокойствие, это налет! Деньги на стол!

В зале мгновенно повисла угрюмая тишина. Так бывает в предгрозовую минуту. Сейчас треснет ломаной линией небосвод и холодным ливнем окатит присутствующих. Казалось, застыл даже танцор в воздухе. Но вот шумно приземлился, едва не упав.

Кирьян, продолжая улыбаться, сказал:

– Закройте рты, господа. Я не явление Христа народу, я всего лишь обыкновенный жиган. – Он подошел к одному из столиков и, закатив глаза, произнес: – Господи, какие яства вы изволите кушать!..

Подбежал хозяин заведения. Тучный, на кривеньких ножках, он чуть ли не с поклоном поинтересовался:

– Может, отужинать изволите?

Даже дорогой фрак не сделал его элегантнее. В нем каждой клеткой проступал бывший буфетчик трактира, и, как и в былые годы, от него пахло квашеной капустой.

– Не могу, – ответил Кирьян. Он явно сожалел, что приходится отказывать такому учтивому господину. – На работе я, понимаешь… Как-нибудь в следующий раз непременно забегу.

И бывший буфетчик, натянуто улыбаясь, проговорил:

– Заходите… всегда будем рады.

Трое жиганов остались снаружи, двое – застыли у дверей. А сам Кирьян в сопровождении Макея и Степана неторопливой хозяйской походкой направился к застывшим от ужаса гостям. Кирьян любил собирать денежную жатву, считая, что без подобной практики можно потерять квалификацию. Что это за хирург, который несколько лет не держал в руках скальпель. Что же это будет за жиган, который давно не пытал шальной удачи!

За первым столом сидели две женщины и мужчина. Дядька был заметно напряжен, а женщины, испуганно улыбаясь, целиком уповали на свое природное кокетство. Курахину не хотелось их разочаровывать, и потому он любезно интересовался:

– Я не потревожил вас, господа?

– Ну что вы, нам интересно взглянуть на такого известного… человека, – сказала белокурая дама, та, что была помоложе.

Кирьян продолжал играть свою роль:

– Вы преувеличиваете мою популярность… Впрочем, приятно слышать! Господи, мадам, как вы прекрасны! Разрешите преподнести вам подарок.

Женщина была заметно смущена.

– Мне никогда не делал подарков такой необычный мужчина.

– Вы мне льстите, мадам. – Кирьян вытащил из вазы, стоявшей посреди стола, букет алых роз и протянул их женщине. Капли воды со стеблей закапали прямо в салат. – Прошу вас… только не надо отказываться. Мужское сердце ранимо, вы можете меня очень обидеть.

Женщина с улыбкой взяла цветы. Взгляды всех присутствующих были обращены в ее сторону. Она чувствовала себя смущенной, точно курсистка в гинекологическом кресле.

– Хм… Никогда не думала, что… жиганы такой обходительный народ.

Кирьян улыбнулся:

– О нас много рассказывают разных нелепиц… Если бы вы хорошо знали жиганов, то могли бы твердо сказать, что лучших людей вы не встречали за всю свою жизнь. Каждый из нас большой мастер давать советы. И мы разбираемся в женской красоте. Я хочу сказать, мадам, у вас необыкновенно красивая шея. Я едва сдерживаю желание, чтобы не прижаться к ней губами. Но она имеет один изъян…

– Это какой же? – кокетливо повела плечиком женщина, принципиально игнорируя предостерегающие взгляды, бросаемые в ее сторону почтенным кавалером, сидящим рядом.

Этот нахальный жиган нравился ей все больше.

– На вашей шее очень большие бриллианты. – Улыбка женщины мгновенно увяла. – Уверяю вас, они портят вашу лебединую шею. Давайте я помогу вам снять их.

– Я сама! – холодно произнесла дама и, отцепив колье, протянула Кирьяну.

– Господи! Ну что я говорил. Так значительно лучше. Вы просто восхитительны. Эта встреча оставит в моей душе незабываемый след.

Белокурая красавица скривилась:

– В моей тоже.

– Не сомневаюсь… Надеюсь, мы с вами еще встретимся и очень мило проведем свободное время, – Кирьян слегка приподнял шляпу.

Передав Макею колье, Кирьян повернулся к ее соседке, брюнетке средних лет. Макей, даже не взглянув на ювелирное изделие, сунул его в холщовый мешок.

– Вы только посмотрите на ее пальцы. Друзья, это просто само совершенство. Вы позволите, мадам, если я их поцелую? – куражился Кирьян. Женщина неловко кивнула. Кирьян приподнял ее невесомую ладонь и приложил к своим губам. – Боже ты мой, а какие они все-таки сладенькие. Я очень завидую мужчине, который делает это каждый день. А что это у вас на безымянном пальце?

– Сапфир, – пискнула брюнетка.

– Сапфир? Такого размера? Я никогда не видел ничего похожего. Вы, наверное, очень счастливая женщина, если позволяете делать себе такие подарки.

– Я не делаю себе такие подарки, – поморщилась брюнетка – Я на содержании Это кольцо подарил мне мой любовник.

– Он, видно, очень щедрый человек и очень любит вас. Каждая женщина мечтает именно о таком покровителе. У меня тоже есть одна барышня, и она давно просит меня подарить ей именно такое кольцо. Вы не будете возражать, если это будет ваше кольцо? Уверяю вас, оно попадет в надежные руки. Моя барышня не только обожает украшения, но и бережет их, для нее это будет царский подарок.

Женщина молча стянула кольцо и протянула его Кирьяну. Жиган, взяв его, посмотрел на свет и восхищенно протянул:

– У вашего любовника отменный вкус, он знает, что дарить женщинам. Милые дамы, мне очень интересно знать, что находится в ваших прелестных сумочках. – И, заметив некоторую их нерешительность, поторопил: – Только прошу вас, не досаждайте мне капризами, я начинаю очень расстраиваться и становлюсь невыносим.

В зал вошли еще двое жиганов. Вооруженные наганами, они неторопливо ходили между столами, одним своим видом подавляя волю к сопротивлению. Четверо, не утруждая себя лишними разговорами, забирали у присутствующих наличность и драгоценности.

Неожиданно в конце зала вскочил худенький старичок. Тряхнув седенькой козлиной бородкой, он возроптал:

– Позвольте, господа, что же здесь, в конце концов, происходит?! Это же форменное безобразие! Куда же, наконец, полиция смотрит?

Один из жиганов мимоходом ударил старика рукоятью нагана по голове. А когда тот распластался на столе среди салатов, почти любовно заметил:

– Дура ты! У нас уже который год народная власть! А буржуев, вместе с их приспешниками и с полицией, мы уже давно за кордон выперли.

В последних словах жигана было немало гордости, охотно верилось, что революционные идеи он вырезал на жирной спине буржуазии остро заточенной финкой.

Женщины взяли сумочки и вытряхнули их содержимое на стол.

– О! Вы очень щедры, милые дамы, – растрогался Кирьян. – У вас есть деньги? Тронут…

Жиган сунул крупные купюры в карман, а остальное отдал Макею.

– Можете взять и это, – поморщившись, пододвинула Кирьяну белокурая горсточку мелочи.

– Ну, право, неловко! Вы обо мне плохо думаете и хотите обидеть. Неужели я похож на какого-то злодея, который способен забрать у милых дам последние гроши! В конце концов, вы же должны иметь деньги на извозчика. – Кирьян уже потерял интерес к дамам и, повернувшись к их соседу, спросил: – А это что за господин? Ах, догадываюсь, вы любовник одной из этих прелестных дам. А другая, наверное, ее подруга. Так?

– Именно так, – попытался улыбнуться мужчина. Но получилось у него это как-то виновато, как будто он только что собственными руками удавил трехлетнего ребенка.

Кирьян погрозил мужчине пальцем:

– А вы, однако, большой шалун. Мало вам одной бабенки, так вы еще и на ее подругу позарились. Вот что значит отрыжка буржуазии! – с горечью выдохнул Кирьян. – Совсем нравы испортились. Когда мы воевали на Гражданской, проливая мешками кровь, то верили, что боремся за светлое будущее. А тут такое падение нравов! Право, вы разочаровали меня. – И, переходя на игривый тон, спросил – И как же это вы с ними спите, позвольте полюбопытствовать, одна справа, а другая слева, так, что ли?

На лице мужчины появилось угодливое выражение:

– Именно так.

– У вас, мистер, такая интересная жизнь, но не похоже, что вам весело.

– С чего вы взяли?

– Да вид у вас уж больно смурной!

– Дело в том, что я не свободен…

Кирьян радостно заулыбался:

– Кажется, я понимаю, в чем дело, и могу вам помочь. Вы хотите быть свободным, а у вас не получается? По-настоящему свободным может быть только тот человек, который ничего не имеет. Я вас освобожу от оков! Так что прошу вас, выкладывайте ваши сбережения. Да-да, все до последнего гривенника. Знаете, в учении большевиков есть масса полезного, и надо к этому прислушиваться. Все-таки Октябрьский переворот осуществили не самые глупые люди… Смелее, а то мне придется вас поторопить, а я очень не хотел бы выглядеть бестактным. – На стол полетело выпотрошенное портмоне. – О! Вы очень щедры. А что это у вас на галстуке, – пригляделся Кирьян к золотой булавке. – Да никак ли александрит! Хорош камешек. Знаете, он тоже может сковывать свободу. Да-да, снимайте ее. А еще вам нужно освободиться от запонок. Надеюсь, без обид? – серьезно спросил Кирьян и, увидев, что жертва неловко поежилась, облегченно вздохнул: – Ну, слава богу, а то я начал переживать.

Курахин переходил от одного стола к другому. От его внимания не могла ускользнуть даже крохотная брошь. Он останавливался перед дамочкой и убедительно требовал расстаться с драгоценностями.

Остальные же не церемонились. Наставив в лица посетителей стволы, они равнодушно собирали драгоценности и складывали их Макею в мешок, чувствительно прибавлявший в весе. Жиганы, дежурившие у дверей, беспокойства не выказывали и лениво созерцали «скок с прихватом». Следовательно, на улице по-прежнему тишина.

– Все ценности, господа, надо возвращать народу, – назидательно поучал Кирьян. – А кто мы, если не этот самый народ? Да здравствует экспроприация экспроприаторов!

Неожиданно вошел один из жиганов, он что-то встревоженно сказал Кирьяну, и тот громко обратился к молчаливому залу:

– Господа, вы даже представить себе не можете, как я несказанно рад нашему знакомству. Возможно, я бы задержался еще, но, увы, торопят дела.

Кирьян резко развернулся и быстрым шагом направился к двери. У самого выхода он натолкнулся на хозяина заведения, который расторопно отскочил в сторону, пропуская жигана. Своим прыжком он напомнил крохотную собачонку, опасавшуюся быть раздавленной лапами могучего зверя. При этом на лице его застыла такая располагающая улыбка, словно он повстречал самого приятного посетителя за все время существования заведения.

А еще через несколько секунд в зале одновременно зашевелились все. Кто-то из мужчин глубоко выдохнул, как будто все это время просидел, набрав в легкие воздуха. В глубине, рядом со сценой, всхлипнула женщина. А из самой середины зала пожилой мужчина громогласно взывал к справедливости треснутым фальцетом:

– Это куда же новая власть-то смотрит?! Людей грабят среди белого дня, а их даже не видно!

– А они все заодно, – отмахнулся его сосед, крупный, склонный к полноте мужчина.

Судя по его спокойному тону, произошедшее ограбление он воспринимал философски, как снежные заносы в феврале или распутицу в осеннюю пору. Ограбление – это всего лишь дань, которую нужно платить за приятно проведенное время.

На лестнице раздался торопливый топот. Неожиданно снизу бабахнул револьверный выстрел. Ему в ответ – другой. Раздался звук запущенного двигателя, сквозь который все расслышали истошный вопль:

– Держите вора!

* * *

Удар кулака пришелся в край стола. Рассерженно подпрыгнул стакан в подстаканнике, звякнула ложечка.

– Вашу мать! – выругался Игнат Сарычев, зло сверкнув глазами. – Сказано же было вам, ядрена вошь, бросать все и бежать на место!

Ругаться Игнат Сарычев умел. Личный состав сумел убедиться в этом, едва только новый начальник МУРа перешагнул порог Петровки. Оно и понятно – флотская школа! Заприметив в коридоре грязь, он тут же поманил к себе дежурного и, изъяснившись по матушке, вспомнил всех его предков до седьмого колена, а потом, одернув на себе резкими движениями выцветшую чуть ли не добела гимнастерку, мирно заключил:

– В общем так, чтобы здесь была такая же чистота, как на палубе. Тебе понятно, что это такое?

– Никак нет, товарищ начальник уголовного розыска! – вытянувшись, честно признался дежурный.

Сарычев достал из кармана платок, провел им по полу и, показав грязный след, сказал:

– Если в следующий раз на платке будет хотя бы помарка… считай, что мы с тобой не сработались.

Именно с этого дня в помещении сделалось необыкновенно опрятно. От налипшей грязи были отмыты даже потолки. А у входа, почти по-домашнему, лежала истертая ногами половая тряпка. И каждый входящий, натолкнувшись на суровый взгляд караула, непременно старался освободить подошвы от налипшей грязи.

Порядок Игнат Сарычев любил. И сослуживцы мгновенно окрестили его Боцманом.

– Мы так и сделали, Игнат Трофимович, – виновато залепетал Кравчук, – но они были на машинах. Загрузились и поехали. Нам за ними не поспеть. Петр Замаров попытался задержать их, да они его чуть не пристрелили. Пулей фуражку на нем сбили.

– Известно, кто сообщил о налете на «Райскую благодать»? – спросил Сарычев.

– Швейцар из ресторана, мы с ним давно уже работаем, – отвечал Кравчук.

– Ладно, хорошо. Ваши соображения?

– Мы насчитали пять ресторанов, где он любит появляться. Они постоянно под наблюдением наших людей. И как только Кирьян появится, мы сразу же об этом узнаем.

– А вы уверены, что он появится?

– Не тот он человек, чтобы прятаться в малине.

– Так вот я вам хочу сказать, этого мало. Сегодня же нужно организовать облаву в Столешниковом переулке. Этим делом займешься ты, Замаров.

– Так точно, товарищ Сарычев, – сделал попытку подняться Петр Замаров.

– Да не вставай ты, – отмахнулся Игнат. Опер-уполномоченный сконфуженно сел. – Здание у церкви Рождества Богородицы знаешь, старенькое такое, покосившееся?

Замаров кивнул. Присутствующие в который раз удивились умению Сарычева вникать в суть. В Москву едва ли не вчера приехал, а город уже знал так, словно это был порт приписки.

– Да.

– Возьмешь с собой человек десять красноармейцев и оцепишь дом. Он может отсиживаться там. Место удобное, находится в самом центре, и расчет на то, что мы даже не подумаем об этом.

Ты, Савелий, – обратился Сарычев к Кондрашову, – поедешь со своими ребятами в Мансуровский переулок. В тот дом, что выходит на Пречистенку. Блатхата находится на втором этаже Винтовками греметь не надо Оденьтесь соответственно. Зайдете парами в дом и рассредоточитесь на этажах. Не светитесь перед беспризорниками. Они народ зоркий, и связь у них отлажена будь здоров! Как только жиганы прибудут, хату брать не мешкая. Арестовать всех. Еще не забудьте Кривоарбатский переулок, там часто собираются жиганы и карманники. Всех задержанных нужно тщательно допросить, может, кто-нибудь из них знает о Кирьяне Этим займись лично ты, Федор. Дело хлопотное, но дает очень неплохие результаты, это мне известно еще по питерским операциям. А вечером пройдитесь по ресторанам, может быть, если повезет, среди завсегдатаев объявится и наш знакомый. – Игнат Сарычев посмотрел на часы. – Все! Больше никого не держу. За дело!

Как только вышел последний оперативник, Игнат скинул с себя гимнастерку, надел гражданский костюм, нацепил на палец золотой перстень и вышел из кабинета.

У входа его встретил решительный взгляд красноармейца, стоящего в карауле. Он уже сделал было шаг, чтобы задержать подозрительного человека, но неожиданно узнал в нем начальника МУРа. Смущенно отошел в сторону, пропуская. И когда Сарычев вышел из здания, с нескрываемым интересом посмотрел ему вслед.

* * *

– Ты точно это знаешь? – спросил Кирьян, поглаживая белую сибирскую кошку с разноцветными глазами.

– Да.

– Жаль, – искренне вздохнул жиган. – Он мне понравился. Породистый такой дядька, да и борода у него на редкость знатная. Такую бороду, как у него, наверное, лет пять растить надо.

Один глаз у кошки был голубой и необыкновенно ясный. Она неподвижно и мудро смотрела прямо перед собой. Кирьян кошек любил, потому что они гладкие и любят ласку. Дотронулся до нее, а она уже и хвост задрала от удовольствия. С собаками подобного не происходит. Ты ее погладил, а она тебе может и руку по локоть оттяпать.

– Дольше, – очень серьезно заметил собеседник Кирьяна, жилистый человек неопределенного возраста. – У моего дядьки такая же борода, так он ее всю жизнь растил.

– Ладно, не о том говорим… Вот оно как получается. Я, значит, в кабак захожу, а за мной уже глаза приставлены. Ну что ж, спасибо, услугу твою не забуду.

– Мне бы сегодня… – слегка замялся жилистый. – В последнее время у меня траты большие.

– Ну да, я понимаю, – охотно согласился Кирьян и молча отсчитал тысячу рублей. – Мне нужен Хрящ! Он меня обидел! Где его найти?

– Я могу сказать, где он живет, но это тебе ничего не даст. Дом находится под постоянной охраной. Тут как-то шлялась у его дома пара каких-то бродяг, так их под руки подхватили и на Лубянку спровадили. Больше их никто не видел.

– Ты хочешь сказать, что он все время ходит с охраной?

– Да… Хотя говорят, что он выходит куда-то вечерами. А вот куда, неизвестно: не то подружка у него какая на стороне завелась, не то еще что.

– Вот тебе еще тысяча, – небрежно бросил жиган на стол стопку купюр. – Мне нужно знать о Сарычеве как можно больше. Он меня обидел, а таких вещей я не прощаю. И еще узнай, где этот его прихвостень, Васька Кот.

– А он-то тебе зачем? Охота ли пачкаться?

– Не скажи, – протянул Кирьян. – Он ведь жиган и давал клятву. Не придумать для жигана худшего греха, чем снюхаться с легавыми.

– Хорошо… Попробую узнать, хотя это будет непросто.

– Наша жизнь вообще штука очень непростая, – сдержанно заметил Кирьян.

– И еще вот что, – сказал собеседник, поднимаясь, – на старые малины не ходи, там тебя гости дожидаются.

– Спасибо, что предупредил, – задумчиво протянул жиган. – Нет, не сюда, – придержал он гостя у самых дверей. – Давай через черный ход, там тебя машина будет ждать, только лицо спрячь, мало ли кто может увидеть.

– Понял, – согласился гость и бодро шагнул в темный коридор.

* * *

Еще на прошлой неделе Васька Кот должен был вернуться в Питер, но он всякий раз находил причины, чтобы оттянуть намеченный отъезд.

Во-первых, как оказалось, в Москве осело немало его корешей, хотелось повидаться со всеми. Жили питерские жиганы собственной коммуной, с москвичами не мешались и чужих в свой круг не приваживали. У них были собственные малины, где можно было не только поразвлечься с девочками, но и зализать раны. Васька Кот был принят в их круг как свой.

Во-вторых, торопиться особенно было некуда. В Питере его никто не ждал, а потом, как оказалось, Москва куда более хлебосольный город, нежели Питер. Нэпманы здесь крупные и непуганые. Такое впечатление, что находишься в каком-то заповедном краю. Не нужно было даже вертеть шеей, чтобы выбрать добычу пожирнее.

В Питере нэпманы представлялись Ваське людьми совершенно иного склада, да и фактурой они выглядели похлипче, чем столичные. Чтобы заполучить хотя бы самого тощего из них, кроме обыкновенной хитрости, следовало проявить недюжинные воровские способности и организовать на него самую настоящую охоту. Иначе нельзя, уйдет! Сначала нэпмана нужно выследить, узнать, какими тропами он ходит и где любит кормиться. А после того, как будет собран достаточный материал, следует загнать его за флажки и брать тепленького голыми руками.

Страсть как хотелось погонять московских буржуев, но Васька Кот всякий раз вспоминал свой последний разговор с Сарычевым, который строго предупредил его, что если заметит за ним какое-нибудь лиходейство, то непременно запрет в казенный дом. И нужно было совсем не знать Хряща, чтобы усомниться в твердости его слова Ради победы мировой революции он тятьку с маманькой в кутузку запрячет.

Васька Кот не удержался лишь однажды, да и то на многошумном базаре, где не залезть в чужой карман было бы большой глупостью. Идет себе один фраерок в костюме-троечке, а из правого кармана пиджака уголок кожаного лопатника торчит. Ну как же его не слямзить, если он сам в руки прыгает. Васька Кот прикрыл локтем его карман и мгновенно двумя пальчиками вытащил бумажник, и тут же растворился в голосистой толпе.

В одном из проходных дворов он вытряс содержимое портмоне и, к своему немалому удивлению, обнаружил удостоверение сотрудника уголовного розыска на имя Замарова Петра, но и деньги в кошельке водились. Спрятав рубли под рубашку, он зашвырнул удостоверение в подъезд и более на базар не являлся, посчитав такое чудное происшествие неким предостережением судьбы.

Была еще одна причина, почему он не спешил расставаться с Белокаменной, – это женщина. Точнее, семнадцатилетняя лялька, которая не давала ему прохода буквально с первой минуты их встречи. Покидать ее было особенно болезненно, и воспринимал он ее не иначе как выстраданный подарок.

Но неделю назад его отыскал Игнат Сарычев и потребовал, чтобы Кот немедленно уезжал. Питерский жиган даже не высказал удивления, когда муровец его нашел на одной из блатхат. Что поделаешь, работа у него такая. А когда он спросил, почему такая спешка, то Игнат, пряча неудовольствие, признался – бежал Кирьян Курахин.

– Как же вы его упустили-то? – тоном обиженного мальчишки протянул Васька Кот.

В ответ Сарычев неожиданно вскипел:

– А ты думаешь, я все время, что ли, жуликов ловил?! Я – моряк! – постучал он себя в грудь кулаком. – Боцман! Для меня главное было, чтобы палуба сверкала и чтобы ложки были чистые! Кто мог подумать, что так выйдет. – Но сразу остыл и, приняв виноватый вид, добавил: – Ладно, ты на меня не серчай, ты тут ни при чем. Накопилось, знаешь ли… не удержался! – И, сунув на прощание руку, предупредил: – Не мешкай ни секунды, если жизнь дорога.

Самым благоразумным для Васьки было бы немедленно рвать когти из Москвы. Но неожиданно его одолела сентиментальность. Он не опасался, что Кирьян заявится на эту хату. Она была глухой. И просто удивительно, как до нее докопался Сарычев. Хотелось расстаться с лялькой по-человечески. Негоже оставлять женщину, не попрощавшись. Нужно сказать последнее прости. Если не появишься у корешей, они не осудят, а вот женщина никогда не сумеет простить!

Ситуация ухудшалась тем, что как бы ни враждовали между собой питерские и московские жиганы, но они мгновенно объединялись против общего врага – легавых, а при таком раскладе легко получить перышко под лопатку даже от бывшего кореша.

И все-таки Васька Кот отважился. Дождавшись глубоких сумерек, он поймал извозчика и направился в сторону Воронцова поля. Лялька жила на берегу Яузы, вместе со своей двоюродной сестрой, темной и угрюмой девкой лет двадцати пяти. Угрюмость не мешала ей завлекать мужичков, и в Николоворобинском переулке она пользовалась немалым спросом. Худо-бедно ли, но жизнь шла! И бывало, что сестрички в разных концах комнаты трудились на кроватях под состоятельными клиентами.

Васька Кот прошелся по берегу Яузы, в сумерках вода казалась свинцовой. Потянул легкий ветерок и остудил лицо прохладой.

Жиган свернул в Николоворобинский переулок. Дом, в котором жила любава, располагался торцом к переулку. Свет в окошке горел, зазноба Кота была дома. В груди приятно защемило при мысли о бурном прощании. Оглянувшись, он не заметил ничего подозрительного и смело вошел в дом. Как и было заведено, постучал четыре раза, через равные промежутки.

Дверь отворилась почти сразу. На пороге в сарафане из цветастого горошка стояла Надька, так звали ее от роду. Домашняя, теплая, от нее пахло парным молоком. Хотелось по-щенячьи приложиться к ее соскам да испить ее всю до капельки.

– Не налюбовался, что ли? – хмыкнула Надька.

– Да ты всякий раз новая, – отвечал Васька Кот, перешагивая порог. – А под платьем-то у тебя есть что? – Он подошел вплотную и уверенно приобнял барышню ладонью. Почувствовал, как упруго колыхнулась полная грудь.

– Не на пороге же! – сдержанно укорила его Надька и потянула в глубину комнаты.

Желание было неимоверно сильным. И он едва сдерживался, чтобы не сграбастать ее в охапку и не опрокинуть прямо хоть и на пол.

– Ты бы не торопился, – произнесла она с придыханием Именно этот сдержанный шепот заводил его неимоверно. Это все равно, если бы она уже лежала на койке, раскинувшись. Следовало поговорить, сказать, что он очень рад ее видеть, что скучал без нее.

Но руки сами собой сбросили с ее плеч бретельки, и сарафан неопрятным комом упал в ноги. Подняв Надьку на руки, Васька Кот бережно положил ее на диван. Самое приятное – это стягивать с женщины трусики, зная при этом, что сопротивления не последует, а даже наоборот, она слегка приподнимется, чтобы облегчить задачу. Лялька глубоко задышала, чуть приоткрыв ротик.

– Осторожнее, не порви, – предостерегла барышня, – белье-то нынче дорогое, я его на рынке взяла. Теперь такого не сыщешь.

– А со мной ты поздороваться не хочешь? – услышал Васька Кот голос за спиной.

Жиган отстранился от любавы и обернулся. Облокотившись о косяк, в дверях стоял Кирьян. Он поглядывал не зло, даже добродушно. Полное впечатление, что он рад встрече. В левом уголку рта папироска, в руке направленный в лоб Коту пистолет.

– Расстроился?.. Теперь, наверное, у тебя ничего не получится… С мужиками это бывает.

Надька уже выползла из-под Кота. Набросила сарафан и произнесла обиженно:

– А ты говорил, не придет! Еще как придет! Не такая я барышня, чтобы меня мужики забывали, – с заметным вызовом произнесла она.

Она оправила сарафан и, пренебрежительно дернув полным плечиком, направилась в смежную комнату.

– Молиться будешь? Или без покаяния помрешь?

Васька Кот поднялся, проглотил горькую слюну и отвечал:

– Может, отпустишь? Бес попутал!

– Не рассчитывай, – отрицательно покачал головой Кирьян. – Сейчас ты осторожненько выйдешь из комнаты и пойдешь со мной. Знаешь, не люблю кровищу! А то потом девкам за тобой убирать придется. Хлопотно, – щелкнул он языком. – Живо! – И ткнул Кота стволом. – Поторопись. Я не люблю ждать!

Васька посмотрел в глаза Кирьяну. Холодный немигающий взгляд, будто бы в колодезную воду окунулся. К Ваське Коту пришло запоздалое прозрение, и он, скрипнув зубами, произнес:

– Су-ука!

– А вот это ты напрасно… Баба-то тут при чем? – укорил его Кирьян.

Васька вышел из комнаты и оказался в темном коридоре. Вниз вела коротенькая лестница, уводящая в преисподнюю. Под ногами заскрипели ступени, выводя какую-то жалостливую мелодию.

Вот и двор.

В лицо дохнуло прохладой. Вокруг царила тишина, только где-то рядом назойливо верещал сверчок. Неожиданно Васька Кот услышал, как с плеча в самое ухо жарко зашептал ангел-спаситель: «Всего лишь один нырок в темноту, и можно скрыться». Васька Кот отчаянно бросился в сторону. Он не пробежал и двадцати метров, когда почувствовал, как в спину что-то невероятно сильно ударило, и, упав, он успел догадаться, теряя сознание: «То был не ангел – бес попутал!»

К упавшему жигану подошел Кирьян, огляделся. Кажись, никого. Место здесь глухое, опасное. Случается, что и шалят, бывает, и наганами балуют. А если кто и видел, тоже не страшно – жиганов здесь не сдают, себе дороже!

Из темноты вышел Макей. Долговязый, худой, он чем-то напоминал колодезный журавль. Вот согнется сейчас и жалобно заскрипит.

– Ловко ты его, – проговорил жиган, – с одного выстрела уложил. Он даже и пискнуть не успел. Я бы так не сумел, – честно признался он.

Кирьян носком сапога повернул голову Кота.

– Отнесите его куда-нибудь подальше.

– Искать-то не будут?

Кирьян отмахнулся:

– Не будут… Здесь каждый день кого-нибудь грохают.

Глава 9 Ну что, начальничек, отпрыгался?

Еще пять лет назад Панкрат Тимофеевич служил в екатеринбургской жандармерии. До высоких чинов дотянуться не сумел, но погоны ротмистра выслужил. А как тряхнуло в октябре, так рад был, что живым остался. Большевики-то к жандармам особый интерес имели и сгребали их по всей России полными кузовками. Родительские фамилии менять было не в чести, оттого жатва и выпадала щедрой. Большую часть сотрудников поставили к стенке, и сейчас их косточки белеют на многих пустырях да в заросших оврагах. А тех, кому повезло, отправили на Соловки. Хотя повезло – понятие относительное, так ли уж хорошо гнить заживо?

Как это ни странно, но по своей работе Панкрат Тимофеевич скучал. Политических вроде уже не было, но вот блатные размножились и стали именовать себя жиганами. Не обошлось здесь без политической окраски, большинство жиганов гордо именовали себя «анархистами» и «идейными», хотя от уркачей отличались лишь тем, что были более образованны, а некоторые и вовсе цитировали Маркса, словно отца родного.

Часть их успела повоевать, но были и такие, что до недавнего времени числились буржуазией. Народ разношерстный и очень непростой, но так или иначе путевку в жизнь им дал Октябрьский переворот и слабость нынешней власти.

А все Николашка виноват, ему бы не сюсюкаться с ними, а давить на корню. Тогда бы и безобразий не натворили, глядишь, и без Гражданской войны бы обошлось. Атак сколько русской кровушки пролилось понапрасну.

Всю свою ненависть Панкрат Тимофеевич переключил на жиганов и видел в них едва ли не политических противников. Устроившись работать швейцаром, он потихоньку составлял на каждого из них досье, считая, что когда-нибудь оно может пригодиться. Домушники и громилы будут всегда неугодны любой власти, как бы они себя ни называли, уркачами ли, жиганами, блатная их суть от того не меняется, а потому рано или поздно его записи будут востребованы и оценены по достоинству. Конечно, было бы лучше всего эти материалы продать, но к кому обратиться со своим предложением, Панкрат Тимофеевич пока не знал. Предложишь досье милиции, так они тебя самого упекут за пособничество. Приходилось поступать по-хитрому и снабжать власть лишь небольшими порциями информации.

Так Панкрат Тимофеевич стал осведомителем.

Эта работа ему даже нравилась. Никто не подозревает о твоей настоящей сущности, тебя считают обыкновенным швейцаром, способным лишь принимать чаевые и широко распахивать дверь перед гостями. А ты вот запросто играешь их судьбами. Богом себя, конечно, не назовешь, но вот злым гением – это пожалуйста!

Правда, большевички пока еще не научились работать по-настоящему, как профессионалы. А прежний начальник уголовного розыска Кравчук расценивал его деятельность едва ли не как симпатию к существующему строю, совсем не понимая того, что у бывшего жандарма могут быть собственные причины, чтобы ненавидеть жиганов. Даже во время разговоров он смотрел на него так серьезно, как будто бы намеревался пригласить на очередное партийное собрание. Хотя как знать… Если дела будут и дальше развиваться так же стремительно, то не исключено, что скромный швейцар вскоре пополнит большевистские ряды.

Истинно сказано, что пути господни неисповедимы.

Впрочем, у Панкрата Тимофеевича имелись все основания, чтобы начать жизнь с белого листа. Во-первых, он сумел выправить себе новые документы и вместо дворянского сословия, которым в цивилизованном обществе гордился бы любой человек, добыл себе паспорт на гражданина Репина, из мещан. Осталось только запрятать поглубже университетское образование, поднабраться привычек соответствующего сословия да отпустить бороду до пупа. И как бы ни бунтовала кровь предков, но гордыню придется усмирить, слиться с быдлом, сумевшим дорваться до власти.

Этот день не предвещал ничего особенного. Утро началось как обычно. Правда, он чересчур долго провозился со своим архивом, добавляя в него наблюдения. Карточку Кирьяна следовало изъять, вряд ли он сумеет вырваться из подвала большевиков, разумеется, если он не упырь. Расстрел там исполняют две миловидные барышни: одной восемнадцать, другой девятнадцать лет. Стреляют неожиданно во время беседы, как бы демонстрируя этим женское коварство.

Несколько раз Панкрат Тимофеевич видел этих девиц в ресторане. Одеты они были модно и очень броско. Чекистки легко сошли бы за дворянок, если бы не их речь. Порой создавалось впечатление, что это не дамы, а обыкновенные окопные солдаты, полгода не видевшие женщин. Да и на соседей они смотрели жестко и пристально, как будто рассматривали их сквозь прицел нагана.

В общем, те еще штучки.

Но что-то останавливало Панкрата Тимофеевича изымать досье Кирьяна из картотеки, какое-то труднообъяснимое предчувствие. Не решился он и в этот раз – подержал, да и положил на место. Он решил присмотреться к его приятелям И первым среди них был Степан У этого парня большое криминальное будущее, если, конечно, чекисты не подстрелят.

Уже через год работы швейцаром Панкрат Тимофеевич знал всех жиганов в лицо, знал и их многочисленных подруг. Порой они захаживали в ресторан большими компаниями и веселились до самого утра вместе с новоявленными предпринимателями. Картинно обнимались и лобзали друг друга в щечки. Глядя на подобное застолье, Панкрат Тимофеевич лишь улыбался – не часто увидишь овцу и волка за одним столом.

Панкрат Тимофеевич занял свое место у входа в ресторан. Перед дверьми топтался народ в основном мелкий: начинающие нэпманы и служащие. А состоятельного человека видно сразу – он не толкается в дверях, а, махнув весомой купюрой, ждет, когда перед ним распахнется заветная дверь. Здесь важно не оплошать, чем расторопнее окажется швейцар, тем весомее будет вознаграждение. Панкрат Тимофеевич заприметил, как к двери подошел молодой человек в дорогом костюме. Приподняв трость, он потребовал, чтобы ему открыли дверь. Обычно так подзывают извозчиков или торопят швейцаров. Немножко картинно, с заметной ленцой. Этакая заявка на аристократическое воспитание. В действительности же такие типы заканчивают всего лишь церковно-приходскую школу, а университетами для них служат уличные подворотни. Панкрат Тимофеевич внимательно всмотрелся: кроме кошелька, туго набитого купюрами, в кармане у таких типов обычно лежит и наган. Следовало бы занести и этого типа в свою картотеку.

– Батя, – неожиданно услышал он за спиной голос, – там одному клиенту в сортире плохо сделалось Ты бы не приваживал таких. Он весь сортир облюет, потом ведь сам убирать будешь, – мелко хохотнул весельчак.

Панкрат Тимофеевич обернулся, перед ним, изрядно навеселе, стоял Костя Африканец, прозванный так за темный цвет лица. Он был завсегдатаем заведения и занимался тем, что предлагал красивых девочек солидным клиентам. Кое-какая копейка перепадала и швейцару, но Панкрат Тимофеевич подозревал, что это не единственный промысел Африканца. Но, в сущности, парень он был безобидный.

– Покажи, где! – чертыхнулся швейцар, но все же успел угодливо распахнуть дверь перед франтоватым молодым человеком.

– А это я мигом! – забежал вперед Африканец. – Стоит у стены и блюет. Целую лужу уже нагадил, – как-то особенно торжественно сообщил парень.

Панкрат Тимофеевич поспешил следом за ним.

В его обязанности входило не только пресекать мордобой и избавляться от нежелательных клиентов, но и следить за чистотой. Если в первом случае все понятно, то во втором – и не угадаешь, в каком углу нагадят. Следовало избавляться от мерзопакостника немедля – взять за шкирку да спровадить его мордой вниз с высокого крыльца.

Внезапный сильный удар опрокинул швейцара на пол, едва он распахнул дверь туалета. Врезавшись головой в стену, он на некоторое время потерял сознание. А когда пришел в чувство, увидел прямо перед собой физиономию Кирьяна. Вроде бы и не злая совсем, тот даже улыбнулся уголками губ, но вот в глазах приговор.

– А ты, оказывается, у нас еще и доносы умеешь составлять. Грамотный, вижу.

В руке жиган держал несколько листков, Панкрат Тимофеевич без труда узнал в них страницы из своего архива.

– Нелестно ты обо мне пишешь. Ну, да ладно, – махнул Кирьян рукой, – я незлобивый. Если сожрешь, тогда прощу.

Панкрат Тимофеевич слегка повернул голову. В дверях стоял Африканец и покуривал, а подле Кирьяна, ухмыляясь, вертелись Макей со Степаном.

Панкрат отрицательно покачал головой.

– Ты меня все равно убьешь.

– Упрямишься, значит, – почти весело воскликнул Кирьян, – с характером, стало быть… Не удивляюсь, ты ведь, как оказалось, в жандармерии служил, а туда брали людей проверенных. Когда хату твою вскрыли и в документиках припрятанных пошарили, так я даже сразу не поверил. А ты у нас, вишь, и до ротмистра успел при царе-батюшке дослужиться. Молодец! Хвалю! Убивать тебя жалко будет… А вот бумаги-то мы твои уничтожим, не обессудь, хотя, конечно, тебе, наверное, их и жаль. Все-таки такой труд вложил. Но, не ровен час, придут большевики да к стенке нас всех поставят. В твоем архиве я и о тебе бумажечки нашел. Не избавился, себе на память оставил. Сентиментальностью страдаешь, а в нашем деле она только вредит. А впрочем, какая разница, тебе все равно хана. Уважать надо жиганов, уважать, – назидательно проговорил Курахин.

Кирьян поднял револьвер и направил его точно в середину лба швейцара. В последнюю секунду жизни Панкрат Тимофеевич попытался закрыться от пули, взметнув руку к лицу. Но ствол, полыхнув белым пламенем, заставил его забыться навечно.

* * *

Игнат Сарычев никогда не слышал, чтобы Дзержинский повышал голос. Впрочем, ему это было и не нужно, его холодный взгляд способен был заставить трепетать даже самого стойкого человека. А смотреть председатель ЧК умел, не моргая, в одну точку, как будто бы намеревался глазами прожечь дыру, и Сарычев не однажды убеждался в могучей силе его взгляда. Вроде бы и не сказал ничего, а уже такого страха нагнал, что от пота исподняя рубаха к телу прилипла.

– Значит, банду Кирьяна еще не обезвредили?

– Делаем все возможное, Феликс Эдмундович.

– Я на вас рассчитывал, товарищ Сарычев, с вашим боевым опытом и послужным списком… А дело, как выясняется, застопорилось.

– Феликс Эдмундович, буквально вчера накрыли одну малину, но Кирьян исчез у нас из-под носа. Забрался на чердак, а оттуда перебрался на крышу соседнего дома и ушел через проходной двор. Мы оцепили дом, но никто не мог и предположить, что он такой рисковый. Я потом подходил к тому месту. Расстояние между крышами не менее двадцати метров, а соединяла их всего лишь тоненькая доска, которая едва выдерживает вес человека. Далеко не всякий способен на такой поступок. Он – отчаянный человек.

Дзержинский улыбнулся:

– У меня впечатление, что вы ему даже симпатизируете.

– В мужестве ему не откажешь.

Неожиданно Дзержинский поднялся. Сарычев хотел последовать его примеру, но председатель ВЧК лишь небрежно махнул рукой. Дескать, к чему все эти политесы, я встал, чтобы ноги размять.

Игнат Сарычев послушно опустился на прежнее место.

У Дзержинского имелась еще одна привычка – он неторопливо прохаживался по кабинету, заложив руки за спину, при этом не переставая разговаривать с собеседником. Он мог неожиданно развернуться и с минуту сверлить гостя строгим взглядом, а потом продолжить нехитрый маршрут – от стола к окну, от окна к громоздкому шкафу, заставленному толстенными папками.

– Следовательно, мы должны быть более мужественными и более отважными, – отреагировал Дзержинский, ненадолго задержав взгляд на лице Сарычева, как бы спрашивая тем самым, а не слишком ли тяжела для вас эта ноша?

Начальник МУРа не дрогнул.

– Так оно и есть, Феликс Эдмундович. Сейчас у нас собралась очень сильная команда. От балласта я избавился, набрал крепких ребят. Дело движется, но, к сожалению, значительно медленнее, чем я рассчитывал.

– Знаете, что говорит товарищ Ленин по этому вопросу? – И, не дожидаясь ответа, Дзержинский продолжил: – Если преступность будет и дальше развиваться такими темпами, то завоевания революции можно считать потерянными навсегда. Со всяким ворьем и прочими преступными элементами нужно обращаться так же строго, как с контрой. Вы понимаете, о чем я говорю, товарищ Сарычев?

– Понимаю, Феликс Эдмундович, – негромко, но четко произнес Игнат.

Сарычева не раз подмывало обратиться к председателю ВЧК – товарищ Дзержинский. Но, вспоминая свою первую с ним встречу, когда Железный Феликс представился именно по имени-отчеству, он каждый раз сдерживался.

– Хуже всего, что общественное мнение формируется далеко не в нашу пользу. Все эти бандиты представляются эдакими «робин гудами», которые борются с социальной несправедливостью. У них очень много сочувствующих среди наших политических оппонентов. Они-то уж точно обрадуются нашему бессилию! – Дзержинский сел за стол, длинными аристократическими пальцами поправил чернильницу и продолжал, усмехаясь: – Я тут недавно разговаривал с двумя экспансивными барышнями, выпускницами Смольного института. Так знаете, они мне доказывали, будто бы люди, подобные Кирьяну Курахину, борются исключительно с контрреволюционерами, разжиревшими на хребте трудового народа. Каково такое слышать! Им невдомек, что ежедневно жертвами преступников становятся множество самых простых граждан. О Кирьяне уже начинают слагать легенды, причем одна невероятнее другой. Каждое время рождает свои легенды. Так вот что я вам хотел сказать, Игнат Трофимович, – вроде бы Дзержинский и голос не повысил, и говорил по-прежнему тем же самым тоном, однако в его речи появилась какая-то неведомая интонация, от которой по затылку Сарычева пробежали неприятные мурашки. – Я бы очень хотел, чтобы легенды из него не получилось. Помните, я вам сказал, что мне хотелось бы поговорить с Кирьяном лично?

– Конечно, Феликс Эдмундович, – откликнулся Сарычев.

– Теперь хочу сказать вам, что я не обижусь на вас, если моя с ним встреча не состоится. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Конечно, Феликс Эдмундович.

Дзержинский неожиданно широко улыбнулся. Поднявшись, он протянул руку.

– Всегда приятно иметь дело с понимающим человеком.

* * *

Игнат Сарычев посмотрел на часы. Десять часов вечера. Самое время, чтобы предаться разгулу. В районе Столешникова, в гостинице «Сан-Ремо» на втором этаже шла крупная карточная игра. Это был некий заповедный островок, куда мог заявиться и уркач, и жиган. Случалось, что они играли за одним столом. Как говорится, деньги хозяина не выбирают. За карточным столом они могли улыбаться друг другу и отпускать любезности, но перемирие мгновенно заканчивалось, как только блатные оказывались за пределами заведения. Нередко игроки подсаживали на перышко недавних партнеров.

В гостинице «Ноблесс» тоже не скучали. В зале для представлений собиралась искушенная публика, чтобы поглядеть кабаре. Поговаривали, что некоторые из танцовщиц настоящие балерины. По тому, как они исполняли канкан, чувствовалось, что за их плечами сильная школа. Игнат Сарычев дважды побывал в кабаре, танцовщицы высоко задирали ноги, публике это нравилось. В конце концов, девичий хоровод сейчас непопулярен.

Были в Москве места и поинтимнее, туда захаживали только с солидными рекомендациями постоянных клиентов. Таким заведением считался кабак, находящийся почти на самой окраине столицы, в Стремянном переулке. Здесь господствовали уркачи. Матерые, знавшие себе цену, привыкшие скупать за большие деньги красивых девочек охапками. Уркачей обслуживало несколько красивых и стройных официанток. От работниц других увеселительных заведений они отличались тем, что обслуживали гостей в «наряде Евы». Единственным дополнением к этому наряду служили золотые серьги и ярко-красная лента в волосах. Рассказывали, что официантками в кабаке работали активистки общества «Долой невинность». И что самое забавное, движение это объединяло представительниц едва ли не всех слоев населения. В их рядах можно было встретить как девиц из рабочих кварталов, так и самых настоящих барышень, выпускниц Бестужевских курсов. Еще одна примета нового времени. За хорошие деньги уркачи пригласили активисток поработать у них, где им предстояло осуществлять на практике провозглашенный лозунг.

Поработав с неделю, многие девушки сильно разочаровались. Как оказалось, большинство уркачей интересовала исключительно эстетическая сторона дела. Самое нескромное, что они могли себе позволить, так это посадить понравившуюся барышню на колени и похлопать ее по гладкой попке. Что поделаешь, половина из них были уже стариками. У каждого за плечами едва ли не по двадцать лет каторги. И лишь полотеры да охрана, состоящая из молодых мускулистых парней, позволяли общественницам претворять красивый девиз в жизнь.

У Игната Сарычева в этом заведении имелся свой человек – дворник Должность не самая заметная, зато все посетители на виду. В царское время этот кабак был весьма прибыльным местом: девочек сюда доставляли из Владимирской области. Эдакая русская красота в элитном борделе! Но при советской власти многое изменилось и приходилось полагаться на местные кадры. Дворник частенько за некоторую мзду оказывал Игнату Сарычеву небольшие услуги, рассказывая о завсегдатаях заведения. А однажды он поведал о том, что в кабак иной раз заглядывает пожилой уркаган ростом с коломенскую версту. Кроме завидного роста, тот обладал нестарческой похотью и частенько зажимал официанток в самых неожиданных углах. Игнат долго хохотал, узнав по описанию своего старинного приятеля Петю Кроху.

После вступления в должность за начальником МУРа закрепили охрану. Она ему особо не докучала – ребята малоразговорчивые, незаметные, но нужно было привыкать к тому, что кто-то постоянно топает с тобой рядом. Сарычев подошел к окну. Вот и сейчас один из охранников маячил у его подъезда и встречал каждого прохожего недоверчивым, пытливым взглядом.

Через два часа должна состояться смена караула. Подойдут трое латышских стрелков. А уж эти и вовсе как будто языка лишились. Хотели установить еще один пост у самых дверей квартиры, но Игнат Сарычев категорически отказался.

Игнат надел хромовые сапоги, облачился в пеструю рубашку, поверх накинул легкомысленный жилет, какой можно было встретить только у приказчиков, и вышел на лестничную площадку. Прислушался. Затем Сарычев поднялся еще на один этаж, последний. Приоткрыл дверцу чердака, предусмотрительно смазанную в петлях дегтем, и, стараясь не скрипеть на деревянных ступеньках, поднялся на чердак. Игнат зажег спичку. В ноздри ударила поднявшаяся пыль, где-то в глубине, под перекрытиями, недовольно заворковали разбуженные голуби, а по ногам бесцеремонно прошмыгнула огромная крыса. Игнат хотел поддеть ее ногой, но она предупредительно отскочила в сторону. Вытянув узкую морду, животное злобно зыркнуло на него бусинами глаз и поспешило в темный угол.

Догоревшая спичка обожгла пальцы. Он невольно чертыхнулся, бросив ее на пол. Помещение чердака мгновенно погрузилось в черноту, и Сарычев почувствовал, как темень надавила на плечи Игнат зажег еще одну спичку и вновь услышал недовольное голубиное воркование. В пятнадцати метрах находился люк, белевший узким проемом. Он вел в соседний подъезд. Игнат Сарычев уверенно затопал к люку, чувствуя, как под ногами хрустит битый кирпич.

Сарычев вышел на лестницу, отряхнул от серого налета брюки и, уже не таясь, заторопился к выходу.

Вечер встретил его влажной духотой. Наверняка будет дождь.

– Извозчик! – крикнул Сарычев проезжавшей мимо пролетке.

Извозчик, молодой, цыганского вида парень, всем телом развернулся на козлах и уверенно поторопил лошадку на крик.

– Тпру-у!.. Куда вас, господин?

– Гостиницу «Ноблесс» знаешь? – живо поинтересовался Сарычев, усаживаясь в пролетку.

– Конечно, сударь, – весело протянул извозчик, заулыбавшись.

Сразу было видно, что с меблированными комнатами гостиницы у него были связаны какие-то собственные приятные воспоминания.

– Погоняй туда! Да поживее, плачу по двойной!

Извозчик взмахнул кнутом, лихо присвистнул, Сарычев с некоторым интересом посмотрел на возницу.

«Мой клиент!» – улыбнувшись, подумал Сарычев. Извозчик остановился точно напротив дверей, натянул вожжи, молодцевато гикнул и, получив приготовленный «гонорар», умчался.

В дверях стоял угодливый швейцар в высоком цилиндре, лицо украшала рыжая борода, явно приклеенная. Но смотрится очень весело и придает ему какой-то бравый вид. Он чем-то напоминал молодого Деда Мороза или состарившегося Петрушку. Так и хотелось сказать ему что-нибудь веселое.

А вот рядом с ним, в точно таком же высоком полосатом цилиндре, устроился огромный мастиф. Собака сидела неподвижно. Она напоминала пародию на буржуя, каких любят рисовать пролетарские художники на своих плакатах, – откормленная, с большой головой, а с морды, напоминая дряблые щеки, свисали длинные брыли.

– Прошу вас, сударь, – доброжелательно протянул страж дверей и распахнул дверь.

Игнат Сарычев прошел в освещенный холл, посмотрел на свое изображение в высоком зеркале. В этот раз он увидел простоватого господина со щеголеватыми усиками. Где-то далеко остался строгий и требовательный начальник МУРа, теперь Сарычев напоминал скорее дешевого альфонса, завалившегося в злачное заведение, чтобы потратить деньги на низменные удовольствия.

«Что ж, пускай так оно и будет», – разгладил Игнат пальцем усики и остался доволен собственным видом.

Одернув жилет, вошел в зал. В уши ударили аккорды канкана, на сцене – десятка два девушек. Это, конечно, не «Мулен Руж», но посмотреть тоже есть на что В глазах рябил калейдоскоп от перьев, бижутерии, всевозможных блесток. Трудно было поверить, что барышни, выступающие на сцене, наполовину обнажены.

Игнат Сарычев сел за столик и с интересом стал наблюдать за представлением. Неслышно подошел официант и ненавязчиво налил в фужер шампанского. Оно и понятно, какое же кабаре без этого славного напитка. Игнат пригубил, не отрывая взгляда от солистки – высокой девушки в черном парике. Резвая, необыкновенно гибкая, она, казалось, рождена была для танца: то кружилась волчком, а то вдруг подбрасывала ноги выше головы. У Сарычева невольно возникало ощущение, что барышня сейчас разорвется надвое.

Но нет, всякий раз обходилось.

Жиганы тоже не были лишены чувства прекрасного и не однажды заявлялись на спектакли, чтобы полюбоваться прекрасными длинными ножками. Присутствовали они и в этот раз. Блатари сидели у самой сцены. Они громко хлопали и восторженными возгласами оценивали каждый сложный пируэт.

Канкан закончился, и девушки, кокетливо хихикая, дружной стайкой скрылись за кулисами. Сарычев вновь пригубил шампанского, оно было приятным на вкус, кисло-сладким. «Живут же капиталисты, каждый день такие представления смотрят!» – в сердцах подумал начальник МУРа.

Игнат украдкой осмотрел зал – ни одного знакомого лица. На прошлой встрече Грош сообщил, что видел здесь Макея и Степана. Может, привиделось? На их месте нужно бы якорем лечь на дно да зарыться в ил, а они по кабакам раскатывают.

Впрочем, народ они отчаянный, могут решиться и не на такой поступок.

Почувствовал заинтересованный взгляд, Сарычев обернулся и увидел, что его пристально разглядывает молодой мужчина. Повстречавшись с Игнатом глазами, парень равнодушно повернулся к сцене. Странно, кто это? Сарычева не покидало ощущение, что они встречались. На жигана он не похож. Это точно! Кто же тогда? Карманник-любитель, решивший отдохнуть после нервного дня, или, может быть, молодой предприниматель, захотевший вкусить радостей жизни?

– Привет, – услышал он женский голос.

Обернувшись, Игнат увидел, как за его столик присаживается брюнетка, солистка кабаре. Теперь на ней практически не было грима, и такой она выглядела еще прекраснее.

– Привет, – улыбнувшись, отвечал Сарычев.

– Вы угостите меня шампанским, молодой человек?

– Разумеется, барышня, надеюсь, что оно вам понравится, – Сарычев наполнил бокал до краев.

– Вы очень щедры, молодой человек, – солистка взяла высокий бокал за тонкую ножку.

Игнат Сарычев широко улыбнулся:

– Я никогда не скуплюсь, когда хочу соблазнить понравившуюся мне женщину.

Солистка невольно фыркнула:

– Не сомневаюсь… И как далеко может распространиться ваша щедрость?

Игнат продолжал улыбаться.

– Ровно настолько, насколько позволяет ваша красота.

– А вы довольно мерзкий тип, как я посмотрю, – передернула плечом танцовщица.

– Раньше ты этого не говорила.

Девушка нахмурилась:

– Раньше и ты был другой.

Игнат Сарычев сделался серьезнее. Он чуть пригубил вино.

– Время изменилось, весь мир стал другим.

– Ну, разумеется, другим, – повела плечом танцовщица, – раньше я просто была твоей любовницей, а сейчас… Как это называется… платный агент охранки?

Игнат Сарычев ковырнул вилкой ветчину и отвечал холодновато:

– Охранки уже давно нет, моя ласковая, а ты не агент, а женщина, к которой я до сих пор привязан. И хочу сказать тебе, Нина, что я ничего не позабыл. Нас с тобой связывали не только долгие разговоры при луне. Меня удивляет, почему ты вернулась в Россию? Кажется, ты выступала в «Мулен Руж».

– Верно, у тебя хорошие источники? – сдержанно отреагировала Нина.

– Как же ты туда попала?

– Все очень просто. Для того чтобы попасть в труппу, нужно обладать высоким ростом, отточенной пластикой и привлекательным лицом. Если ты обратил внимание, то все эти качества у меня присутствуют в избытке, – в голосе девушки прозвучало кокетство. – Я ведь балерина, если ты помнишь. А в этом заведении очень ценится русская классическая балетная школа. Позже я стала там солисткой.

– Ты была счастлива в Париже? – спросил Игнат Сарычев.

– Что ты имеешь в виду? – подняла брови бывшая солистка «Мулен Руж». – Были ли у меня там поклонники? Этого хватало! Или ты думаешь, что я жила там как монашка… дожидаясь тебя?

Слова Нины неприятно покоробили Игната. Он сделал попытку улыбнуться, но улыбка получилась какой-то кисловатой.

– Я не о том, ты меня неправильно поняла.

– Разве ты не хотел узнать, были ли у меня там любовники? Так вот, я тебе отвечаю: были Целых трое! Один из них – художник с Монмартра, другой – преуспевающий банкир и третий – капитан.

– Не знал, что ты питаешь слабость к военным, – удивился Игнат.

– Ты не так меня понял, в «Мулен Руж» два капитана. Один отвечал за мальчиков, а другой – за девочек. Мной интересовался тот, что следил за мальчиками. Он был не то англичанин, не то шотландец. – Неожиданно ее ладонь оторвалась от стола, кончики пальцев слегка коснулись его руки. Сарычев почувствовал, как по коже пробежал ток, наэлектризовав все его чувства. Нечто подобное он испытал несколько лет назад, едва встретившись с Ниной взглядом. – Знаешь, он был очень похож на тебя.

– Мне приятно это слышать, значит, ты верна своим прежним вкусам. А все-таки почему ты вернулась в Россию? Возможно, за границей ты бы сделала отличную карьеру.

– А ты не догадываешься?

– Нет, – негромко произнес Сарычев, вновь ощутив, как по коже волной пробежали мурашки.

– Мне нужно было увидеть тебя. Без тебя и Париж показался мне пустым…

– Кажется, я начинаю немного понимать, – на Сарычева нахлынули воспоминания.

– …А ты сделал из меня своего агента.

– Но мы будем с тобой вместе.

Нина лишь махнула рукой.

– Рассказывай сказки! Ты такой же ненормальный, как и мой второй любовник – художник…

– Вижу, ты не можешь его забыть…

– Бог с ним! А теперь давай поговорим о главном… Два дня назад сюда заходил тот самый человек, которого ты ищешь. Он сидел вон за тем столиком, – показала Нина глазами на круглый дубовый стол в конце зала. – С ним была девушка, очень молодая. Они выпили бутылку шампанского и уехали. – Нина вытащила из сумки фотографию и подвинула ее Сарычеву. – Можешь забрать обратно, я хорошо запомнила этого человека.

– Долго он пробыл?

– Может быть, часа полтора… Максимум два. Хочу сказать тебе, что он преподнес мне букет алых роз. Они до сих пор стоят у меня.

– Ты не заметила ничего странного в его поведении?

– Не знаю, что ты имеешь в виду под странностями, – пожала плечами Нина, – но когда он сидел тут, в зал вошел очень серьезный человек… в кожаной куртке и с пистолетом на боку… В такой одежде любят ходить чекисты. Этот, в кожанке, взглянул на того, которого ты ищешь, и они вместе вышли из зала.

В груди у Сарычева похолодело:

– Ты не можешь сказать, как этот «чекист» выглядел?

Нина фыркнула:

– Ты думаешь, когда я выступаю с сольной программой, меня интересуют мужчины? – Она сделала большой глоток шампанского и продолжила: – Я видела его всего лишь мельком. Высокий, худощавый…

– Спасибо, ты мне очень помогла. Если ты увидишь его здесь опять, прошу тебя, позвони мне по одному из этих телефонов. – Взяв салфетку, Сарычев быстро написал два коротеньких номера.

– Ты уже уходишь? – спросила Нина, пряча салфетку в крохотную сумочку.

– У меня еще кое-какие дела.

– Фи! Ну, конечно, вы все такие занятые, – поморщилась Нина. – Мне кажется, ты что-то забыл…

Сарычев посмотрел в зал. За угловым столиком он заметил знакомое лицо. Хотел вглядеться, но парень будто догадывался о его внимании и упорно не желал поворачиваться.

– Ах да, извини, – рассеянно улыбнувшись, Сарычев вытащил триста рублей и положил их на стол. – Это всего лишь аванс. Если мы достанем Кирьяна, ты получишь раза в четыре, а то и в пять больше.

Нина, казалось, раздумывала. Потом неохотно взяла деньги и спрятала в сумочку.

– Деньги, конечно, хорошо. Но я все-таки ожидала от тебя другого. Или ты считаешь, что там, где замешаны деньги, нет места нежности? Может быть, ты и прав.

Сарычев негромко рассмеялся, получилось как-то натянуто. Приобняв Нину, он неловко ткнулся губами в ее щеку.

– Извини, я забыл, что ты женщина, а не боевой товарищ.

– А знаешь, тебе эти усы не идут, – вдруг произнесла Нина. – Не разочаруй свою возлюбленную.

– Они для меня то же самое, что для тебя перья на шляпе.

Сарычев вновь посмотрел на угловой столик. Парня не было. На столе недопитый бокал вина, на стуле позабытая шляпа. Такое впечатление, что он куда-то очень торопился. Ну да ладно!

На улице Игната встретила непроглядная темень. Только в трех окнах дома напротив горел свет. Через плотно закрытые портьеры гостиничного зала глухо пробивались звуки гитары и надрывно звучал бубен – бесновались цыгане.

Было еще одно место, где можно было встретить Кирьяна, – гостиница «Пассаж» на Долгоруковской улице. В гостинице, на последнем этаже, был бильярдный зал. Девочки мадам Мухиной демонстрировали здесь не только свое тело, но и игру в бильярд. Мадам Мухина называла такое новшество «на любителя», и, судя по тому, что на каждом ее пальце сверкало по два кольца с бриллиантами, можно было с уверенностью сказать, что ее заведение процветает. Была еще одна занятная особенность в игре барышень – к бильярдному столу они выходили лишь в высоких черных чулках. Клиенты могли оценить не только стиль игры каждой из жриц любви, но и линии ее фигуры.

Игнат Сарычев перешел на противоположную сторону улицы. На углу обычно стояли извозчики. Несмотря на поздний час, должны стоять две-три пролетки. Сарычев не знал, что заставило его обернуться, скорее всего предчувствие близкой опасности. Но когда он повернул голову, то увидел у самого горла лезвие ножа. В минуты опасности необыкновенно обостряются все чувства, а время словно останавливается. Сарычев отчетливо увидел жиганскую финку с широким, слегка загнутым лезвием. По всей длине лезвия проходил тоненький желобок. Сарычев с тоской подумал о том, какой тонкой струйкой брызнет кровь, едва лезвие вонзится в его тело.

Игнат успел отстраниться, и финка, рассекая воздух, прошла всего лишь в нескольких миллиметрах от его лица, издав зловещий свистящий звук. Следующий выпад был такой же резкий и страшный: Игнат отстранился, лезвие клинка просвистело у горла, слегка расцарапав кожу. Сарычев увидел, как на миг отполированная сталь собрала в себя весь свет улицы.

Игнат отступал в глубину двора, где стеной возвышались какие-то старые постройки. Это был тупик.

– Ну что, начальничек, отпрыгался! – жиган подступал все ближе. – Теперь только на небеса!

Сарычев узнал парня, стоявшего во время карточной игры у Кирьяна за его спиной и подававшего «маяки» Макею. Именно он и был в ресторане. Финкой жиган владел профессионально, перебрасывая ее из одной руки в другую и неумолимо сокращая расстояние между собой и Сарычевым. Игнат представил, как острое лезвие распорет жилет и с легкостью войдет в брюшную полость. И хотя у Игната был револьвер, но он не успевал вынуть его.

– У-ух! – раздалось откуда-то сбоку.

Жиган, словно сбитая кегля, рухнул на землю, нелепо раскинув руки.

– Не ушла еще силушка, – выступил из темноты Петя Кроха. – О, как уделал! Видал? – не без гордости протянул он. – Опоздай я на минутку, так мы с тобой встретились бы только в раю, – воздел он глаза кверху. Петя Кроха наклонился к жигану, всмотрелся в его залитое кровью лицо и добавил с опаской: – А ты того… меня-то не арестуешь?

Игнат подобрал финку, валявшуюся в двух шагах, попробовал пальцами лезвие и сунул ее в карман. Не удержался, заглянул в лицо убитого и натолкнулся на его неподвижный взгляд.

– Не переживай… Оформим как-нибудь. Чем же ты его… приласкал?

– Кастетом, – честно отвечал уркач.

– Он у тебя, видать, всегда при себе?

– Нет, только ночью, – усмехнулся Петя Кроха. – Без него никак нельзя, не ровен час, кто-нибудь башку проломит. Так уж лучше я…

Сарычев лишь невесело хмыкнул:

– Тебе уж проломят! Ладно, пойдем отсюда…

– Ишь ты, – хмыкнул Петя Кроха, – не любите вы, легавые, в свидетелях ходить.

Глава 10 Извините, это Петровка?

Антон Сергеевич подцепил вилкой кусок осетрины и убежденно продолжил:

– Уверяю вас, господа, адвокаты и медики будут нужны всегда, при любой власти, – он посмотрел на младшего брата, профессора кафедры акушерства Валентина Сергеевича Зайцева. – Люди нарушали законы всегда и, как это ни прискорбно, будут нарушать и дальше! А мы всего лишь адвокаты и обязаны защищать не только неправого, но и виноватого. И, простите меня за греховные мысли, использовать несовершенство существующих законов в пользу своих подзащитных!

Антон Сергеевич находился в прекрасном расположении духа. Несколько дней назад он выиграл уголовный процесс, в котором был замешан сын одного крупного чиновника из МИДа. Парень был задержан во время ограбления магазина. Несмотря на очевидность ситуации, адвокату Зайцеву удалось доказать, что молодой человек оказался в этом районе совершенно случайно, когда провожал домой свою подругу. Дело обещало быть сложным, но в результате некоторых переговоров удалось отыскать не только девушку, которая согласилась выступить в качестве главного свидетеля, но и многочисленных свидетелей их бурного расставания. Но самым весомым аргументом в этом деле стали заявления подельников, которые дружно начали утверждать, что знать не знают этого парня. Адвокат догадывался, что влиятельному папаше удалось не только запугать арестованных, но, видимо, посулить им скорое освобождение. Оставалось только удивляться наивности жиганов: ведь, скорее всего, они даже не доедут до лагеря, будут задушены тишком в каменных казематах в одну из душных ночей.

Новая власть, в сущности, не так уж и плоха. Возможно, она чересчур строга к лицам духовного звания и к дворянскому сословию. Но на то у них имеются свои, весьма существенные причины. Адвоката политика волновать не должна, главное, никуда не вмешиваться и строго ограничивать свою деятельность буквой закона.

После этого выигранного дела за помощью к нему обратились сразу несколько высших чиновников новой власти. Кроме весьма солидной клиентуры, Антон Сергеевич Зайцев сумел обзавестись массой полезных знакомств, что непременно должно было сыграть ему большую службу в будущем. А в завтрашний день он смотрел с большим оптимизмом и не понимал своих коллег, которые, побросав все нажитое в России, спешно эмигрировали во Францию. Иные из них работали в Париже таксистами и официантами. Свои сбережения Антон Сергеевич спрятал надежно и считал, что с изрядными накоплениями можно прекрасно существовать при любой власти.

Неожиданно кусок осетрины сорвался с вилки и плюхнулся в вазочку с соусом. Красные капли попали на белоснежный манжет. Антон Сергеевич взял салфетку и легонько промокнул пятна. Остались неприятные бурые следы.

– Вот ты мне все-таки ответь, Антоша, – не сдавался младший Зайцев, – как тебе удалось прижиться и при большевиках? При самодержце, я понимаю, ты обучался законам в университете, много работал, потом открыл собственную контору. А сейчас как? У них ведь нет даже собственных четко обозначенных законов… а все так называемые декреты! – Валентин Сергеевич неприязненно поморщился.

Он очень походил на старшего брата. Имел такую же изысканную, холеную внешность. Правда, в отличие от брата, предпочитавшего коротко стриженную бородку, он отпустил усы. Глядя на тонкую и необычайно хрупкую кость братьев, невольно думалось, что они выросли в окружении многочисленных нянек. Но действительность была иной их покойный батюшка был обыкновенным управляющим в имении Одоевских. Вот барин-то и помог ему пристроить отпрысков в Московский университет.

– Не спорю, старое разрушили, а новое еще не построили. Нынешняя власть находится на стадии становления. Свой долг я вижу в том, чтобы помочь ей укрепиться. Все-таки специалистов моего уровня в России осталось не так уж и много. И моя работа от этого приобретает еще большую значимость и делается интереснее.

У Антона Сергеевича были основания полагать, что он востребован советской властью. Он по-прежнему, как и в царское время, проживал в своей огромной квартире, где, кроме его многочисленных домочадцев, хватало места служанке с поваром. Три дня назад уплотнили его соседа, профессора математики: вместо огромной квартиры, занимавшей почти целый этаж, у него теперь осталась лишь комната в двенадцать квадратных метров. А этажом ниже проживал судья, незаметнейший, тихий человек. Месяц назад его вывели под руки, как особо важную персону, два человека в кожаных куртках, посадили в легковую машину и увезли. С тех пор судью никто не видел. Его квартиру тут же заняло сразу восемь семей из Вологодской губернии. Недавние крестьяне воспринимали дворик, засаженный липами, едва ли не как деревенский хлев, и в подъездах с мраморными лестницами мгновенно запахло нечистотами.

Антон Сергеевич лишь разводил руками. Что ж поделаешь, быдло! С этим приходится мириться, как и с некоторыми издержками нового времени.

Братья частенько собирались семьями. В этот раз для встречи был настоящий повод – день ангела младшего сына Антона Сергеевича. Петюнчик в темно-синем бархатном костюмчике сидел во главе стола.

В семейном кругу старший Зайцев никогда не произносил слова «товарищ», а обращался к присутствующим непременно «господа», с некоторой подчеркнутой торжественностью, как бы тем самым отгораживаясь от всего неприятного, что принес с собой Октябрьский переворот.

– Все это очень шатко, дорогой ты мой братец, – веско заметил Валентин Сергеевич. – Сегодня ты нужен новой власти, а завтра, извини меня, – развел он руками, – под зад коленом. – Он поднял высокий фужер с портвейном и, слегка поболтав его, вдохнул тонкий аромат. Судя по его просиявшему лицу, он остался доволен. – Тебе так же могут дать коленом, как и всем остальным.

– Позволь, мой дорогой Валентин! – запротестовал Антон Сергеевич. – Я с тобой в корне не согласен.

– Антоша, я тебя долго слушал, знаю, что ты без ума от новых порядков, но позволь мне теперь тоже выговориться. Женщины в России рожали тысячу лет назад, рожают сегодня, будут рожать и завтра. Так что без врачей новой власти никак не обойтись. Оглянись вокруг, повсюду свирепствуют тиф и холера. Москва и Питер всего лишь небольшие островки, где еще существуют более-менее цивилизованные формы жизни Вспомни, лучшие умы уехали, остались лишь те, кому просто некуда податься.

Антон Сергеевич выразительно замахал указательным пальцем, поднятым высоко вверх.

– Я с тобой буду спорить и спорить, дорогой братец! Дело в том…

Жены братьев, тоже похожие друг на друга, с той лишь разницей, что одна была темноволосая, а другая – русоволосая, лишь сдержанно улыбались. Они уже давно привыкли к постоянным баталиям братьев и воспринимали их словесные дуэли как дурную погоду, от которой никуда не деться. Единственное, что остается, так это терпеливо дождаться, когда буря поутихнет. Казалось, что братья появились на свет лишь для того, чтобы изводить друг друга бесконечными спорами.

Неожиданно Антона Сергеевича прервал звонок у входной двери.

– Я сейчас открою, – раздался из прихожей голос Вареньки, милой симпатичной девушки лет восемнадцати.

Антон Сергеевич охотно обернулся на голос. Девушка была одета в светло-серое платье с черным передником и в таком виде очень напоминала гимназистку старших классов. А плутовато поднятый кверху носик лишь подчеркивал, что ученицей она была бедовой, любившей улизнуть с последних занятий.

Варенька не признавала трусиков и любила спать совершенно голой. Однажды ночью, проходя мимо ее комнаты, Антон Сергеевич лицезрел ее во всей красе, бесстыдно раскинувшей ноги. Лишь только близкое и размеренное посапывание дражайшей супруги сумело уберечь его от грехопадения.

Позже у Антона Сергеевича возникло стойкое убеждение, что Варенька в ту ночь не спала Во всяком случае, после того случая Варенька стала вести себя в его обществе заметно смелее. А однажды, когда они остались вдвоем, она сидела на кухне и покуривала, закинув ногу на ногу. Когда он вошел, она лишь мило улыбнулась, не пожелав при этом потушить тонкую дамскую сигаретку, лишь небрежно одернула значительно задравшееся платье. Поведение Вареньки в тот вечер можно было расценить как откровенное приглашение углубить отношения.

Антон Сергеевич чувствовал, что надолго его не хватит и в один из вечеров он сорвет с барышни ее скромный наряд и овладеет сдобным молодым телом.

– Вам кого? – послышался из прихожей голос Вареньки. В нем отчетливо слышались тревожные нотки.

– Здесь проживает гражданин Зайцев? – раздался молодой официальный голос.

За столом повисло напряженное молчание. Младший Зайцев положил на край тарелки вилку, и ее звон в установившейся тишине показался зловещим.

– А в чем, собственно, дело? – пробасил со своего места Антон Сергеевич.

В прихожей раздались звуки неторопливых, но уверенных шагов, в комнату вошел молодой человек лет тридцати и ровным голосом представился:

– Старший оперуполномоченный Московского уголовного розыска Померанцев. – Лениво мазнув взглядом по растерянным лицам присутствующих, он с подобающей серьезностью сунул руку в карман и вытащил тонкую красную корочку. – Вот мое служебное удостоверение.

Антон Сергеевич как-то мгновенно сник и произнес совсем негромко:

– Что-нибудь произошло?

Померанцев развернул бумагу, вложенную в корочку, и продемонстрировал ее всем присутствующим:

– Вот ордер, подписанный прокурором, на обыск в вашей квартире.

– Позвольте, уважаемый товарищ, – произнес Зайцев, несколько растерянно посмотрев на гостей, словно хотел заручиться их поддержкой. – Этого просто не может быть, произошла какая-то чудовищная ошибка!

Незваный гость слегка встряхнул бумагой, а потом проговорил все тем же равнодушно-казенным тоном:

– Не может быть, говорите… Это вы напрасно. Советская власть не ошибается!

– Разрешите взглянуть? – нацепил очки Антон Сергеевич. От хорошего настроения остались одни колючие осколки.

– Возьмите.

Зайцев взял бумагу, тщательно изучил. Все подписи и печати были на месте. Немного ниже размашисто, едва ли не на полстраницы – подпись прокурора. Ну конечно, новая власть ни в чем не знает удержу, любой мелкий чиновник подписывается, как генерал-губернатор.

– Ну что ж, если вам будет угодно, – наконец выдавил из себя Антон Сергеевич, возвращая бумагу.

Старший оперуполномоченный ничего не ответил. Молча взял бумагу, аккуратно сложил ее по сгибам и, сунув в нагрудный карман френча, распорядился:

– Пригласите понятых! – И когда подошли соседи – ветхозаветные бабулька с дедом, – коротко проговорил: – Приступайте!

Сыскари работали профессионально. Без лишней спешки и нервозной суеты. Разбив комнату на несколько незримых квадратов, они тщательно обследовали каждый уголок. Антон Сергеевич слыл человеком небедным, за долгую адвокатскую карьеру он сумел сколотить небольшой капиталец, который позволял ему считать себя вполне состоятельным гражданином. Особенно разжился он в последние годы, когда деньги потеряли значимость и царил натуральный обмен. Именно в это время ему удалось приобрести горсточку первоклассных рубинов, на каждый из которых еще совсем недавно можно было бы приобрести флигелек где-нибудь в Ялте. Камешки лежали в шкатулке, на видном месте, вместе с украшениями жены, доставшимися от прабабки-графини.

Померанцев долгим взглядом осмотрел комнату и направился именно к резной шкатулке. Взяв ее в руки, он некоторое время рассматривал узоры и дворянские вензеля, а потом процедил сквозь зубы:

– Дворяне, значит… Голубая кровь!

– Позвольте, мне бы хотелось внести некоторую ясность. Я, собственно, не дворянин… а эта шкатулка досталась нашей семье в качестве наследства от родной тетки моей супруги…

Померанцев уже отомкнул золоченые замочки, и его взору предстали золотые кольца с сапфирами, аккуратно уложенные ограненные рубины и великолепная брошь из белого золота, усыпанная множеством довольно крупных бриллиантов. Семейное предание гласило, что когда-то она принадлежала самой Екатерине Великой, которая подарила это роскошное украшение своей любимой фрейлине княгине Воронцовой.

На мгновение в глазах Померанцева блеснул алчный огонек. Такая вещица способна свести с ума любого нестяжателя. Антоном Сергеевичем завладело неприятное предчувствие. Но в следующую секунду равнодушный голос оперуполномоченного произнес:

– Товарищ Мерзляков, составьте опись драгоценностей. – Его пальцы потянулись к камешкам, но неожиданно остановились в вершке от них, как будто опасались перепачкаться обо что-то гадкое. – И смотрите не пропустите ничего!

А может, алчный блеск только почудился?

– Позвольте, – довольно энергично запротестовал Антон Сергеевич, – но все это наше наследственное достояние.

– В первую очередь это достояние нашей Советской республики! – отчеканил Померанцев, сурово сверля адвоката своим тяжелым взглядом. – Или вы будете со мной спорить?

– Нет… но…

– Я вижу, вы из понимающих людей, – похвалил Померанцев. – Все это старорежимный хлам, и от него нужно немедленно избавляться. А потом, и революционную совесть нужно иметь, товарищ Зайцев. Вы хотите владеть сокровищами в тот самый тяжелый период, когда трудящиеся и крестьяне пухнут от голода! Нехорошо, дорогой товарищ! Очень нехорошо, прямо вам хочу сказать.

Домочадцы уже оправились от первого шока, и вместе с не прошедшей настороженностью в их взглядах теперь присутствовало заметное любопытство. А Валентин Сергеевич при слове «драгоценности» даже пару раз мелко и нервно хихикнул.

Если быть беспристрастным, то часть украшений должна была достаться жене младшего брата, но Антон Сергеевич по праву старшего забрал семейные реликвии себе. И теперь каждый из братьев думал об одном и том же – если бы наследство было разделено по справедливости, то некоторую часть семейных реликвий удалось бы сохранить.

А товарищ Мерзляков, совсем молодой паренек, не больше двадцати двух лет, по-хозяйски доставал на свет божий каждый предмет по отдельности и громко говорил:

– …Золотая цепочка с камнями зеленого цвета… прозрачными. Одна… Брошь золотая с бриллиантами. Одна…

Из монотонного голоса милиционера вытекало, что с утратой семейных украшений следует смириться. Но у Антона Сергеевича имелся еще тайничок, скрытый в углу детской комнаты под паркетом. В обыкновенном бидончике, примерно таком же, с каким Варенька ходила на рынок за молоком, хранились ценности, которые он успел добыть за последнее десятилетие. Было время, когда он приступал к делу только в том случае, если истец гарантировал ему оплату в виде прозрачных камушков. А в прошедший год Антон Сергеевич не гнушался и поисками интересных украшений на многочисленных рынках Белокаменной, где встречались порой весьма приличные экземпляры. Об этом тайнике не знала даже его благоверная. Адвокат копил все это на всякий случай. Мало ли! Что ни говори, но времена нынче неспокойные. И сейчас он напряженно следил за действиями Померанцева, который с каждым шагом приближался к заветному тайнику. В принципе, обнаружить его было несложно, паркет в этом месте заметно поскрипывал и чуть прогибался. Наблюдая за происходящим, старший Зайцев то бледнел, а то неожиданно покрывался испариной или становился пунцовым Все это напоминало игру «холодно – горячо», и, судя по тому, как двигался сыскарь, он умел играть. У тайника Померанцев резко остановился и участливо спросил:

– Что-то вы, Антон Сергеевич, неважно выглядите. Вам бы к врачу обратиться.

– Просто очень больно смотреть на все это безобразие, – промокнул Антон Сергеевич салфеткой повлажневший лоб. – Знаете, я очень долго собирал эти книги, а они валяются на полу, как какой-то мусор.

Померанцев вынул толстый том, тщательно пролистал, а потом бережно поставил книгу на прежнее место:

– Поосторожнее, товарищи, все-таки мы должны соблюдать революционную законность. – И, повернувшись к Зайцеву, проговорил: – Только мне думается, что эти книги вас интересуют меньше всего.

– Ну, знаете ли! – Антон Сергеевич возмущенно скомкал салфетку и бросил ее на стол.

– А что это у вас здесь дощечки как-то нехорошо поскрипывают? – невинно поинтересовался Померанцев, продолжая мерить адвоката взглядом. – Везде ровненько уложено, а тут неважно. Да и пролачено не очень аккуратно. Мастера, видно, схалтурили?

Антон Сергеевич сделался почти белым:

– Давно это было, паркет-то рассохся, за ним ведь следить надо, мастикой смазывать, натирать, а кто этим заниматься-то будет? Я не могу, на это у меня просто времени нет, а нанимать специалиста – опять-таки дополнительные расходы.

– Это вы верно сказали. Паркет, он ухода требует. Это ведь не простой пол! Прибил гвоздями, да и позабыл. Раздражает вас, наверное: вы ходите, а он поскрипывает?

Антон Сергеевич пожал плечами:

– Как-то не особенно, я уже к этому привык.

– А паркет-то у вас какой узорчатый, честно говоря, я такого и не видывал, – Померанцев довольно щелкнул языком. – Как ковер! Товарищи понятые, подойдите сюда поближе, – сдержанно попросил он. И когда пожилая чета приблизилась, он осторожно ковырнул ножом одну дощечку. Она отошла очень легко, за ней еще две. А потом, наклонившись, Померанцев одобрительно крякнул: – Посмотрите сюда, товарищи понятые.

Дед был стар и передвигался с трудом. Создавалось впечатление, что совсем немного – и он рассыплется. Но нет, обошлось, до сыщика старик докостылял без потерь. Рядом стояла бабка, поводя высохшим и довольно хищным лицом.

– Угу, – буркнул дед.

– Что вы видите?

Старики, прищурившись, нагнулись одновременно.

– Бидон, – пожал плечами старик.

– Бидон, – протянула старуха.

По ее разочарованному тону чувствовалось, что она готова была увидеть, по меньшей мере, упыря.

– Верно, – согласился Померанцев. Он вынул бидон и попробовал его на вес. Похоже, он остался доволен.

Ахнула супруга Антона Сергеевича, картинно всплеснув руками, но сам он продолжал сидеть спокойно, словно изваяние.

Померанцев демонстративно приподнял крышку и вытащил небольшой холщовый мешок.

– А теперь посмотрите сюда, товарищи, – и он осторожно высыпал содержимое мешочка на стол.

На вязаную скатерть, шурша, посыпались, словно из рога изобилия, настоящие сокровища – броши с бриллиантами, золотые кованые цепи, браслеты, самоцветы, ожерелья…

– Это ваше? – спросил Померанцев.

– Господи! – всплеснула руками хозяйка. – Антоша, откуда все это? Ты мне никогда об этом не говорил. – Антон Сергеевич не шелохнулся. – Может, ты все-таки объяснишь мне?

– Это ваше? – настойчиво повторил Померанцев. – Откуда это у вас?

– Все эти драгоценности, – наконец выдавил из себя Зайцев, – я вижу впервые. – И, с трудом справляясь со спазмом, перехватившим его горло, продолжил – Я в этом доме живу сравнительно недавно… Скорее всего, все эти ценности остались от прежних хозяев.

– Возможно, так оно и есть в действительности, – не без труда согласился Померанцев. – Товарищ Мерзляков, опишите, пожалуйста, все драгоценности… с особой тщательностью.

– Слушаюсь, – сверкнул парень плутоватыми глазами. И, устроившись у самого стола, принялся бубнить: – …золотое колье с камнями красного цвета в количестве… двадцати пяти… двадцати шести штук. Два браслета из…

– Антоша, я тебя не понимаю, – шипела хозяйка. – Что все это значит?.. Мы были обладателями такого огромного состояния, а я ни о чем не знаю. Господи, да ведь это моя фамильная брошь, доставшаяся мне от прабабушки! Я-то думала, что потеряла ее на одном из балов, а она здесь. Антоша, как это все непорядочно! – тихо продолжала возмущаться хозяйка.

– Ты можешь наконец заткнуться! – процедил сквозь стиснутые зубы Антон Сергеевич.

Неожиданно в дальней комнате раздалось какое-то приглушенное кряхтенье.

– Что там такое происходит?! – вскочил Антон Сергеевич. – Варя, где вы?! Дайте я пройду!

– Вы лучше посидите, – слегка толкнул Зайцева на место Померанцев.

В дальней комнате раздался глухой стук, что-то упало, послышалось тяжелое сопение, а следом несколько ритмичных ударов.

Померанцев распахнул дверь и приостановился.

– Варя, – глухо зарычал Зайцев, ухватившись руками за голову, – что же здесь происходит?!

Третий оперативник, широколобый невысокий мужчина, поспешно поднимался с лежащей домработницы. Платье Вари было задрано до подмышек, а красивые длинные ноги неловко согнуты в коленях.

– Что это значит, товарищ Васильев? – сурово спросил Померанцев. – Что это значит?

– Я занялся обыском… товарищ Померанцев. Вошел в комнату, а эта гражданочка как бросилась мне на шею, так я едва отбился. Если не верите, можете спросить у нее.

Варя уже поднялась. Одернула платье, спрятав чарующую белизну тела, и теперь вновь напоминала задорную ученицу.

– Я этого так не оставлю! Я этого так не оставлю! – Указательный палец Зайцева угрожающе постукивал по столу.

– А вот этого я вам не советую, – с угрозой произнес Померанцев. – А вы, товарищ Васильев, должны помнить, что в любой ситуации важна революционная дисциплина, – сурово напомнил Померанцев, насупив брови. И, потеряв интерес к своему товарищу, протянул акт изъятия понятым: – Ознакомьтесь и распишитесь, товарищи.

Сложив драгоценности в кожаный саквояж, в котором обычно лекари таскают свои инструменты, нежданные гости сдержанно попрощались и вышли.

Несколько минут в комнате царило безмолвие, только в окно с обреченностью самоубийцы билась огромная темно-серая муха.

– Это черт знает что такое! – громыхнул кулаком по столу Антон Сергеевич. – Я для этой власти все, а они мне вон что вытворяют!.. Да выпустите вы наконец эту муху! – раздраженно крикнул Зайцев. – Она всю душу мне измотала!

Варенька распахнула окно, и вместе с насекомым за пределы комнаты улетучился стойкий запах гуталина и несвежего солдатского обмундирования.

На Варю никто старался не смотреть. Лишь Антон Сергеевич глянул мельком и тут же отвернулся. Цепким взглядом он успел заметить, что платье служанки порвано на боку, неряшливо свисают темные нитки.

Единственный человек, которого не затронуло случившееся, был именинник – негромко стуча серебряной вилочкой по фарфоровой тарелке, он ел заливную рыбу.

* * *

За последнюю неделю это было четвертое ограбление. А за месяц их набралось уже три десятка. Преступники действовали под видом чекистов. Облачившись в кожаные куртки, они заявлялись в квартиры состоятельных граждан и, показав удостоверения сотрудников уголовного розыска, якобы производили обыск. Как утверждали пострадавшие, операция по изъятию ценностей проделывалась очень профессионально: простукивались стены, пол, просматривались книги, вещи.

Однако предъявляемые документы на деле были поддельными – людей с такими фамилиями в уголовном розыске не существовало.

В изобретательности преступникам тоже нельзя было отказать. Судя по тому, как все было организовано, у них была отлично налажена разведка, и о своих клиентах они знали практически все: имена, где они служат, количество домочадцев и даже их привычки. Было подмечено, что незадолго до ограбления у дома очередной жертвы собирал милостыню хромой нищий Скорее всего, именно он и руководил разведкой.

И все-таки они прокололись! Как всегда, преступников подвела наглость.

Серьезный промах произошел в квартире адвоката Зайцева – один из грабителей силком овладел служанкой в соседней комнате. Возможно, Сарычев так и не узнал бы об изнасиловании, если б хозяин квартиры не затаил на насильника нешуточную обиду. Даже невооруженным взглядом было видно, что адвоката и его служанку связывает чувство.

В одном из «сотрудников уголовного розыска» при его описании пострадавшими явно угадывался Кирьян. Судя по наглости, с которой проводились обыски, это действительно был он. Во всяком случае, это было в его духе.

Сарычев уже многое знал о Кирьяне Курахине, знал, на что он способен и чего от него можно ожидать. Родом он был из Москвы и до семнадцати лет проживал в Хамовниках. Место глуховатое и малоприятное. Только за последние годы оттуда вышло почти полсотни жиганов. Некоторые из них возглавляли огромные шайки. За воровство Кирьян Курахин угодил в Бутырскую крепость, но перед Октябрьским переворотом попал под амнистию. Кирьян даже успел повоевать в Гражданскую войну под командованием Тухачевского. Командарма знал лично, когда тот еще командовал полком. Именно Тухачевский назначил его командиром взвода, оценив храбрость и неплохие организаторские способности. После Гражданской работал в органах милиции (факт для жигана более чем примечательный). Правда, задержался он там всего лишь на полгода – был уволен за превышение власти.

Впрочем, если вдуматься в детали, то удивляться подобным превращениям не стоило. По амнистии Кирьян был отпущен в семнадцатом году и, как многие из жиганов, считал себя политическим арестантом, пострадавшим от старого режима. А события в это время складывались так, что заключенные едва ли не сами выбирали начальника тюрьмы, а потому ничего удивительного в том, что Кирьян Курахин был принят на работу в районный уголовный розыск, не было. Уже через неделю исчезла картотека преступников, и ее пришлось составлять заново. В распоряжение Кирьяна была предоставлена огромная база данных на наиболее состоятельных людей города, «запятнанных» старым режимом, и жиган, поднабравшись чуток милицейского опыта, скоро занялся прежним ремеслом, прихватив с собой драгоценные сведения.

Кирьян сильно обозлил чекистов тем, что выкрал архив царской жандармерии, который они рассчитывали получить сами. Кирьян действовал с опережением на один шаг, уводя из-под самого носа чекистов целые состояния.

Поразмыслив, Кирьян, очевидно, решил, что гораздо прибыльнее действовать под видом чекиста или сотрудника милиции и почти «на законном основании» грабить зажиточных граждан, чем поджидать в глубине подворотни случайного прохожего. Но по-настоящему два больших прокола у бандитов произошли два дня назад, когда бывший купец первой гильдии дал серьезный отпор незваным гостям – одному выбил зубы, а другому раскроил череп подвернувшимся утюгом. Купца вывели во двор и, проговорив короткую речь, расстреляли по закону «революционного времени». Раненый бандит тоже не выжил – его нашли в одном из дворов с пулевым отверстием в правом виске – добили свои. Только через неделю удалось установить его личность – это был Ванька Культяпый, жиган с Сухаревки. А не далее как три дня назад во дворе собственного дома был расстрелян бывший владелец табачной фабрики, нелестно высказавшийся об одном из грабителей. Бандиты не стали устраивать долгих препирательств, завели бедолагу за флигелек и от имени советской власти выстрелили ему в лицо.

Самое неприятное в создавшейся ситуации было то, что по Москве поползли слухи, будто в квартиры мирных граждан врываются оголтелые чекисты и стреляют всех без разбору.

Дважды Сарычева вызывал Дзержинский и оба раза не предложил даже присесть. Продержал его у порога, несмотря на то, что беседы были долгими. Это был очень дурной знак.

Три дня назад Игнат встретился с Грошом, который подтвердил предположение о том, что Кирьян теперь «работает под чекиста». Будто бы нынче у мадам Трегубовой дел невпроворот, а на Хитровом рынке появилось множество драгоценностей.

Грош дал два адреса, по которым в ближайшее время должны были нагрянуть жиганы. Клиенты солидные – оба предприниматели: один заведовал крупным рестораном, другой был хозяином магазина мехов. Чтобы убедиться в серьезных намерениях жиганов, Сарычев под видом бродяг отправил по названным адресам сотрудников. Вернувшись, те подтвердили, что у подъездов дежурят беспризорники – верный признак того, что квартиры взяты на заметку. Пару раз в подъезд заходили люди, не проживающие в этом доме. Оставалось только устроить засаду и взять Кирьяна с поличным. Но неожиданно пацаны исчезли, пропал и хромой нищий-побирушник. Кирьян не объявился ни в этот день, ни на следующий. Не появился он и на другой квартире. А коммерсанты продолжали радоваться жизни, даже не подозревая о том, что находились всего лишь в шаге от налета.

Кирьян просто исчез. Так бывало и раньше.

На некоторое время в столице наступило затишье. И даже самые осторожные стали сдержанно заговаривать о том, что уголовный розыск может работать, когда захочет.

В действительности причина крылась в другом, Сарычев понимал это, как никто другой. Жиганы Кирьяна всего-навсего затаились и теперь дожидались случая, чтобы ущипнуть побольнее.

Сарычев подошел к окну. Его встретили тусклые огни уличных фонарей. Поиски по ресторанам и прочим злачным местам также ничего не дали. Кирьян, будто играя, ускользал от него, словно угорь, буквально за несколько минут до появления уголовного розыска. Следовательно, система оповещения у бандита была налажена куда эффективнее, чем его собственная. А это означало одно – у муровцев появился «крот».

Игнат подошел к сейфу и перебрал папки с делами сотрудников. Он уже не однажды просматривал ее, пристально вглядываясь в казенные фотографии на учетных листках. Неблагодарное это дело – подозревать кого-то из своих.

Но факт налицо!

Преступники действуют оперативно, очень смело. Создается впечатление, что им известны малейшие нюансы оперативных разработок. Следовательно, информировать их мог только тот, кто допущен непосредственно к обсуждению планов.

Может, Марусев Николай? Парень молодой, любит женщин, а они, как известно, всегда требуют больших затрат. Причем он скрыл одну маленькую деталь – отец у него священнослужитель. По нынешним меркам это почти контрреволюция. Да и сам он два года проучился в семинарии, откуда был исключен не то за богохульство, не то за пьянку. Но дело свое любит, может, оттого и утаил малоприятный факт своей биографии.

Двадцатипятилетний Петр Замаров воевал в Первую мировую, имеет два Георгия. В семнадцатом был избран членом фронтового солдатского комитета, что по тем временам было немало. В руках комитетов находились судьбы офицеров. И сам он однажды проговорился о том, что собственноручно расстрелял трех «благородий» только потому, что те побрезговали побрататься с солдатами. В Гражданскую войну служил в Первой конной и, по словам сослуживцев, был лихим рубакой. Имеет ранение и одну контузию, что не прошло для него бесследно – однажды застрелил уркача прямо в подворотне вместо того чтобы проводить его в отдел. Дело возбуждать не стали, целиком положившись на его объяснения, а Замаров утверждал, что уркач пытался его убить. Родословная тоже, к сожалению, не очень – из купцов…

Третьим человеком, допущенным к разработке операций, был старший оперуполномоченный Савелий Кондрашов. Парень разбойного вида, очень отчаянный, поглядишь – типичная шпана. В свободное время очень напоминал жигана на отдыхе – мог крепко выпить, даже подраться и частенько приходил на службу с опухшим от похмелья лицом. За ним пролетарское московское прошлое и слава лучшего кулачного бойца Марьиной Рощи. Не чужд удовольствиям, а они, как известно, требуют денег.

Будет жаль, если предателем окажется именно он.

Впрочем, есть еще и четвертый – Кравчук. Кому, как не ему, известны все детали операций. Он мог точно так же сообщать о засадах Кирьяну. Тем более причин у него для этого предостаточно. Мужик он амбициозный, даже лелеял надежду занять место начальника уголовного розыска. Не получилось. Возможно, затаил обиду и теперь потихонечку мстит. Тем более у него для этого есть стимул: в случае дальнейших провалов Сарычева просто снимут с должности, а на освободившееся место могут назначить и заместителя. Да и в коллектив он как-то не особенно вписывается, уж слишком по-барски держится.

Игнат Сарычев сложил карточки и вновь спрятал их в сейф. Нелегкая получается задача. И разрешить ее придется самостоятельно, никого не посвящая в дело розыска «крота».

Единственным человеком, которому Игнат Сарычев доверял по-настоящему, был Петя Кроха, старинный приятель его отца и в чем-то даже учитель Игната. Еще когда-то в глубоком детстве Петя научил его так виртуозно ругаться, что до сих пор даже самые матерые уркачи взирали на Игната с восхищением, осознавая, что залихватская брань такое же настоящее искусство, как монологи артистов оригинального жанра.

Именно поэтому Игнат Сарычев поделился со старым уркаганом своими сомнениями. Петя Кроха потер узкий лоб, собранный в неразглаживаемые складки, и сдержанно сообщил:

– Жиганов-то я точно не люблю… Верняк! Пакость от них одна! Чем могу, тем и помогу, но против уркачей не пойду. Пойми меня, Игнат, одна у меня с ними кровушка.

Теперь Сарычев таскал с собой Кроху едва ли не по всем злачным местам, где мог появиться Кирьян, и бывший громила терпеливо исполнял роль его телохранителя.

Вчера вечером из «Ноблесса» звонила Нина. В кабаре побывал человек, похожий на Кирьяна, с ним была очень красивая девушка, чем-то напоминающая Веру Холодную. Парочку сопровождали двое крепких мужчин, явно охрана. В ресторане они пробыли недолго, распили бутылку шампанского и отбыли.

Похоже, что Кирьян зашевелился.

Глава 11 Мадемуазель, вы меня разочаровали

Кирьян с девушкой пришел под самый конец выступления. Он занял столик у сцены, который весь вечер оставался незанятым, очевидно, его специально держали для такого почетного гостя. Кирьян что-то сказал угодливо нагнувшемуся официанту и, нежно приобняв за плечи свою спутницу, стал смотреть представление.

Трое молодых людей из свиты Кирьяна сели за соседний столик. На сцену они поглядывали вяло, больше глазели по сторонам и заинтересовались танцовщицами лишь в тот момент, когда они завершили канкан, оглушив сидящих в зале истошным визгом.

Кирьян вел себя раскрепощенно, как человек, привыкший к подобным зрелищам. Дважды он бурно аплодировал, чем вызвал симпатию у выступавших девушек, одна из них даже послала ему воздушный поцелуй.

Программа варьете закончилась, и девушки, весело хихикая, убежали за кулисы. Нина прошла мимо трех воздыхателей, поспешно взяла у них цветы, чуть притормозила у кроткого юноши с румянцем во всю щеку. Парню было не более восемнадцати лет, и он очень мило краснел, когда она посматривала в его сторону. Жаль, что такой милый мальчик не встретился ей во времена ее девичества, вот кому она отдалась бы со всей страстью. Парень приходил на каждый ее концерт, скромно держался в стороне и терпеливо ждал, когда же Нина обратит на него внимание. И только после этого неизменно протягивал ей букет роз, неимоверно смущаясь при этом.

Нина успела узнать породу таких мальчиков. Она встречала таких не однажды. Они необычайно преданны, боготворят предмет своего обожания, а если получают отказ, то могут пустить себе и пулю в лоб.

В этот раз Нина задержалась около юноши дольше обычного, чем вызвала самую настоящую ревность у другого своего воздыхателя – крупного, породистого мужчины лет сорока.

– Ниночка, вы меня совсем не замечаете, а ведь я давно неравнодушен к вам, если бы вы только могли это понять, – проговорил толстяк, выглядывая из-за огромного букета роз, который он сжимал обеими руками.

– Сидор Никифорович, а кто меня угощал шампанским в позапрошлый вечер? – напомнила девушка.

– Мой ангел, душечка моя, – жалобно запротестовал толстяк, – но ведь это же было так давно! Я уже успел соскучиться по вашим прекрасным ручкам! Позвольте мне хотя бы угостить вас ужином.

– Ну, хорошо, – сдалась Нина, – обещаю, сегодня вечером. Только дайте мне поговорить вот с этим молодым человеком, – мило улыбнулась Нина.

– Боже мой, какой я все-таки счастливый человек, – восторженно загудел толстяк, удаляясь. – Ах да, цветы! Цветы! – протянул он букет, возвращаясь.

– Отнесите их, пожалуйста, ко мне в гримерную, – попросила Нина.

– Вы пускаете меня в свою гримерную?! Боже мой, какой же сегодня праздник! – ликовал везунчик, едва не теряя сознание от привалившего счастья.

– Никуда не спрячешься от этих поклонников, – то ли похвалилась, то ли пожаловалась Нина.

– Понимаю, они вас очень раздражают… Все-таки у вас своя собственная жизнь, а тут… Но я ведь тоже ваш поклонник, – парень краснел все сильнее.

– Ну, вы совсем другое дело, – легкая девичья ладонь упокоилась на его руке. – Вы же не приставучий… Как некоторые. Давайте сюда ваши цветы. Вы даже представить себе не можете, как я люблю розы. Особенно этот цвет, ярко-красный. Это ведь цвет крови и любви, правда? – заглянула Нина в глаза вконец оробевшему юноше.

– Да-а, – смущенно протянул парень. – Вблизи вы еще прекраснее, чем на сцене.

Страусиные перья шляпы слегка касались лба юноши, но он как будто не замечал их щекотания.

Комплимент прозвучал скромно, но полыхающие глаза говорили о большем: «Вы так изысканно, мадам, одеты, что мне хочется вас раздеть». Все эти мальчики – бездна страсти, стоит их лишь только слегка расшевелить.

– Вы преувеличиваете. Вот встретите какую-нибудь девушку и позабудете меня навсегда.

– Вас?! Никогда! – подался вперед юноша.

– Осторожно, а то вы расцарапаете свое лицо об эти острые шипы, – искренне предупредила Нина.

– Я могу надеяться? – юноша сжал в ладонях ее руку.

Пожатие получилось крепким. Осторожно вытянув ладонь, она слегка коснулась кончика его носа и произнесла с легкой укоризной:

– Как вы нетерпеливы. – Нина чуть тряхнула головой – перья на шляпе пришли в волнительное движение, обдав мальчика приятным дуновением. Нина направилась в свою гримерную. У самой двери приостановилась и проговорила с улыбкой: – Всему свой черед!

Гримерная была заставлена цветами, и их приторно-сладковатый запах щекотал ноздри. На столе перед зеркалом стояли огромные орхидеи бледно-розового цвета. Их ей дарил один милый, симпатичный старичок, который ничего не ждал от дружбы с Ниной, разве что обыкновенного участия. Впрочем, однажды он сумел доказать, что лет сорок тому назад был славным молодцом. Когда она уронила в гримерной губную помаду и наклонилась, чтобы поднять ее, старичок вдруг неожиданно проявил невиданную прыть и сумел заглянуть ей под платье. Тогда Нина сделала вид, что не заметила смелой шалости старичка. А уже на следующий день, в искупление греха, он преподнес ей в подарок золотой перстень с сапфиром. Но больше Нина в его присутствии не позволяла себе таких оплошностей.

Нина посмотрелась в зеркало. Под глазами виднеются легкие морщины. Жаль, год назад их еще не было. Но, видно, все-таки она не так уж плоха, если в нее втюрился прыщавый юнец. А кожа по-прежнему упруга и заставит содрогнуться в любовной тоске не одно мужское сердце.

Цветы лежали даже на столе, закрывая косметику и телефон. Нина взяла охапку хризантем и бережно положила их на столик, после чего подняла трубку.

В заведении имелось три телефонных аппарата: первый находился у директора, вторым пользовался постановщик спектакля, а вот третий, в знак признания ее таланта, был установлен у Нины в гримерной.

И все-таки самым желанным для Нины мужчиной по-прежнему оставался Игнат Сарычев. Помнится, в девичестве она немало понаделала глупостей только для того, чтобы он обратил на нее внимание. И выступление с сольным номером, в костюме Евы, было едва ли не самым ее невинным поступком. Помнится, тогда их труппа произвела немалый фурор. Отдельные журналисты окрестили их модернистами и новаторами в балете.

Теперь все это в прошлом, но воспоминания действовали на нее как хорошее возбуждающее средство. Стоило ей только увидеть Сарычева, как ее рот сам собой уже открывался для поцелуя. А его голос – так это целая поэма, и был он сотворен дьяволом для того, чтобы самую невинную из дев вводить в грех.

Нина помнила номер телефона на память. Когда в трубке раздался приятный женский голос, попросила:

– Соедините меня, пожалуйста, с тридцать пятым.

Через несколько секунд послышалось грубоватое:

– Слушаю.

Такой голос мог принадлежать только черту, стоящему на страже грешников у кипящего котла.

От растерянности она не могла подобрать нужных слов.

– Э-э… мне бы товарища Сарычева.

– Его сейчас нет. Говорите, я передам ему.

Интонации в голосе заметно смягчились. Секунду Нина колебалась, а потом произнесла:

– Сейчас в ресторане «Ноблесс» находится тот, кого вы сейчас разыскиваете… жиган Кирьян.

На несколько секунд в трубке повисло напряженное молчание, потом ее невидимый собеседник поинтересовался:

– Та-ак… Вы звоните из ресторана?

– Да.

– Как мне вас представить товарищу Сарычеву?

– Не надо… Он обо мне знает… Хотя скажите, что это его старая знакомая.

– Хорошо. Выезжаем!

И в трубку ударили короткие нетерпеливые гудки.

Нина удивленно пожала плечами и положила трубку на место. Жаль, ей так хотелось поговорить именно с Игнатом. Она и согласилась на такую «работу» только потому, чтобы встречаться с ним хотя бы изредка.

Нина посмотрела на часы. Через полчаса должен был подъехать еще один ее поклонник – красивый тридцатилетний мужчина, один из немногих ныне, кто имел собственный автомобиль. Самое странное, что он совершенно не пытался соблазнить ее. Даже не напрашивался на чашку кофе. Ну что ж, если его устраивает роль ее личного водителя, тогда не стоит ничего менять.

Неожиданно в дверь постучали. Так скоро? Нина никого не ждала в ближайшие полчаса.

– Входите, – произнесла она слегка растерянно.

Дверь чуть приоткрылась, и в гримерную протиснулся тот самый застенчивый румяный юноша. Выглядел он слегка напряженно и казался очень взволнованным. Теперь юноша напоминал шаловливого гимназиста – любителя подглядывать за барышнями во время гимнастических упражнений.

– Я вам хотел сказать… – голос юноши нервно дрогнул, и он замолчал.

– Ну, говорите, что же вы молчите? – поторопила Нина.

Наряд Нины был из тонкой эластичной ткани и даже при отсутствии фантазии позволял оценить великолепие ее тела. Главный козырь девушки – ее груди. До сих пор они оставались необычайно упругими и являлись предметом ее гордости.

– Понимаете… тут такое дело… – терялся парень.

Нине вдруг пришла шальная мысль: а что, если сейчас отдаться этому милому мальчику. Судя по нерешительности, это будет его первый опыт. И если близость произойдет именно сейчас, то она никогда не сотрется из его памяти.

А какая женщина не мечтает быть единственной!

Нина грациозно поднялась со стула, страусиные перья заволновались, и она сделала навстречу ему два крохотных, грациозных шага. Длинные и тонкие руки гибкими змейками обвили его шею, и девушка произнесла мягким шепотом:

– Милый, нежный мальчик… вы такой смешной… и очень трогательный.

Сейчас их глаза были совсем рядом. Будь кавалер поопытнее, то расценил бы подобное поведение как призыв к более активным действиям. Но вместо решительного поступка он лишь покрывался испариной и потешно сопел.

– Вы меня разочаровали, мадемуазель, – насупившись, твердым голосом произнес юноша. Уголки его губ слегка дрогнули, а лицо, застыв, превратилось в маску.

Юноша вдруг протянул руку. Нина увидела нож с длинным узким лезвием, напоминающий испанский стилет. Собрав на остром кончике мерцание полыхающих свечей, он плавно вошел в нежное женское тело, и на ковер быстрой струйкой побежала кровь.

Следующий удар пришелся в середину груди. Острое жало, больно раздвинув ребра, раскромсало аорту и ушло в булькающее пространство. Нина открыла рот, чтобы закричать, но с ужасом обнаружила, что у нее едва хватает сил, чтобы попросить о помощи.

– Помогите… – прошелестели сухие губы.

Руки безвольно сползли с плеч убийцы, и она, прикрыв ладонями рану, попыталась унять хлещущую кровь.

– Вы меня разочаровали, мадемуазель, – повторил юноша, в его глазах промелькнуло нечто похожее на сожаление.

Слабея, Нина отступила на шаг, слегка покачнувшись, отошла еще на один, попробовала опереться рукой о комод и, не удержавшись, опрокинулась на кушетку.

Кровь залила ноги танцовщицы, блестки перепачкались и померкли, лишь нервно подрагивали страусиные перья.

«Что ты… наделал», – пронеслось в угасающем мозгу девушки, но губы не издали ни звука.

Юноша теперь не казался Нине трогательным гимназистом, перед ней стоял хладнокровный мокрушник. И солистка кордебалета всего лишь одна из его многочисленных жертв.

Парень брезгливо отшвырнул пинком ее ноги в сторону, вытер пальцы о скатерть. Подошел к комоду и с каким-то ледяным спокойствием принялся копаться среди ее вещей. Слабея, Нина видела, как жиган открыл резную шкатулку с музыкой – теперь «Марш славянки» показался ей едва ли не похоронным. Почти с безразличием убийца сгреб ворох драгоценностей, заинтересовался лишь перстенем с огромным синим сапфиром. Поднес к глазам, любуясь преломившимся светом, и так же равнодушно сунул его в карман.

Потом, приподняв шляпу, произнес:

– Извините, мадемуазель, за беспокойство. Не смею вас больше тревожить.

– Помо… – произнесла Нина.

– Помрете? – сделал удивленное лицо жиган. – Если это случится, то мне будет не хватать вас.

Нина сделала отчаянную попытку подняться, но силы оставили ее окончательно. А из-за двери раздавался звонкий голос ее недавнего ухажера:

– Господа! Господа! Мадемуазель Нина просила не тревожить ее. Она переодевается. Имейте совесть, дайте даме привести себя в порядок.

* * *

Под ногами что-то негромко треснуло. Сарычев присмотрелся – обыкновенная простенькая бижутерия, какую танцовщицы используют во время выступлений. Золотыми искорками на полу сверкали блестки, было полное ощущение того, что топаешь по догорающему пепелищу. А это что такое? У кушетки крохотными белыми горошинами виднелся просыпанный жемчуг, рядом, на тонкой белой ниточке, еще несколько бусинок. Очевидно, убийца сорвал ее с шеи Нины, и горошинки, падая, отстучали реквием по усопшей.

Нина лежала на кушетке, неестественно подмяв под себя правую руку, голова запрокинулась назад, и страусиные перья, теперь такие нелепые, обломались и торчали из шляпки артистки неприглядным веником. Ее тело уже окоченело, отчего выглядело почти восковым. Трудно было предположить, что совсем недавно оно могло доставлять удовольствие людям.

Нелепо как-то все это. Дико. Стоя у трупа, Игнат чувствовал себя несказанно виноватым. Жаль, что они с Ниной были такие разные, иначе их отношения вылились бы во что-то более серьезное. Хотя к чему теперь запоздалые терзания, к чему травить душу.

Подле Сарычева крутился плотный человек лет пятидесяти. Он напоминал виноватую шавку, умудрившуюся уснуть во время крупного грабежа и теперь жаждущую реабилитации.

– Свидетели здесь? – спросил Сарычев у хозяина заведения.

– Точно так-с, – угодливо подскочил тот, заглядывая снизу вверх в лицо Сарычеву – Официанты, половые, швейцар. Есть два гостя – поклонники нашей… Ниночки. – Он соорудил скорбную физиономию и показал взглядом в сторону двух мужчин, которые сжимали в руках по букету алых роз, теперь уже лишних. Каких-то полчаса назад цветы были во здравие, теперь могли сойти лишь за упокой. Да и держали они цветы без особой торжественности, бутонами вниз. Им бы отложить их в сторону, но они не догадывались сделать это, а подсказать никто не мог.

Хозяин заведения посмотрел на убитую и горестно вздохнул, как если бы оценивал размер нанесенного ущерба.

– Вы первый обнаружили ее? – спросил Сарычев, стараясь спрятать неприязнь.

– Именно так, – потешно закивал головой полный мужчина, страшно потея и волнуясь. Если не знать наверняка, что Нину убил другой мужчина, то толстяка можно было бы смело определять в подозреваемые.

– Может быть, она успела что-то сказать? – на всякий случай спросил Игнат, совершенно не надеясь на удачу.

– Да, да, да, – яростно закивал толстяк, отчего щеки его мелко задрожали. Да и сам он напоминал свиной студень, мелко сотрясаясь при каждом движении. – Она говорила, что помирает.

– А что конкретно, не вспомните?

– Помру… да, кажется, помру.

– А может, все-таки поморник? – спросил как можно равнодушнее Игнат.

Толстяк с интересом посмотрел на Сарычева, близоруко прищурился и отвечал возбужденно:

– А вы знаете, ведь она сказала именно так. По-мор-ник. Да, да, так и сказала.

Игнат на секунду закрыл глаза и постарался подавить стон. Когда-то Нина называла его поморником. Есть такая хищная птица, живущая среди скал. И в свой последний час Нина звала его, позабыв всех мужчин, которые у нее были после Игната.

– Понимаю, – наконец выдавил он, уставившись на панно у двери. Что же на нем изображено? А, похоже, амазонка с копьем в руке. Фигура и лицо Нины, как он сразу не заметил. А ведь бывал в этой гримерной не однажды.

– Но как вы догадались? – протянул толстяк с уважением. – Уму непостижимо! Надо же, какие встречаются люди.

– Как выглядел человек, что убил ее? Да положите вы эти цветы, – слегка повысил голос Сарычев, – они здесь совершенно не к месту.

– Да уж, простите, – малость смешался толстяк и, тяжело переваливаясь, подошел к комоду, глянул на Нину и положил цветы у ее ног.

– Я очень хорошо разглядел этого мужчину, – вмешался хозяин заведения. – Он был очень молод. Я бы даже сказал, что он совсем мальчишка. Похож на гимназиста… Но знаете, я сейчас подумал, он из тех самых, что потом, вырастая, выходят на большую дорогу с кастетом.

Игнат понимающе кивнул:

– Раньше вам приходилось с ним встречаться?

Сарычев старался не смотреть в сторону убитой, но его глаза, вопреки воле, сначала цепляли ступни, потом поднимались выше, пока наконец не останавливались на обезображенном смертью лице. Так оно и бывает, никогда не думаешь о плохом, – строишь планы, мечтаешь о чем-то большом, и вот на тебе!..

– Видел несколько раз, похоже, у него, как это сказать… был роман с убитой. Ну, знаете, как это делается – встречал, провожал.

– Понятно, – негромко произнес Сарычев. Но тут же ужаснулся собственной интонации, получилось почти трагично.

Сарычев потерял интерес к хозяину и боком вышел в распахнутую дверь. Вблизи скрипнул паркет. Игнат обернулся. Подошедший Кравчук выглядел как-то растерянно, словно догадывался о смятении, царящем в душе Игната.

– Тут такое дело… Не знаю даже, как и сказать. В общем, она звонила в МУР… и после этого была убита.

– Откуда вам это известно?

– Я разговаривал с телефонисткой. Она сказала, что соединяла ресторан с Петровкой.

Сарычев внимательно посмотрел на Кравчука. Такое впечатление, что тот знает больше, чем говорит. Во всяком случае, его голос переполнен участием.

– Все верно, – легко согласился Игнат. – Она была моим человеком. Она должна была позвонить, как только в ресторане появится Кирьян.

Кравчук ответил не сразу. Лицо его заметно напряглось, а на скулах, выбритых добела, появились розоватые пятна.

– Так вы хотите сказать…

– Все верно, – повторил Сарычев. – У нас завелся чужой… Этот некто поднял трубку телефона, тут же перезвонил в ресторан, и Нину убрали. Она была важной свидетельницей. Не исключено, что вместе с Кирьяном она видела человека, которого не должна была видеть.

– В этом случае каждый работник МУРа находится под подозрением.

Сарычев усмехнулся:

– Почему же каждый? Всех подозревать, так неизвестно, к чему мы придем. Подозревать нужно тех людей, кто находился в это время на Петровке.

– Да-а… значит, в этот список вхожу и я. Ведь я тоже находился там и вполне мог поднять трубку вместо вас.

– Вы могли бы не говорить мне этого… Вы, кстати, подозреваетесь меньше всего. Мне сложно представить ситуацию, чтобы человек, который длительное время возглавлял МУР, был куплен преступниками. Ладно, этот разговор должен остаться между нами.

– Разумеется, – кивнул Кравчук, и в его голосе Сарычев услышал почти вздох облегчения.

– В общем, так, – мрачно произнес Сарычев. – Кирьян не мог уйти далеко. Поднимите людей и пошарьте по всем малинам, наверняка он затаился на одной из них. Нужно будет усилить дополнительными нарядами выезды из города. Мне кажется, он предпримет попытку вырваться. Выполняйте немедленно!

– Понял! – отчеканил Кравчук и заторопился к двери.

Глава 12 Пиковый туз – это к удаче

У Арбата извозчик резко натянул вожжи, и тотчас к пролетке подбежал шкет в непомерно длинном пиджаке, подвязанном веревкой. Рукава пиджака были закатаны, а из них тонкими пружинками торчали руки.

– Хозяин, на Якиманку тебе нельзя! – запрыгнул на козлы шкет. – Ждут тебя там! Много народу, человек пятнадцать легавых, дом окружили, а еще на подходах стоят.

Кирьян нахмурился и посмотрел на свою спутницу. Дарья сидела неподвижно. Красивое лицо скрывала густая вуаль, попробуй разбери, какие чувства отразились в крупных серых глазах. Впрочем, напугать ее было трудновато, как и удивить. Настоящая подруга жигана. Кирьяну хотелось верить, что она пойдет за ним не только под венец, но и, если он того пожелает, в полымя.

– Ты знаешь, кто я такой, чиграш? – слегка удивился Кирьян.

– А кто тебя не знает, – голос шкета прозвучал уважительно, но без заискивания. – Кирьян ты. Меня малинщица Варька Капустница послала встретить тебя. Сказала, что ты появиться должен.

– Варьку тоже взяли? – спросил Кирьян, с тоской подумав о том, что разорена еще одна надежная малина, только вот откуда о ней легавым стало известно? Вот в чем вопрос.

– Не-а, – отрицательно покачал головой шкет. – Варька едва за порог, и тут фараоны нагрянули. Она за ними с соседнего дома наблюдала. А потом ушла, а куда – неведомо.

Кирьян усмехнулся!

– Ладно, спасибо тебе. Шайтан, – произнес Кирьян, тронув за рукав извозчика, касимовского татарина лет двадцати пяти. – Гони на Моховую, там лежка надежная есть, прокантуюсь там пару денечков, а дальше видно будет.

– На Моховую нельзя, – неожиданно запротестовал шкет, поддернув сползшие рукава. – Туда грузовик с фараонами поехал.

– Сам видел? – невесело спросил Кирьян.

– А то! Шухер в городе большой. – И уже по-свойски, как равному, посоветовал: – Тебе бы, Кирьян, из города нужно ноги делать, а то не ровен час сцапают за…

– Но-но, – предостерегающе глянул жиган, – не забывай, с кем разговариваешь. – И уже примирительно, окинув взглядом сжавшегося пацана, добавил: – А насчет того, чтобы слинять, ты это верно заметил. Вот что, Шайтан, гаражи Моссовета знаешь? – спросил Кирьян.

– Знаю, – достойно отвечал татарин, распрямившись.

– Давай туда!

Извозчик тронул вожжи, и пролетка, скрипнув осями, покатила по брусчатке.

– Дяденька, дяденька, а гривенник? – неожиданно громко заголосил пацаненок. – На курево не хватает.

Кирьян открыл кошелек и сунул сотенную:

– Держи!

– Ой, спасибочки, – радостно спрыгнул с козел шкет. – Махорки мне надолго теперь хватит.

В гараже Моссовета работал приятель Кирьяна Евстигней. Года три назад они вместе громили артельщиков. Но неожиданно у парня пробудилась небывалая тяга к железу, и, забросив опасное и преступное ремесло, он устроился на работу в гараж Моссовета. А совсем недавно стал водить легковую машину. Однако с прежними приятелями связи не растерял и по просьбе Кирьяна иногда перевозил похищенный товар с одного места на другое. Главарь не жадничал, с бывшим подельником всегда щедро расплачивался, а потому Евстигней отказывал ему, лишь когда ничем не мог помочь. Жил Евстигней неподалеку от гаражей, в огромной коммуналке, населенной десятком семей.

Кирьян опасался, что Евстигнея не окажется дома. Но когда рассмотрел его окно, горевшее тусклым желтым светом, понял, что фарт все же на его стороне. И с улыбкой подумал о том, что первое важное дело, которое он исполнит утром, так это поставит перед чудотворной иконой Богоматери большую свечу во спасение.

– Шайтан, оставишь меня здесь, – распорядился Кирьян, когда они въехали во двор, заросший какими-то кустами.

– Как скажешь, хозяин, – слегка растягивая слова, произнес татарин. Кирьян – человек-голова, знает, что делает.

Водила в преступном промысле был человеком очень полезным, и о связи Кирьяна с Евстигнеем знало всего лишь два человека – Дарья и мадам Трегубова. Кирьян терпеливо обождал, когда пролетка завернет за угол, и лихо засвистел, взбудоражив ворон, расположившихся на соседнем дереве.

В окне Евстигней появился не сразу – прошла почти минута. Наконец, открыв форточку, он заорал:

– Дело, что ли?!

Кирьян не ответил, лишь согласно качнул головой.

Евстигней спустился быстро; одет он был по-домашнему: рубашка-косоворотка навыпуск, затертые на коленях штаны, а на широких ступнях огромные калоши.

– Если бы ты только знал, Кирьян, с какой бабы ты меня сдернул, – не то пожаловался, не то похвастался Евстигней, долгим взглядом посмотрев на Дарью. Девушка не смутилась, лишь крепче прижалась к Кирьяну.

– Машина нужна, – ровно, не повышая голоса, произнес Кирьян.

– Ну, ты вообще! – отшатнулся Евстигней. – Ты знаешь, сколько сейчас времени! Машины-то все на запоре. У меня же не личная!

Кирьян не ответил, вытащил кошелек и отсчитал несколько купюр. Подумав, протянул весь кошелек, из открытых кармашков туго выпирали банкноты.

– Здесь много… Во всяком случае, тебе хватит года на три безбедной жизни.

– Ну-у, если так, – нерешительно произнес Евстигней, – я попробую что-нибудь придумать. Но мне это будет дорого стоить. – Его пальцы ловко вытянули кошелек. – Сейчас в гараже Мироныч дежурит, может, и разрешит. Ну да ладно, – махнул он рукой, пряча деньги. – Пойдем попробуем. Как говорится, бог не выдаст, свинья не съест!

В гараж, расположенный в низком и очень длинном кирпичном ангаре, достучались не сразу. Мироныч, небритый дядька лет пятидесяти пяти, долго недоверчиво глядел на них через крошечное окошечко в воротах и, лишь разглядев знакомое лицо, неприветливо кивнул и спросил, едва скрывая раздражение:

– Чего ради приперся?

– Мироныч, машина нужна.

– Сбрендил, что ли, или белены обожрался? – с откровенным любопытством поинтересовался сторож.

– Мироныч, да ты же меня знаешь, – заныл Евстигней, – когда я тебя подводил? Мне и машину-то на часик, а там поставлю ее на место, никто и не узнает. Ну, ты сам понимаешь, ведь не за просто же так!

Мироныч выглядел озадаченным. А во взгляде немой вопрос: сколько дашь? И лишь когда Евстигней тряхнул перед его носом тремя сотнями рубликов, его глаза возбужденно загорелись – это ж сколько водки можно выжрать на такие деньжищи!

Мироныч помялся для виду, малость потоптался, а потом решительно махнул рукой:

– Ну, так и быть! Бери! Только чтобы к утру на месте стояла. Мало ли что.

Евстигней выглядел обиженным:

– Мироныч, ну в первый раз, что ли?

Ворота гаража распахнулись, Мироныч, разглядев напряженное лицо Кирьяна, настороженно спросил:

– А это кто с тобой?

Кирьян добродушно улыбнулся, сверкнув зубами, и коротко ответил:

– Теперь уже никто.

В его руке сверкнуло лезвие ножа. Бесшумно разодрав одежду, сталь легко вошла в живот. Мироныч ойкнул негромко.

– Покойся себе с миром, – коротко пожелал Кирьян и выбросил окровавленный клинок в угол двора.

Мироныч его уже не интересовал – уверенными широкими шагами он направился к машине.

– Да что же ты делаешь-то! – зашипел ему в спину испуганный Евстигней.

– Поехали, я сказал! – зло обрубил Кирьян. – Если не хочешь отправиться вслед за ним!

Дарья стояла в сторонке и с равнодушным видом покуривала длинную сигарету.

– Сейчас, сейчас, – заторопился Евстигней, усаживаясь за руль. Руки его слегка подрагивали, и он без конца косился на тело, распластанное у ворот.

Машина завелась не сразу. Чихнув разок, она с перебоями затарахтела и, лишь прогревшись, заработала размеренно и по-деловому.

– Садись в машину! – распорядился Кирьян, нетерпеливо махнув рукой подруге.

Барышня несколько раз пыхнула в ночь дымком, а потом небрежно и сильно, почти мужским щелчком, отбросила недокуренную сигарету и направилась к распахнутой двери.

– Езжай к Пятницкому кладбищу! – велел Кирьян, по-хозяйски обняв Дарью.

– Что за нужда? – удивился Евстигней.

– Езжай, сказал! – оборвал его жиган.

Машина споро тронулась. Выезжая, автомобиль зацепился крылом о ворота. Раздался неприятный звук раздираемого железа. Евстигней чертыхнулся и прибавил газу.

Пятницкое кладбище находилось сразу же за Крестовской заставой. Огромная церковь Святой Троицы была видна издалека и очень напоминала морской маяк.

– Какой-то народ стоит, – сообщил Евстигней, повернувшись к Кирьяну.

– Вижу, – невесело протянул Кирьян, заметив у дороги группу людей.

Человек десять, не меньше. У обочины полыхал костер, рядом суетились три человека. Похоже, что красноармейцы кипятили чай.

– Поезжай! – скомандовал Кирьян.

Но подъехавшую машину уже заприметили, от толпы отделились двое бойцов и лениво направились навстречу. Неторопливо поснимали с плеч винтовки, давая понять, что шутить не намерены.

В свете автомобильных фар показался пулемет «максим», а рядом с ним сидел матрос в бушлате, через распахнутый ворот была видна тельняшка.

Автомобиль притормозил и замер рядом с красноармейцами.

– Кто такие? Куда едем? – хмуро поинтересовался тот, что стоял ближе.

Похоже, что он был за главного. Тяжелый сосредоточенный взгляд сначала остановился на водителе, потом медленно переместился на Кирьяна, слегка улыбнувшегося, и надолго задержался на Дарье, сидевшей неподвижно.

– По заданию товарища Петерса, – веско отвечал Кирьян.

– Ах, вот как. – Немигающий взгляд, неприятно вильнув, вновь остановился на Кирьяне. – Тогда предписание должно быть. Ваши документы!

– Ну что ты будешь делать, – делано завозмущался жиган. – Даже по заданию товарища Петерса и то требуют документы. У нас есть основания полагать, что налетчик Кирьян выехал в этом направлении. Нужно срочно проверить.

На лице старшего отобразилось заметное замешательство. Он еще внимательнее всмотрелся в лицо говорившего мужчины, и было похоже, что оно ему не нравилось. Красноармейцы рассредоточились и как бы случайно взяли автомобиль в полукруг. В сторонке стояли лишь трое, скручивая козьи ножки. Внешне они выглядели спокойно, но на автомобиль посматривали зорко.

– Предписание, – строго потребовал все тот же красноармеец, – таков порядок.

– Ну, если так заведено… – пожал плечами Кирьян. – Конечно, если я расскажу об этом Якову Христофоровичу, ему будет очень неприятно. Так, где же оно у меня? – похлопал себя по карманам Кирьян. – Ах, вот оно где. – Его рука юркнула во внутренний карман кожаной куртки. – А может, оно и правильно, товарищи. Сейчас столько мрази развелось, что глаз да глаз нужен. Мне тут передали, что около часа назад убили начальника гаража Моссовета. Кто это сделал, пока неизвестно, но не исключено, что без Кирьяна не обошлось.

Неожиданно в его руке оказался наган. Прозвучало два выстрела, и стоявшие рядом красноармейцы, словно опрокинутые бурей снопы, повалились на обочину.

– Гони-и!! – заорал Кирьян.

Темные фигуры бойцов, еще секунду назад казавшиеся застывшими, пришли в движение. Ахнул выстрел, и у самого виска Кирьяна просвистела пуля.

Машина дернулась, двигатель едва не захлебнулся, но потом набрал обороты. Машина помчалась по шоссе, сбив опущенный шлагбаум. Откуда-то из темноты, с обреченностью самоубийцы, навстречу машине бросился красноармеец с винтовкой наперевес. Удар бампером был жесток. Парень дико вскрикнул, винтовка отлетела на дорогу, и приклад хрустнул под колесами.

– Гони! Гони! – неистово орал Кирьян, посылая пулю за пулей в бегущих бойцов.

Двигатель автомобиля ревел, все далее в ночь унося пассажиров. Глуше стали слышны оружейные выстрелы и крики красноармейцев.

Несколько минут машину трясло на ухабах, колеса ухали в колдобины, словно в бездну. Кирьяну казалось, что еще минута такой езды, и машина развалится.

Но нет, ничего, выдюжила.

– Кажись, ушли, – объявил Евстигней.

– Езжай в Алексеевское! – распорядился Кирьян.

– Дорога там не ахти, – усомнился несмело Евстигней. – Может, свернем с большака, у Пятницкого кладбища я флигелек один надежный знаю. Жиганов не выдадут!

– Езжай, сказал! – жестко проговорил Кирьян.

И Евстигней, недовольно хмыкнув, свернул с большого тракта к приметной каменной церквушке из белого камня. Кирьян никогда не делится своими планами.

До революции в этом селе, следуя на богомолье в Троицу, частенько останавливались царствующие особы, долгими молитвами очищая себя от явных и мнимых грехов Нынешнее время – полнейшее запустение. От прежнего великолепия осталась лишь небольшая часовенка да неказистый каменный флигелек, где прочно обосновались жиганы.

Малинщиком здесь был старый безногий каторжанин, года три назад примкнувший к «идейным», кликуха у него была Железная Ступня. Жиганы, помня прежние заслуги Ерофеича, приняли старика за своего, и человек этот, с хитроватым настороженным взглядом, знал немало страшных тайн.

Старый каторжанин был большим грешником, поговаривали, что он, будоража застоявшуюся кровь, порой выходил на большак с тесаком за пазухой, что совсем не мешало ему быть весьма богобоязненным и отбивать по несколько сотен поклонов в день. Однако места своего он бросать не собирался, к жиганам прикипел накрепко, считая, что их удаче способствовало не что иное, как это место, намоленное самодержцами и великими князьями.

Флигелек в Алексеевском был тем местом, куда Кирьян мог заявиться безбоязненно. То, что он здесь, могли знать лишь самые близкие Сюда Кирьян приезжал лишь раз в месяц, и всякий раз в особом случае. Нынешний был именно таковым.

– Ну, теперь я могу идти? – спросил с надеждой Евстигней, притормозив у двора.

Кирьян вытащил наган и наставил его в лицо подельнику. Даже в темноте было видно, как побледнело лицо водителя.

– Кирьян… убери пушку… не греши… Ведь вместе повязаны… на одной веревке висеть, – беспомощно лепетал парень. – Никому не скажу.

Секунду Кирьян колебался, взвешивая шансы, а потом, великодушно улыбнувшись, произнес:

– Ладно, живи пока… но не забывай, что я не всегда такой добрый. А машину во двор загонишь, да не забудь прикрыть чем-нибудь. Любопытных здесь тоже хватает.

Железная Ступня лишь хмуро кивнул на приветствие Кирьяна и, не задавая вопросов, широко распахнул дверь. Машина вновь заурчала разбуженным зверем и мягко въехала во двор.

В ноздри шибануло навозом, недовольно закудахтали куры, и громко, не то с перепугу, не то от злого сердца, заорал в сарае потревоженный петух.

Кирьян вошел во флигель.

За круглым столом бойко шла карточная игра. В центре, в огромном серебряном блюде неряшливо лежали купюры. Играли по-крупному – обычное дело, когда возвращаешься не с пустыми руками, а с полной поклажей. Жиган с погонялом Лапоть, раскрасневшийся от удачи, уверенно брал взятки, а потом решительно, гаркнув во все горло, сорвал большой банк.

– Ну, сегодня и прет! – Он посмотрел на Кирьяна, севшего рядом на плетеном стуле. – И все в масть!

Деньги он брал не торопясь, как человек, привыкший к огромным суммам. Аккуратно ссыпал с блюда ворох купюр, а потом, сложив бумажки одну к одной, прятал их в карман. Проигравшие старались выглядеть безмятежными, всем своим видом давая понять, что деньги – это навоз: сегодня – нет, а завтра – воз! А потому нужно только дождаться следующего утра.

– Ну и фартит! – Глаза Лаптя радостно блестели. – Вчера хату одну взяли, одних только камешков с золотишком на полкило потянет. Ха-ха-ха! Сегодня весь день смеюсь… Но это от фарта… как бы плакать не пришлось…

В комнате было еще шесть человек, трое из которых матерые жиганы. Люди эти давно ходили под началом Кирьяна, и он знал их очень хорошо. Лапоть был из их числа. Парень претендовал на большее и не однажды выказывал недовольство действиями Кирьяна. В лицо, конечно, ничего не говорил (боже упаси!), боялся, надо думать. Но его недозволенные высказывания частенько доходили до ушей пахана, Кирьян понимал, что открытого конфликта не избежать.

Кирьян ничего не сказал, лишь улыбка, надломившись, сделалась кривой.

– Кирьян, что ты там за шухер устроил? – спросил молодой жиган Валет. – Мы едва через заставу проскочили.

– Не только на заставах, – живо вмешался Лапоть, – в городе легавых больше, чем людей. Я хотел на одну верную хату завалиться в Марьиной Роще, а оттуда один знакомый уркаган вот с такими глазищами выбегает. В чем дело, спрашиваю? А он мне говорит, что легавые блатхату окружили. Предлагают блатным сдаваться, так те в ответ пальбу затеяли. Так их всех там и положили.

– Сколько же там блатных было? – посочувствовал Кирьян.

– Да человек пятнадцать.

– А друган-то твой как улизнул? – подозрительно спросил Курахин.

Лапоть лишь отмахнулся:

– Да с ним все просто. Не косись! Баба у него на нижнем этаже проживала. Он сначала к ней завернул, а когда палить начали, то уже и не высовывался.

– Я сейчас и сам едва живой ушел, – признался Кирьян, посмотрев на Дарью, устроившуюся рядом на таком же плетеном стуле. – За Крестовской заставой легавые стоят. Насилу отбился, кажись, троих положил…

– Четверых, – поправила Дарья. – Ты одного не заметил, Кирюша, а он на дорогу упал.

Еще одна нарушенная заповедь. Если уж баба пришла на сходняк, то, будь добра, не встревай в разговор между жиганами!

Блатные хмуро переглянулись между собой, подумав об одном и том же, и с подчеркнутой холодностью посмотрели на барышню.

– Темно там было, не разобрать, – ответил Кирьян, сделав вид, что не заметил недовольства жиганов, и, широко улыбнувшись, продолжил: – Я их не считал. Ладно, хватит пустого базара, – широкая ладонь пахана опустилась на стол. – Я за деньгами приехал. Так что там в этот раз наскребли? – Взгляд Кирьяна остановился на Лапте. – Наколка-то верной оказалась?

Радость с лица Лаптя сошла не сразу. Правый уголок рта опустился, улыбка переродилась в едкую усмешку.

– Наколка-то верная, – согласился Лапоть, – хата хорошая, богатая! Добра там на пару миллионов взяли. А только мы с блатными покумекали меж собой малость. – Жиган на секунду умолк и со значением посмотрел на сидящих рядом приятелей. – Много ты берешь, пахан! – вроде бы и сказано было не зло, но укор прозвучал весомо.

Слова Лаптя развеселили Кирьяна, он коротко рассмеялся, а потом потребовал:

– Продолжай!

– Мы вот тут думаем… Наколку давать много ума не надобно. Вон сколько на улице шкетов драных бегает, они за гривенник любой расклад дадут! Все богатые хаты у них на счету. А вот чтобы к ней подобраться да места отыскать, куда хозяева капусту с брюликами припрятали, здесь особое чутье нужно. Ты максы не криви, Кирьян, – проговорил Лапоть, – не от себя речь толкаю, от всего мира…

– Интересно… Продолжай.

– Говорю же, покумекали мы прежде. Той доли, что ты требуешь, дать не можем. Одно дело, если бы ты вместе с нами фомкой ковырялся… тогда иной расклад! Аты все с марой своей вошкаешься, – кивнул он на притихшую Дарью, – и от дел совсем отошел.

Курахин вновь улыбнулся.

– А денег-то хоть много взяли? – беспечно поинтересовался он.

Лапоть явно медлил – а следует ли прогибаться? И нехотя вытащил из-под стола брезентовый мешок.

– Глянь!

На белую скатерть, шурша, просыпались золотые цепочки, браслеты, украшенные изумрудами, кулоны, серьги, кольца с бриллиантами.

– Много, – сдержанно согласился Кирьян. – Знаешь, Лапоть, есть в твоих словах правда. Все мы, жиганы, по правде должны жить, за то нас и называют идейными. Вы зубы рвете, а я на ваших харчах поживаю, – в голосе Кирьяна прозвучало раскаяние. – Лишь долю свою требую.

Лапоть, приободрившись, продолжал:

– Мы ведь тоже хотим форс держать, иметь полные карманы и барышень по кабакам водить. Не все же тебе одному, – задорно проговорил Лапоть, подмигнув смутившейся Дарье. – Вот в прошлый раз мы железнодорожные кассы взяли, а ты половину башлей себе забрал. Думаешь, нам не обидно было?

Курахин продолжал добродушно улыбаться, похоже, что эта сцена его забавляла. На лицах присутствующих жиганов появились недобрые ухмылки. Лишь Евстигней с вытаращенными от ужаса глазами наблюдал за происходящим. Дверь была рядом, он не раз порывался покинуть комнату, но очень боялся, что петли скрипнут и внимание жиганов переключится на него.

Кирьян беспомощно поднял руки.

– Опять твоя правда, Лапоть. Режешь правду-матку, как большевик! Тебе бы с большой трибуны выступать, народ к мировой революции звать, а ты среди жиганов отираешься. И не обидно ли? – добродушно спросил Кирьян. – Может быть, карьерой своей займешься? Глядишь, и корешам своим поможешь по старой дружбе.

– Юродствуешь, Кирьян, – горько заметил Лапоть, – а у нас ведь с тобой серьезный базар выходит.

– Вижу, вижу… Так какую же вы мне долю определили? – спросил Кирьян.

На краю стола лежала небрежно собранная колода карт. Кирьян с видимым безразличием поднял ее, аккуратно выровнял края и тщательно перемешал.

– Тяни, – предложил он Дарье. Девушка, скрывая неловкость, вытянула карту. – Не показывай, – строго предупредил жиган. – А теперь клади в колоду… Так. Вот сюда… – Он вновь тщательно перетасовал карты, а потом выдернул одну: – Твоя?

– Да.

– Хм… Пиковый туз… Будем считать, что он к удаче. – И небрежно бросил колоду на стол. Карты рассыпались аккуратным веером.

– Ты спрашиваешь, какую долю мы тебе выделяем? – спросил Лапоть, скривившись. – Негоже, конечно, тебя обижать, понимание мы тоже имеем. – Он порылся в драгоценностях и взял небольшую серебряную брошь с двумя сапфирами: – Вот, возьми, своей барышне подарок сделаешь. Пускай на платье нацепит.

– А камешки хороши, – довольно качнул головой Кирьян, – особенно вот этот. – Цвет-то какой… темно-синий! Тебе нравится? – повернулся он к девушке. – Ну давай я тебе нацеплю, не упрямься. Не могу же я отказаться, когда мне жиганы подарок сделали. Вот видишь, брошь тебе к лицу! Ай да Лапоть, не ожидал! – В голосе Кирьяна прозвучала заметная душевность. – Прав ты, Лапоть, нечего мне сказать. Только ведь я не люблю ходить в должниках… Так все же сколько я тебе должен за тот скок на железнодорожные кассы? – доброжелательно поинтересовался Курахин, не переставая улыбаться.

Лапоть выглядел малость озадаченным. Такого поворота он не ожидал. Жиган приготовился к долгой перепалке с Кирьяном, для чего заручился поддержкой трех приятелей, но всемогущий пахан сдался неожиданно быстро.

Лапоть бросил короткий взгляд на своих подельников, которые теперь смотрели на него с заметным уважением и уже видели в кореше будущего пахана.

А что Кирьян?

Каждый из присутствующих осознавал, что после сдачи позиций падение Кирьяна будет стремительным, остановить его способно разве что чудо. Шаг за шагом он будет опускаться все ниже, пока не упрется в самое дно.

Победителю следовало оставаться великодушным, таковы правила игры.

– Ладно, – махнул Лапоть рукой, – чего ворошить, дело уже забылось.

– Нет, ты все-таки скажи, – мягко, но очень требовательно настаивал Кирьян.

Лапоть вновь посмотрел на ухмыляющихся приятелей, в глазах которых отчетливо рассмотрел приговор Кирьяну. Каждый из них уже готов был наступить упавшему пахану на горло, и они недоумевали, отчего Лапоть не добьет Кирьяна сейчас.

Его час прошел!

Неожиданно Лапоть испытал самый настоящий страх, осознав, если он не опрокинет Кирьяна сегодня, то завтра могут растоптать его самого.

На столе в граненых стаканах мутнела самогонка, на фарфоровой тарелке лежали куски сала. Года три назад кто-то преподнес малинщику красивый китайский сервиз в качестве платы за гостеприимство. Но уже скоро сервиз был расколочен в одной шумной пьянке с грандиозным мордобоем. И как напоминание о былом побоище от сервиза осталась всего лишь одна тарелка.

Лапоть взял ломоть сала, положил его на кусок хлеба и с аппетитом стал жевать.

Еще неделю назад Лапоть слушал бы Кирьяна открыв рот и угостился бы лишь тогда, когда главарь выговорится сполна. А тут даже не смотрит в его сторону, знай себе жует перченое сальце, как будто не с паханом разговаривает, а со шпанкой перетирает. Ослабел Кирьян: случись что-нибудь подобное месяц назад, так он всадил бы отступнику тесак в горло по самую ручку, не вставая со стула.

Вот что баба с мужиком-то делает!

– Мы тут покумекали меж собой, – веско продолжал Лапоть, заручившись молчаливой поддержкой корешей. Челюсти жигана усердно работали. – Ты нам должен четыре «лимона», но ради нашей с тобой дружбы… мы согласны на три.

Лапоть проглотил наконец кусок сала и запил его самогонкой, отдающей крепким сивушным душком.

Кирьян надолго призадумался, потом поднял голову и сказал:

– Ну, если вы все так решили… Что поделаешь, судьба! Деваться мне некуда… Вы уж извините, жиганы, может, я в чем-то не прав был, обидел кого. Просто жизнь у нас такая гнилая. Куда ни посмотришь, паскудство одно!

– Ты бы нам, Кирьян, зубы не заговаривал. Хрусты подавай! – грубовато оборвал Лапоть.

– Рублей у меня нет… Вот золото найду. Рыжье вас устроит? Царской чеканки! – многозначительно протянул Кирьян.

– Можно и золотишко, – солидно согласился Лапоть.

Кирьян был раздавлен. Он по-прежнему сидел за столом вместе со всеми жиганами и нервно поигрывал колодой карт, но это был не он, а всего лишь его оболочка. Единственное, что осталось от величия Кирьяна. Теперь место его будет возле порога, и каждый входящий обязан будет отереть об него грязные подошвы. Свидетелями падения пахана стали все присутствующие. Казалось, лишь Кирьян не осознавал глубины своего падения.

– Где же оно у меня? – принялся рыться Кирьян по карманам.

– Руки из карманов вынь! – приказал Лапоть, наставив в лицо Кирьяну наган. – Вот так-то. Выше!.. Курбан, ну-ка обыщи Кирьяна.

Курбан подошел к Кирьяну и грубовато приказал:

– Локти в сторону! – Похлопал ладонями поверх карманов кожаной куртки и вытащил точно такой же наган. – На боевом взводе держал, – с едкой издевкой произнес он.

Лапоть лишь скривился:

– Это он к встрече с нами готовился.

– Напрасно вы меня обижаете, жиганы, – оскорбился Кирьян. – И в мыслях подобного не было.

– Что у тебя там в карманах? Ты у нас человек не бедный без миллиона в кармане и за порог не выйдешь.

– Табакерка… – торжественно произнес Кирьян. – Мне спецы говорили, что она принадлежала Екатерине Второй. Императрица-то, кроме мужичков, любила еще и табачком побаловаться. Хрусты вот немного, – бросил он на стол пачку денег. Здесь тысяч двадцать. Так… на карманные расходы. В брюках золотой портсигар… Вещь дорогая, – перевел он взгляд на жиганов, глаза которых вспыхнули алчностью.

– Ну-ка, покажи! – приказал Лапоть.

– Смотри, – покладисто обронил Кирьян, сунув руку в карман.

Выстрел прозвучал неожиданно, оглушив присутствующих. Пуля угодила Лаптю точно между глаз. Стакан выпал из его руки, и жиган, обливаясь самогонкой, громко стукнулся затылком об пол.

– Что же ты пушку в брюках-то не поискал? – сочувственно укорил Кирьян Курбана – Это я без денег могу обойтись, а вот без парочки стволов никак нельзя. Вредно, знаешь ли, для самочувствия. Так кому еще вернуть долг? – равнодушно поинтересовался Кирьян, смерив тяжелым взглядом притихших жиганов. – Может, тебе? – по-доброму поинтересовался пахан, направив ствол револьвера на Курбана, земляка и кореша Лаптя.

От лица Курбана мгновенно отхлынула кровь, на обветренных щеках темно-синими разводами проявились кровеносные сосудики. Побелели даже губы, сделавшись непослушными.

– Брось, Кирьян, – попытался улыбнуться Курбан. – Ведь пошутили же…

В его расширенных зрачках плескался самый настоящий страх, настолько осязаемый, что еще секунда – и страх этот, вырвавшись наружу, заляпает собой не только сидящих рядом налетчиков, но даже потолок и стены.

Невозмутимым оставался лишь малинщик. Железная Ступня почесал седой затылок, потом посмотрел на пятипудовое тело Лаптя и отошел в угол, давая понять: мое дело – сторона.

– Шутка, говоришь? – захлопал ресницами Кирьян. – А я-то и не сообразил сразу. И вправду весело, ха-ха-ха! – расхохотался Кирьян. – Шутка-то удалась сполна! Ну, Лапоть, ну, шутник, кто бы мог подумать! – крепко шлепнул он себя по коленям. – А с виду таким серьезным мужиком выглядел. – На лицах присутствующих промелькнуло нечто похожее на улыбки. В дальнем конце комнаты нервно хихикнул Валет, чуть разошлись губы и у Дарьи. – Ну, рассмешил, – откинулся Кирьян, да так, что плетеный стул под ним жалобно заскрипел, вымаливая пощады. – Шутка, оказывается, была, кто бы мог подумать! Стало быть, зря я Лаптя-то завалил, – и его смех вырвался из комнаты и докатился до курятника В ответ ему протяжно, с каким-то хриплым надрывом, отозвался петух. Кирьян вдруг перестал смеяться. На его лице застыла жуткая гримаса: – Уберите эту падаль, – процедил он сквозь зубы. – Аппетит можно испортить!

Ухватив Лаптя за ноги, жиганы оттащили его в сени, его голова болталась из стороны в сторону, стуча по полу.

– А теперь, господа жиганы, – налил себе из бутыли стакан самогонки Кирьян, – прошу вываливать все на стол. – Сегодня у нас на одного человека меньше, а значит, доля каждого увеличивается. – Кирьян посмотрел на Дарью, сидевшую все так же неподвижно. Взгляд его упал на брошь, подаренную Лаптем. Жиган аккуратно отстегнул украшение и небрежно бросил его на стол. – А это тебе, Ерофеич, подаришь своей лярве, да самогонки нам еще выставишь Крепко ты ее варишь, с навозом небось мешаешь? До самых кишок пробирает!

Часть 3 Жиганская правда Глава 13 Блатной цвета не меняет

У левого берега Яузы был небольшой, но глубокий омут. С крутого, изрезанного небольшими овражками берега шла нешуточная рыбалка. Поговаривали, что каких-то лет тридцать назад здесь водились невиданные сомы, что рвали самую крепкую леску, словно гнилую нитку. Случалось, здесь даже пропадали рыбаки, которых с легкостью списывали на баловство рыбы-людоеда. Как бы там ни было, но утки обходили омут стороной, и если иная птица, отрываясь от стаи, отважно заплывала дальше других, то поднимался несусветный гвалт.

Сомы здесь по-прежнему продолжали водиться, правда, как говорили старики, изрядно помельчали. Водилась и прочая рыба, редкий день рыбаки возвращались без улова.

Игнат Сарычев рыбалку любил и с тоской вспоминал детские и юношеские годы, когда, не оглядываясь на время, мог подолгу сиживать у реки. Вот и сегодня, поняв, что вечер у него получается свободным, он решил посидеть у воды. Хоть и невелика речушка Яуза, а с удочкой и здесь можно побаловаться.

Рыбаков в вечерний час было немного. Застыв, они терпеливо дожидались клева. Лишь изредка кто-нибудь резко взмахивал удилищем, и в воздухе, сверкая серебром, трепыхалась пойманная рыба. Особенно преуспел в ловле малец лет двенадцати. Забравшись по колено в воду, он стоял на одной ноге, напоминая цаплю, и, на зависть остальным рыбакам, с четкой периодичностью выдергивал плотву.

Ждать Игнату пришлось недолго – поплавок, дернувшись разок, резко ушел под воду, и опытный рыболов не оплошал – уверенно подсек, вытащил крупного окуня. Почти мальчишеская радость обожгла огрубевшее сердце, и Сарычев, уколовшись об колючий плавник, снял с крючка речного разбойника.

– Болыно-ой, – одобрительно раздалось за спиной, – на полкило потянет. Это точно!

Сарычев небрежно бросил рыбу на берег и с легким укором ответил:

– Я тебя уже минут пятнадцать жду.

– Раньше не мог, – отвечал Егор Грош, – дела были.

Игнат с интересом посмотрел на бродягу. Интересно, какие такие дела могут быть у «непомнящего родства»? Но допытываться не стал, спросил о деле:

– Узнал, на какой хате залег Кирьян?

– На Хитровку Кирьян не возвращался, это точно, – убежденно заверил бродяга, присаживаясь на небольшое бревно.

– Может, его и в Москве-то нет? – насторожился Сарычев.

Совсем не исключено, что, прорвавшись через заставу, Кирьян укатил куда-нибудь в соседнюю губернию. В этом случае его поиск весьма затруднится.

Поменяв червя, Сарычев забросил леску в воду, и поплавок, сделанный из обыкновенного гусиного пера, закачался на воде.

– Здесь он! – убежденно заверил бродяга, наблюдая за тем, как течение относит поплавок все дальше от берега.

Игнат удивленно вскинул брови:

– Откуда такая уверенность?

– Все очень просто. Я вчера ляльку его видел. А он без нее никуда! Даже на встречи с жиганами ее таскает.

– Ты это точно знаешь? – спросил Сарычев, загораясь надеждой. – Может, обознался?

Грош едко хмыкнул:

– Разве такую девку с кем-нибудь спутаешь? Другой такой задницы во всей Москве не сыщешь!

– Что же она делала?

Поплавок дернулся разок и вновь застыл. Видать, рыбе не понравилось угощение.

– Похоже, она к Трегубовой шла, – неуверенно сказал Грош. – Во всяком случае, я ее в тех краях заприметил.

– Жиганы по-прежнему у Трегубовой собираются?

– А то! – протянул Грош. – Она малинщица приветливая: водочку на стол поставит, ляльку на ночь устроит. Главное, чтобы башли были, – потер пальцами бродяга. – Если вы хотите Кирьяна прищучить, я вам советую на его мару выходить. Она любит по магазинам шататься, тряпками интересуется.

– Как ее зовут?

– Дарья.

– Хм… Дарья, говоришь. На малинах она часто появляется?

– Только в сопровождении Кирьяна Он ее от себя не отпускает. Но жиганы ее побаиваются и ближе, чем на три метра, к ней не подходят. Тут один пробовал за ней ухаживать, даже в кабак пригласил, так его потом в Яузе выловили, недалеко вот от этого места, – показал рукой вверх по течению Грош. – Раками объеденного.

– Кирьян серьезный жиган…

– Не то слово! – охотно согласился Грош, шевельнувшись всем телом. – Он ведь у нас из брезгливых, в хороводах не участвует. Помнится, до Дарьи у него одна дородная девка была. Титьки вот такие! – бродяга восторженно показал руками. – Только беда одна у нее была, на передок слабовата. Ее едва ли не все жиганы Москвы перепахали. Кирьян за порог, а она тут же шасть к кому-нибудь под одеяло. Ну, смешки всякие пошли, а Кирьян человек гордый, подобного не выносит, вот и нашли потом девку со сломанной шеей. – В голосе бродяги засквозила печаль. – Барышня-то его мало кому отказывала, главное, чтобы при деньгах кавалер был. Однажды даже мне перепало, – лицо Гроша при этом сделалось восхищенно-мечтательным.

– Ладно, давай о деле. Где эту Дарью можно увидеть? Есть у нее родственники, подруги?

Грош озадаченно почесал мохнатый затылок.

– Родни у нее нет, она сама-то не из наших мест, откуда-то вроде с Полтавщины. А подруг ей Кирьян заменяет. Хотя на малинах она бывать любит… У тебя клюет, – ткнул пальцем Грош.

Игнат резко подсек, не успел – по воде разошлись круги. Матюгнулся, насадил на крючок нового червя и вновь забросил удочку.

– Есть одна хата, куда Дарья частенько заходит. Нешухерная хата, ваши о ней не знают.

– Где она находится?

– На Поварской, – отвечал Грош, – там у нее подруга одна живет, малинщица. Они вместе в Москву приехали.

– Адрес дашь.

– Базара нет! Но я хотел тебя предупредить, Игнат, – проникновенно сказал Грош, – можно я тебя так буду называть?

Сарычев с интересом посмотрел на бродягу и отвечал в тон ему, серьезно:

– Можно. Не возбраняется.

– Думается, у тебя в конторе стукач завелся. Уж больно ловко Кирьян со всех малин уходит. А с недельку назад я милостыню на Мясницкой просил и видел, как он с каким-то человеком в подворотне беседовал. Тихо так, затаясь. На легавого тот человек смахивал.

– Как он выглядел? – не сумел скрыть волнения Игнат Сарычев.

– А вы все одинаково выглядите, – заверил Грош. – В кожаной куртке, маузер на боку. Разглядеть-то мне не удалось, видел его в профиль, да и то издалека, с такого расстояния много не увидишь. Худой, высокий… Если бы встретил, то не узнал, – честно произнес Грош. – Клюет! Клюет! – вдруг радостно завопил он.

Игнат опять подсек, удилище сильно изогнулось под тяжестью, и в воздухе на несколько секунд повис большой лещ. Блеснув широким боком, он плюхнулся в воду, подняв сноп брызг.

Не повезло. На лице Сарычева застыло самое настоящее горе.

– Черт бы ее побрал! – в который раз выругался Игнат. – Видно, крепко ты грешен, Грош, с тобой никакая рыба не идет.

– Масть не капает, – сдержанно согласился Грош. – Ну, я поканал. А ты кукуй здесь, – и, поднявшись с бревна, потопал по косогору.

* * *

– Мы-то гонцов по всему Подмосковью разослали, а он, оказывается, в Москве околачивается, – задышал в самое лицо Макей. – Кто бы мог подумать. Хотя, – призадумался малость жиган, – есть в этом свой резон, город большой – затеряться легче.

Кирьяну и самому показалось, что однажды в рыночной толпе он рассмотрел сутулую фигуру Пети Крохи. Он даже отправил следом за уркачом одного расторопного ерша, но тот неожиданно растворился в людском потоке. На протяжении нескольких дней Петю Кроху у этого рынка караулили шкеты, но никого, даже сколько-нибудь похожего на него, не обнаружилось.

За Петей Крохой имелось немало грешков, и самый страшный – резня жиганов в тобольском лагере.

В то время Петя Кроха был в лагере паханом, для большинства заключенных – это почти апостол, и его речам осужденные внимали так же трепетно, как откровению святого. Поначалу он относился к «идейным» с большой долей терпимости, считая их всего лишь заурядным течением в блатном мире. Он мог даже позволить себе вступить с ними в словесную баталию о том, что чтение газет так же вредно воровскому промыслу, как огрубевшие пальцы. И только когда уркачи стали терять лидерство, понемногу растворяясь в массе жиганов, он объявил им безжалостную войну. Для начала ликвидировав многих в своем лагере. А те, что остались в живых, с легкостью перекрасились в уркаганскую веру. Даже бывшие белогвардейцы, позабыв про голубую кровь, встали под знамена уркаганского братства.

В этом же лагере в то время отбывал срок и Кирьян, тогда еще молодой жиган. Петя Кроха, распознав в нем перспективного пацана, много раз пытался перековать его в свою веру. Получалось плохо. Лишь осознав, что упрямство может стоить ему жизни, Курахин сделал вид, что отошел от «идейных». А через шесть месяцев в лагере вновь оформилось крепкое ядро жиганов с Кирьяном во главе.

Первое, что сделали «идейные», когда вышли из подполья, так это объявили Петю Кроху «вне закона».

О приговоре старый урка узнал за три дня до окончания срока. К тому времени зона изрядно «покраснела», коренных уркачей осталось немного: кто уже успел отбыть срок, а кого перевели в другой лагерь, – зато «идейных» насчитывалось почти половина. Петя Кроха, окружив себя уркаганской порослью, оставшиеся дни провел в бараке, опасаясь удара заточкой. А откинувшись, растворился на воле.

Как-то жиганы отыскали Петю Кроху в Питере, на Васильевском острове. Когда он наслаждался пивом в одном из кабаков, ему на блюде передали накрытый белоснежной салфеткой нож с поломанным лезвием. Жиганы, не принимавшие традиций уркачей, любили поиграть в благородных разбойников. Именно это обстоятельство в очередной раз позволило Пете Крохе выжить. Вооружившись тесаком, он вышел через кухню, зарубив по пути двух жиганов, стоящих на стреме.

Будь на месте жиганов уркачи, все закончилось бы в тот же вечер. Они не стали бы устраивать театр, а, подкараулив приговоренного, воткнули бы ему перышко под лопатку.

Оказывается, Петя Кроха осел в Москве, и даже при каких-то делах.

– Ты не обознался? – спросил Курахин, все еще не веря в удачу.

У Кирьяна были личные причины ненавидеть Петю Кроху, но об этом не знали даже самые близкие к нему люди.

– Разве его с кем-то спутаешь? – удивился Макей. – Конечно, постарел с тех пор, как ты мне его показывал, но, как и прежде, каланча. За версту видать!

– Он был один? – осведомился Кирьян, откинувшись на спинку стула.

Курахин взял со стола колоду карт и повертел ее в руках. Стирки были копаными, тисненая масть легко прощупывалась чувствительными пальцами через узорчатую рубашку.

– Нет, с ним был какой-то бородатый хмырь, я его не разглядел, он спиной сидел, – честно признался Макей. – Он по сторонам все зыркал, как будто чего-то высматривал. Пива глоток сделает и опять на соседние столики смотрит.

– Может, легавый? – насторожился Кирьян.

Макей пожал плечами:

– Не думаю… Петя Кроха хоть и уркач, но не станет же он с легавым связываться, тогда его свои же затопчут. А глаза у того бородача нехорошие. Разглядеть я его не сумел, но такое впечатление, будто где-то уже встречал.

– Значит, говоришь, они не в первый раз там появляются?

– Не первый, халдей сказал, что уже бывали.

– Вот что сделаем… Возьми с собой жиганов и разберись с ними. Только чтобы аккуратно было, по-тихому.

– Не в первый раз! – сверкнул бесовскими глазами Макей.

Из соседней комнаты вышла Дарья. Барышня выглядела необыкновенно элегантно. На крохотной красивой головке белая шляпка. Платье длинное, приталенное, строго по фигуре. Одно слово – курсистка! Единственное, что ее портило, так это ярко накрашенные губы и множество золотых колец на пальцах. Дворянка посчитала бы подобное безвкусицей. А вот маре в самый раз будет.

– Ты куда? – удивился Кирьян, по-хозяйски схватив Дарью за руку.

– Пойду к Светке, давно уже не была.

– А со мной тебе, значит, скучно.

Кирьян, не отпуская ее руку, обнял Дарью за талию. Грубоватая ласка уверенного в себе мужчины. Неожиданное воспоминание нахлынуло на Кирьяна. Пытаясь отделаться от навязчивого образа, он крепко зажмурился. Но не помогло – в объятиях он сжимал свою прежнюю пассию, бедовую и красивую Варьку: знакомый поворот головы, округлый подбородок тоже ее, похож даже разрез глаз. А может, объяснение весьма простое, а именно: в каждой красивой девушке ему видится прежняя любава. Помнится, перед смертью она так же пронзительно смотрела на него.

Не помогло. Участь ее уже была решена.

Привидится же такое!

– Отпусти, бесстыжий, – нерешительно отмахнулась Дарья. – Это при посторонних-то. Что люди подумают?

Макей не сумел сдержать улыбки. Он знавал Дарью не такой стеснительной. Не далее как три дня назад на одной блатхате Кирьян отгородился от остальных блатных всего лишь занавесочкой, и барышня стонала с таким восторгом, как будто никого рядом не было.

– Видал, какая у меня девушка застенчивая? Это тебе не воспитанницы мадам Трегубовой, – серьезно заметил Курахин.

– Я понимаю, – кивнул Макей, опустив глаза.

Ни для кого не секрет, что после встречи с Дарьей Кирьян переменился. Стал почти ручным. Чем она его присушила? Ведь раньше он таким не был.

Молодой жиган мог вспомнить несколько случаев, когда разонравившуюся подругу Кирьян просто отдавал на круг корешам. А вот с Дарьей обращался, как с леди.

– Детка, – Кирьян продолжал держать девушку за талию, – я надеюсь, ты не станешь делать глупостей.

– Ну что ты такое говоришь, – выдохнула испуганно Дарья, – разве я могу тебя на кого-то променять?

– Макей, проводи барышню. А то нынешняя молодежь такая приставучая.

Макей почувствовал, как изучающе Кирьян поглядел на него. Но не дрогнул, выдержал взгляд пахана.

– Как скажешь, Кирьян.

– Сам я, понимаешь, не могу. Сразу возьмут. А я человек нервный, в кого-нибудь и пальнуть могу сдуру. Не люблю, когда меня разглядывают.

Макей лишь улыбнулся. Кирьян не шутил. Не далее как в среду он застрелил двух прохожих, которые больше обычного задержали на нем взгляд. Кто знает, может, они в действительности были легавыми.

– Хорошо, сделаю, – пожал плечами Макей. – Тем более дел у меня все равно никаких особых нет.

Хватка ослабла, девушка выскользнула из объятий Кирьяна и устремилась к двери. Следом, с видом незадачливого ухажера, затопал Макей.

* * *

Макей не однажды задавался вопросом, почему все лучшее достается кому-то другому. Не обидно было бы, если б он уродился каким-то ущербным, а так и рост, и стать – все при нем, не поскупилась природа-матушка! Но обязательно отыскивался человек, который умыкал с его стола лучший кусок пирога. Чаще всего Макею доставались всего лишь крохи, и даже за них приходилось благодарить.

Взять хотя бы ту же самую Дарью.

Почему такая девушка досталась не ему? А ведь он был первым, кто обратил на нее внимание. Да увернулась она от него тогда: девка, мол. А поманил ее Кирьян рублем, не удержалась, оставив Макея в дураках.

Дарья не догадывалась о смятении в душе молодого жигана и потому не уставала кокетничать с ним.

– Что-то ты сегодня неразговорчивый, Макей.

Девушка словно издевалась над ним, показывая парню свои жемчужные зубы.

– А чего попусту языком молоть? – нахмурился Макей, стараясь не смотреть ей в глаза.

Синие, очень глубокие, в таких и утонуть можно.

– Раньше, бывало, глаз оторвать от меня не мог, а сейчас даже не смотришь. Или, может быть, какую-нибудь получше нашел? – И ее глазки плутовато блеснули.

А вот этого Дарья не должна была говорить. Лично он, как ему казалось, уже давно вычеркнул тот случай, когда Дарья, будучи еще обыкновенной полтавской простушкой, отдалась ему в тесном гостиничном номере, задрав при этом сарафан до самой шеи. Помнится, в тот вечер он расплатился с ней какой-то недорогой безделушкой.

Тот вечер следовало выжечь из памяти накрепко каленым железом. Проболтайся Макей о нем в кругу приятелей, так непременно это донесли бы до ушей Кирьяна, а тот скор на расправу.

Макей приостановился, заглянул Дарье в глаза и произнес со всей серьезностью:

– Лучше тебя не найти.

– А я-то думала, что ты не помнишь. Как-то бочком мимо меня проходишь.

Синева в глазах Дарьи томно загустела.

– Разве тебя забудешь?! – в сердцах проговорил Макей, в эту минуту он почти ненавидел Дарью.

– Так что же ты тогда от меня шарахаешься? – с укором спросила Дарья.

Возможно, Дарья никогда бы и не узнала своей собственной силы, если бы не оказалась в руках Кирьяна – тот сумел вылепить из девки настоящую барыню. Не окажись Курахин рядом, так наверняка сейчас отдавалась бы за стакан вина. Эх, Дарьюшка, не знала ты себе цены! А сейчас и близко-то не подойдешь, так и подмывает снять шляпу, как перед строгой госпожой.

– А ты что, не знаешь, что ли? – неожиданно резко спросил Макей.

– А что такое? – слегка приостановилась Дарья, повернувшись в его сторону.

– Опасная ты женщина, – просто отвечал Макей, – всех твоих ухажеров уже давно раки съели. А мне женщину поспокойнее надобно.

Дарья с интересом посмотрела в лицо молодого жигана, словно отыскивала какие-то неведомые черточки в его облике, и произнесла, будто плетью ожгла:

– Мне казалось, что я с жиганом разговариваю, а не с торбохватом, – и, повернувшись, заторопилась дальше.

Кровь брызнула в лицо Макею, в висках гулко застучали молоточки. Первое желание, какое у него возникло в эту минуту, – это догнать Дарью, опрокинуть на спину, разодрать на ней платье и прилюдно доказать, с кем она имеет дело.

С минуту Макей преодолевал душивший его гнев, а справившись, побежал вдогонку за удаляющейся стервой.

Говорить не хотелось, да, собственно, и не о чем было. Вышли к Дмитровскому переулку, метрах в пятидесяти дальше по Большой Дмитровке находилась гостиница «Сан-Ремо», где на третьем этаже проживала подруга Дарьи.

– Я провожу тебя до дверей, – предложил Макей.

Дарья лишь фыркнула рассерженной кошкой:

– Не надрывался бы!

Да-а… Дарья стала совершенно другой, а потому не стоит стоять перед ней на задних лапах. Не следует отталкивать ее и равнодушием, женщины, подобные ей, не прощают подобного отношения.

– Тогда я обожду тебя внизу, – Макей распахнул перед девушкой дверь.

Дарья даже не удостоила его взглядом и уверенно, постукивая каблучками по мраморным ступеням, заторопилась наверх. Макей невольно посмотрел ей вслед. Жаль, что длинное платье скрывает красивые ноги, посмотреть есть на что.

А черт с ней!..

Он достал портсигар, вытянул из него папиросу и щелкнул зажигалкой. Весело брызнул вверх язык пламени, охотно лизнув папиросную бумагу. Затяжка получилась глубокой. Дым проник глубоко внутрь, наполняя грудь теплом.

Где-то на верхних этажах раздался испуганный женский вскрик, и кто-то сдавленно запросил помощи.

Это была Дарья!

Преодолевая сразу по несколько ступенек, жиган ринулся наверх. На лестничной площадке, опершись локтями о каменные перила, молчаливо созерцал мозаичный пол плотный мужчина в темном костюме. Наверняка один из тех, что явились в гостиницу для плотского удовольствия. Его следовало обойти, но это значит – потерять несколько секунд драгоценного времени. Макей запоздало вспомнил, что забыл вытащить наган, и теперь он напоминал о себе ритмичными ударами в бок.

Макей сунул руку в карман, чтобы извлечь его, но человек, стоящий у перил лестницы, неожиданно распрямился. Жигану потребовалась всего лишь сотая доля секунды, чтобы рассмотреть его лицо. Особенно выделялся его высокий лоб и близко посаженные глаза, колюче взглянувшие на Макея. Так может смотреть только профессиональный убийца, шлифующий свое мастерство на каждой новой жертве. В руке мужчины сверкнул кастет. У Макея создалось полное ощущение того, что лестница, изловчившись, лихо подпрыгнула и ударила его по лбу.

* * *

Макей не без труда разлепил глаза. В голове стоял невыносимый звон, она горела так, словно находилась в доменной печи. Перед глазами плыл красный туман. «Кровь», – сообразил Макей. Ад должен быть именно таким – невыносимым и болезненным. Правда, не хватает котла с кипящей смолой да парочки чумазых чертей. Но это все детали… А может, они где-то вблизи?

Откуда-то сверху раздалось довольное кряканье – а вот и бесы! Но в ту же секунду прозвучал вполне человеческий голос:

– А ты говорил, убил. – В тихом голосе звучала нешуточная обида. Похоже, что и у чертей встречаются человеческие качества. Красная пелена понемногу размылась, и Макей увидел говорившего. – Я такую штуку не однажды проделывал. Чего зазря человека-то губить. Глядишь, еще детишек нарожает, жизни порадуется. На лбу-то кость потолще, вот сюда и надо бить. А ежели малость ниже ударил да в переносицу угодил, тогда кранты! – объяснял тот самый мужчина, который встретился Макею на лестнице. – Проверено. Кость-то, она ломается, обломки в мозг идут. А лоб то, что надо, все выдюжит, – с видом знатока заключил громила.

Макей повернул голову. Рядом с громилой, нахохлившись, сидел Петя Кроха.

– А не помрет? – серьезно засомневался уркаган.

– Поживет еще, – убеждал его громила. – Молодой еще, кость не трухлявая.

– Взгляд-то осмысленный стал! – искренне порадовался Петя Кроха. – Соображает.

Макей осмотрелся. Меблированные комнаты, приходилось в таких бывать. Помнится, две недели назад гулял в таких с двумя подельниками, взяв крупную кассу. На следующий день голова от выпитого болела не меньше, чем сейчас.

Макей пошевелил руками, не связан. Но боль, вспыхнувшая в голове, мгновенно распространилась по всему телу. Нечего было и думать о сопротивлении: громила предупреждающе поиграл рукой, его пальцы были вдеты в массивный свинцовый кастет – двинет еще разок по лбу, пожалуй, копыта откинешь наверняка.

– Что надо? – слегка шевельнулся Макей. Голос его прозвучал негромко, но был тверд.

– Что же это мы как-то не по-людски живем? – жалостливым тоном заговорил Петя Кроха. – Вроде бы одним делом занимаемся. Друг дружке помогать должны. В нынешнее-то время без поддержки ой как трудно! – покачал головой старый уркаган. – Вот ты посмотри, Макей, на нэпманов, они все друг за дружку вот так держатся! – правая ладонь уркагана крепко сжалась в кулак Пальцы у него были не по-стариковски крепкими, поросшими курчавым волосом. – А мы что? Вместо того чтобы вместе держаться, друг дружку режем. Вон сколько урок да жиганов в лагерях погибло, и не сосчитать! Сколько мы раз говорили жиганам, встретиться надо, обсудить. А они нас, уркачей, за черную кость держат, нос в сторону воротят. А обсудить есть что, – голос Пети Крохи сделался тише, но в нем послышались угрожающие нотки. – Ты сейчас поднимайся и топай к Кирьяну… Знаю, знаю, он в Москве, меня не проведешь. Скажешь ему, что урки встретиться с ним хотят, правилка его ждет. А его девочка… пусть не беспокоится, с ней ничего не случится, если он сам того не желает. – Кроха показал взглядом в соседнюю комнату и сказал: – Она сейчас там, на диване сидит и пряники тульские жует… с чаем. Ну, так ты идешь? Или тебе помочь подняться? – и вновь в его голосе прозвучала неприкрытая угроза.

Макей поднялся не сразу. Сначала он встал на четвереньки. Постоял немного, привыкая, после чего, хватаясь за стену, поднялся.

Уркачи наблюдали за ним с интересом. Точно так смотрит кошка на замученную мышь, соображая, стоит ли с ней играть дальше или пора уже придавить лапой.

А когда Макей поднялся в рост, громила по-щенячьи радостно завопил:

– Гляди-ка ты, встал! Ну, молодец, поднялся. А ты говорил, убил! Не впервой, я знаю, куда бить! – возбужденно размахивал он кастетом. – Надо точно посередине, так оно вернее будет.

* * *

Лицо Кирьяна все более покрывалось бледностью. А когда Макей наконец замолчал, он некоторое время сидел неподвижно, разглядывая наколку на кисти – полукруг солнца с расходящимися лучами, затем устало спросил:

– У тебя все?

– Все, Кирьян, – неуверенно отвечал Макей и, потрогав кровоподтек на лбу, добавил: – Не знаю, как сам уцелел, едва без мозгов не остался.

Получилось неубедительно – подвела улыбка, короткая и одновременно виноватая.

На столе лежал мощный, шестизарядный револьвер, красивая игрушка с удлиненным стволом. Кирьян очень гордился этим приобретением и рассказывал, что это подарок одного знаменитого марвихера. Но лишь немногие могли знать настоящую историю этого оружия – револьвер достался ему в качестве трофея в одной из перестрелок. По большому счету, в стычке не было ничего зазорного, но беда состояла в том, что пальба происходила между своими – жиганами. И, кроме револьвера, Кирьян Курахин получил еще и пару килограммов золотых монет.

Стопарь в чистом виде!

Взгляды всех присутствующих, а здесь собралось несколько жиганов, обратились на револьвер. Красивая вещица, с хромированной рукоятью, на которой была прикреплена небольшая пластинка с короткой английской надписью, чуть ниже вились замысловатые вензеля. Очевидно, пожелания владельцу стрелять без промаха. Если бы оружие умело говорить, то наверняка поведало бы немало занимательных историй. Но самое большее, на что оно было способно, так это на короткие диалоги.

Рука Кирьяна находилась совсем рядышком с револьвером, вот шевельнет сейчас пальцами, и рукоять окажется в руке. Этим фокусом Кирьян владел отменно, Макей знал об этом лучше, чем кто-либо. Тут же лежала колода карт. Будто две судьбы: выбрал одну – и шагай по ней не таясь.

Пальцы Кирьяна коснулась рукояти – выбор сделан! Макей невольно прикрыл глаза.

Кирьян поднялся. Приобнял Макея.

– Ну, что ты… что ты… Ты ни в чем не виноват. Это все я… Я должен был все предусмотреть. Ведь Дарья мое самое слабое звено. И они знали об этом и ударили сразу по нему.

– Она просила обождать внизу, – голос Макея заметно дрогнул. – Я не думал, что все кончится именно так.

Стоящие в дверях жиганы расслабились, заулыбались.

– Уркачи хотят переговоров?.. Договорились, будут им переговоры. А вы-то как считаете? – посмотрел Кирьян в сторону жиганов, взял со стола револьвер и небрежно сунул его в карман.

Теперь на этот жест никто не обратил внимания. Перед ними был прежний пахан, собранный, сконцентрированный, и, судя по его тону, он уже принял решение.

– Потолковать с ними надобно, – веско заметил Степан. – Иначе они нас за людей считать перестанут.

За урками был многовековой уголовный опыт, включавший в себя множество традиций – обогащенных и преумноженных каждым следующим поколением. Чаще всего ремесло передавалось от отца к сыну: если батяня выходил на большую дорогу с кистенем в руках, то и отпрыск вырастал громилой; если отец орудовал фомкой, следовательно, сынок становился домушником, а если папка слыл конокрадом, стало быть, сыну на роду написано красть лошадей. Ничего удивительного не было в том, если в одном селе сплошь вырастали взломщики, а другое слыло непревзойденными майданщиками.

Выкристаллизовавшись за многие поколения, уркачи сумели выработать заповеди, которых необычайно ревностно придерживались. И первая из них гласила – блатной цвета не меняет. А потому жиганы, имевшие политический окрас и частенько называвшие себя анархистами, воспринимались урками особенно брезгливо.

В лагерях между урками и жиганами шла беспощадная война. В яростных драках вырезались целые бараки. На волю прорывались скудные сведения о том, что перевес сил на стороне старой уголовной школы. Этому не стоило удивляться: урки всегда были более сплоченными, в затылок многих из них дышало несколько поколений предков, отбывавших сроки на царской каторге. Каждый из них едва ли не с молоком матери впитал железный тюремный устав, по которому следовало строить отношения. Жиганы, с их политическими лозунгами, на взгляд правильных урок, выглядели так же нелепо и безобразно, как попадья в доме терпимости.

Но одно дело – лагерь, где роль каждого уже предопределена, и совсем другое – воля, где часто все наперекосяк. Здесь жиганы оказались поизворотливее и похитрее. Они уверенно занимали те места, которые совсем недавно принадлежали уркачам. Но самое печальное заключалось в том, что жиганы, сбившись в группы, не только вытесняли урок, но и активно переманивали их в свои ряды.

Порой казалось, что уркачи готовы были пойти на сделку даже с дьяволом, чтобы сокрушить жиганов и их идеологию И порой удача светила им.

– Где стрелку забили? – по-деловому поинтересовался Кирьян, посмотрев на Макея.

– Там же, в «Сан-Ремо».

– Крутиловка может быть, не доверяю я уркам. Отправь туда сначала чиграшей, пускай посмотрят, что к чему. У них глаз верный, подставу сразу увидят.

– Сделаем, – отозвался Макей, приложив к разбитому лбу попавшее под руку полотенце.

– Если все будет в ажуре, тогда заявимся.

* * *

На углу Дмитровского переулка Кирьян велел остановиться. Извозчик, бесшабашный рыжий парень, натянул поводья и торжественно произнес:

– Пожалте, господа.

В гостиницу «Сан-Ремо» Кирьян вошел не сразу. Постоял немного на углу, присматриваясь, а когда Митяй махнул из окна рукой, давая понять, что можно идти, направился к дверям.

У номера стояло трое совсем молодых уркачей. Их можно было бы принять за жиганов, но это были люди другой веры, других законов. И все же это были парни одного с ними времени, одного поколения, в общем, такие же: неравнодушны к женщинам, обожают застолья, любят риск, ходят в те же рестораны, что и жиганы, даже песни поют одинаковые. Вот только вера у них иная – уркаганская.

Жиганы, сопровождавшие Кирьяна, остановились и с интересом принялись рассматривать уркачей. Будь ситуация иной, возможно, сошлись бы грудь на грудь, а сейчас спокойно разглядывают коллег, даже улыбаются, словно отведали водяры из одной бутылки.

– Петя Кроха ждет, – произнес парень лет двадцати пяти и приветливо заулыбался, сверкнув золотой фиксой.

Зуб у парня был здоровый, но слегка подпиленный, и на него, по традициям блатной символики, надевалась золотая коронка. А без нее ты как будто бы и не урка вовсе.

Разговор должен состояться серьезный, лишние уши ни к чему, а потому и уркачи на стреме. Кирьян вошел, в глубине комнаты, развалившись на кожаном диване, сидел Петя Кроха. Конечно, это не светский раут и не встреча двух державных лидеров – все несколько поскромнее, – но город принадлежал им, а потому соперника полагалось уважить.

Петя Кроха поднялся и сутуло застыл в центре комнаты. Задержав руку Кирьяна в своей ладони, старый уркаган несколько секунд разглядывал жигана, а потом одобрительно произнес:

– А ты возмужал.

– А ты поседел, Кроха, и даже как будто в росте стал поменьше.

Кроха неодобрительно крякнул – шутка ему не понравилась, – но отвечал без обиды:

– Поседел, это верно… А ты как думал, жизнь у нас нелегкая, а вот насчет роста ты, Кирьян, слукавил.

– Не без того, – натянуто улыбнулся Кирьян.

Сели на диван почти одновременно, в заметном отдалении друг от друга, как будто между ними пролегла невидимая граница и каждый из них был ее строгим часовым.

– Заматерел ты, – протянул Кроха не то с восхищением, не то с укором. – Всюду о тебе только и разговоров. Куда ни глянь, всюду Кирьян!

Жиган улыбнулся. Он слишком хорошо знал Петю Кроху. Несмотря на солидность и преклонный возраст, тот оставался обыкновенным уркаганом из подворотни, не терпящим даже малейшего соперничества. Такой человек способен без всякого внутреннего содрогания наделать в теле пару лишних дырок.

К тому же он был необыкновенно ревнив к чужой славе. И сейчас, когда маявшегося не у дел старика уркачи выставили для переговоров с Кирьяном, Кроха воспрял, налился прежней неукротимой силой. Чувствовалось, что такого человека не свернешь с пути, – сомнет и не поморщится. Что и говорить – старая школа!

– У меня был хороший наставник, – серьезно ответил Кирьян, – так что пример есть, есть на кого равняться.

– А ты, я вижу, не забыл, – не без гордости произнес Петя Кроха.

– Такое разве позабудешь… А потом, меня учили, что на каждое оскорбление нужно отвечать более сильным ударом.

– Хм… Вот ты о чем. Все верно, спорить не стану, – согласился старик, – а только никогда не нужно забывать, в чьих руках находятся козыри. – Он чуть помолчал – И всегда надо помнить о том, с кем играешь Я ведь тебе и об этом говорил.

Кирьян улыбнулся:

– Я не забыл.

– Ты всегда был способный. Не зря же я тебя подпаханником поставил… Правда, на свою голову, – добавил Кроха безо всякой злобы. – Хочу тебя предупредить, Кирьян, ты играешь краплеными картами.

– Ты тоже, – обронил жиган.

– Хм, возможно. Ты не думал о том, что старость мудрее и против нее бессильны даже копаные стиры?

– Порой мне не хватает твоей мудрости, – уклончиво ответил Курахин.

Сказать это было совсем не зазорно, ведь беседовали наставник и ученик. Оружие на время было отложено в сторону. Сказанное было приятно уркачу, улыбнувшись, он произнес с некоторой грустью:

– Из нас двоих получился бы союз не хуже Антанты!

– Вот и ты о политике заговорил, – улыбнулся в ответ жиган. – Нечасто от уркагана подобные слова можно услышать. Пообщаемся немного, так я тебя в свою веру перекую.

– Не получится, – сердито буркнул старик. – У меня одна вера, я ей вовек не изменю.

Было в старике что-то от язычника. Весь мир изменился, а он не желает меняться, так и молится по-прежнему своим крохотным божкам, вылепленным из глины. Такого обухом не перешибешь.

Кремень!

– Ладно, не будем об этом, – помрачнел Кирьян. – Дарью зачем забрал?

– Вижу, крепко зацепила тебя эта девка. Хороша, спору нет. Только ведь без этого ты бы не захотел со мной встречаться, верно?

– Базара нет.

– А напрасно, – угрюмо проронил Петя Кроха. – Вопросы у нас накопились… разные. Разве ты так не считаешь?

– Хм… Значит, барышню мою ты на ответы хочешь разменять?

– Узнаю своего строптивого пацана, – уважительно протянул старый уркач. – Ты и прежде был не сахар, а теперь к тебе на кобыле не подкатишь. Знаешь, почему я тебя в подпаханники взял?

– Просвети, – невесело хмыкнул Курахин, – почему ж такая честь.

– Гонору в тебе было больше, чем у других!

– А он и сейчас не пропал, – усмехнулся жиган. – Так о чем перетирать-то будем, не томи, – поторопил Кирьян.

– Вижу, что ты человек конкретный, если бы в идейные не подался, из тебя бы большой толк вышел. А сказать я тебе вот что хочу, красиво ты любишь жить: кабаки, бабы, жранина всякая…

– Будто бы ты не любишь, – парировал Кирьян.

– Люблю, – согласился уркаган. – Только я ведь все больше на сальцо домашнее да на самогонку нажимаю.

– А кто же тебе мешает, живи по-другому, – ядовито отозвался жиган.

– У меня вера другая, уркаганская. Не могу я жить иначе. Вот ты все себе на карман кладешь, а я на общак должен скидывать. Посмотри на меня, – распахнул старик полы пиджака. – Кроме этой одежонки, у меня более ничего и нет. А ты даже для того, чтобы в картишки перекинуться, небось фрак надеваешь.

– Вот поэтому мне и не нравится твоя вера, Петро. Что я, монах, что ли? Один раз живем!

– Резонно, жиган, – согласился старый уркач, – только никогда не нужно забывать, что рядом с тобой люди есть и им тоже хочется что-нибудь в глотку залить. Вот ты на Мясницкой начал безобразничать, а эти места испокон веку за урками были.

– Народ там богатый, на всех хватит.

– Может, и хватит… А может, и нет, – негромко сказал Кроха. – Пришел бы к нам, уважил, может быть, мы и выделили бы тебе деляночку. А так без спроса залез в наш огород. Непорядок! Напакостил, легкие деньги захотел урвать. У нас ведь с нэпманами полное понимание было, много мы с них не брали, как раз ровно столько, чтобы самим прокормиться. Жалуются они на тебя! – укорил жигана старый урка. – От твоих набегов одни гадости: нам, уркачам, беспокойство, нэпманам разорение. Кого муровцы тревожат? Нас, уркачей! Обидно. – Петя Кроха сделал небольшую паузу и продолжил так же размеренно: – На Дмитровке шалишь, а ведь это тоже наши места…

– Петро, я вижу, ты забываешься, – я уже не тот котенок, которого треплют за шкирку Я ведь и поцарапать могу, – не выдержав, вспылил жиган. Помолчав, добавил со значением: – Поцарапать до самой крови.

Петя Кроха нахмурился:

– Вот ты старика перебил, голос повышаешь. Так мы с тобой не договоримся, девка-то твоя у нас!

Кирьян невольно коснулся кармана, где у него лежал револьвер. На Петю Кроху он посмотрел так, как будто подыскивал на его лице точку для выстрела.

– Что ты хочешь?

– Мясницкая и Дмитровка улицы наши, как и прежде бывало.

– Хорошо, согласен, – произнес после секундного раздумья Кирьян.

– Это еще не все… Мы тут с уркачами покумекали и вот к чему пришли. Неудобства ты нам причинил, Кирьян. Большие неудобства! – поднял указательный палец старик. – Раньше-то как бывало: проходишь мимо купца, а он как старому знакомому и ветчины отрежет, и колбаски хорошей даст, только, говорит, не безобразничай. Ну, мы и уважали таких, кто к нам понимание имеет. А сейчас что? Ты в лавку зашел, набедокурил, а то и пострелял, а нам уже после этого туда и не заходи.

– Короче! – потерял терпение Кирьян.

– Штраф с тебя, Кирьянушка. Пять миллионов рубликов. – И, улыбнувшись, Кроха добавил: – Для такого оборотистого жигана, как ты, это сущие копейки. Зайдешь в какой-нибудь кабак, приставишь богатой дамочке пистоль к голове, вот она и разденется до исподнего. Я тебя не осуждаю, просто мы по старинке привыкли работать, с фомичом и кастетом. Это такая надежная техника, ни разу не подводила. Осилишь должок-то? – пытливо посмотрел уркач на жигана.

Каждый понимал, что дело не только в деньгах, хотя они тоже важны. Все обстояло значительно сложнее: вместе с отданными деньгами человек расстается и с частью своего авторитета, а следовательно, становится слабее. Каждый из них думал именно об этом. Недоговоренность переросла в затянувшееся молчание.

Уркаган не торопил, он давал возможность жигану взвесить все шансы за и против. Достал из кармана кисет, расшитый золотой нитью, насыпал на бумагу табачку и, свернув ее, склеил слюной. Движения пальцев быстрые, очень проворные, как у настоящего карманника. Кирьян на минуту был заворожен их ловкостью.

Очнувшись, Кирьян спросил:

– А если я не соглашусь?

Петя Кроха не выглядел обескураженным. Его трудно было чем-либо удивить. Пыхнув в потолок ядреным табачком, уркач беспечно ответил:

– Что я тебе могу сказать, Кирьян? Ты человек свободный и не раз доказывал это. Так что неволить я тебя не хочу. Но девке твоей, при таком раскладе, не жить. Извини… Просто жизнь такая хреновая штука. Будь моя воля, так я бы твою бабу на все четыре стороны отпустил.

– Хорошо, я согласен, – процедил Кирьян не без усилия.

– И это еще не все, – предупредил уркач. – Я тут слышал, что жиганы на меня свои ножи точат.

– А разве для тебя это секрет? – помрачнел Кирьян. – Чего ты от меня-то хочешь? Говорил бы с теми, кто тебя приговорил.

Посмотрев в лицо Кирьяна, урка произнес безо всяких интонаций:

– Не надо мне двигать фуфло, Кирьян… Ты меня и приговорил! Хочу тебе сказать вот что… Блатной ты с пониманием, мотать душу я тебе не стану. Ты отцепись от меня и своим скажи, чтоб меня забыли. Без этого наши базлы силы не имеют.

– Мне надо покумекать, – отвечал Кирьян и, похлопав себя по карманам, вытащил папиросы.

– Много думать не дам, – вздохнул Петя Кроха. – Решай сейчас.

– Если что с Дарьей случится… – Кирьян скрипнул зубами. – Наживешь на свою старую задницу большие неприятности.

Петя Кроха широко улыбнулся, показав пожелтевшие от табака зубы.

– С ней пока ничего не случилось. Она невинна, как монашка!

– Если так… Хорошо. Живи себе спокойно.

– По-своему обзовись, как там у вас положено, – потребовал уркаган.

– Жиганское слово даю, что не трону тебя, – выдавил Кирьян и через паузу добавил: – Только новых грехов не наделай. Могу не удержаться от соблазна.

– Хе-хе-хе… Ты слово дал… А что до остального, то это только от господа бога зависит.

– Дарья где?

– Приведут тебе ее, посиди здесь немножечко… Ну, что ты так на меня смотришь! – не выдержал Петя Кроха, повысив голос. – Или не доверяешь? Что я, в кармане ее держу! Глянь на часы… Пятнадцати минут не пройдет, как твоя мара здесь окажется. – И, поднявшись, широкими шагами затопал к двери.

– А ну стоять! – метнулся жиган, ухватив старика за плечо. – Дарья где?!

Петя Кроха обернулся и невозмутимо заговорил:

– Знаешь, что тебя погубит? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Баба! Блатной не должен так свою ляльку любить. Руку отпусти, ты не смотри, что я старик, я еще крепко врезать могу. – Приоткрыв дверь, он окликнул стоящего рядом уркача: – Мураш, скажи, чтобы Дарью привели. – И, поймав его недоуменный взгляд, добавил: – Я здесь подожду, так надо.

– Понял, – широко заулыбался уркач, снова сверкнув золотой фиксой. Он радовался так, будто бы ему принадлежали все ценности мира. – Сейчас будет здесь, – и метнулся по коридору.

Петя Кроха посмотрел на Кирьяна и с сожалением произнес:

– А ведь ты меня хотел убить. Как же твоя жиганская клятва? Она уже для тебя ничего не значит? – Уголки губ уркача приподнялись в едкой усмешке, Кирьян увидел раскрошившийся клык.

– Ты клятву жиганскую не трожь, – сурово предупредил Кирьян. – Это святое.

– Ладно, не ершись, – примирительно произнес уркаган, – раздухарился тут. Ну, прямо чиграш какой-то! Подойди к окну… Чего ты робеешь, – хитро заулыбался Петя Кроха, – в лагере побойчее был Уж не думаешь ли, что я тебя чем-нибудь по затылку приласкаю.

Жиган поднялся и подошел к окну:

– Что там?

– Посмотри туда, – ткнул уркаган пальцем на противоположную сторону улицу. – Узрел?

Но Кирьян уже и сам разглядел Дарью в толпе прохожих. Она шла к гостинице в сопровождении двух молодых людей, взяв их под руки. Со стороны могло показаться, что между ними царила идиллия, и только напряжение на лице Дарьи свидетельствовало об обратном.

– Ну, так я пошел? – беспечно бросил Петя Кроха. – Надеюсь, ты не станешь больше хватать меня за плечо? Все-таки я старик.

– Нет, – буркнул жиган.

– Да, чуть не забыл… Меня интересует вот какая деталь. Пока я буду выходить, меня случайно никто из твоих головорезов не пристукнет? Я, конечно, стар, но все-таки не собираюсь умирать так скоро.

– Я дал тебе слово жигана.

– Ну вот и славно, – усмехнулся уркач и, не прощаясь, вышел.

Первое, что хотел сделать Кирьян, увидев Дарью из окна гостиницы, так это броситься к ней навстречу. Но блатной опыт, крепко пустивший в нем корни, подсказал воздержаться от этого. Жиганы его не поймут, хуже того – осудят.

Ведь очень странно выглядит жиган, потерявший голову от любви.

Вот Дарья приостановилась и о чем-то заговорила со своими сопровождающими. Один из них, который был покрепче, настойчиво подтолкнул барышню вперед. Дарья неожиданно воспротивилась, заспорила, но тут уже второй, сухой и поджарый, потащил ее по направлению к гостинице. Кирьян в гневе скрипнул зубами. Дарья неожиданно вырвалась из рук сопровождающих и что-то резко выкрикнула им. Очевидно, проклятия, на которые она была большой мастерицей. Крепыш, не удержавшись, отвесил девушке ощутимую оплеуху. Дарья как-то сразу сжалась, а худощавый, вцепившись в ее локоть, потащил девушку через улицу.

Из парадного подъезда появился Петя Кроха. Непомерно длинный, нескладный, он словно бы поддерживал на своих плечах небосвод. Поравнявшись с троицей, Петя почтительно кивнул. Что-то тут не так. Почему Дарья так упрямится? Ей же небось все объяснили…

Присмотревшись, Кирьян заметил, что на противоположной стороне улицы, умело рассредоточившись, стоят несколько мужчин. Два человека напротив входа в гостиницу, двое на углу… Ага, дальше еще одна парочка.

Настораживающая арифметика!

Что-то здесь было не так. Кирьян еще не понял, что именно, но в воздухе витала какая-то нешуточная опасность. Один из тех парней, что стояли как раз напротив его окон, будто бы заслоняясь от солнечного света, приложил ладонь к глазам и посмотрел прямо на его окно.

Кирьян задернул штору и отпрянул. Не мешкая ни секунды, он выскочил в коридор. У двери о чем-то разговаривали Степан с Макеем.

– Где здесь запасной выход?! – крикнул Кирьян.

Степан махнул рукой в дальний конец коридора и удивленно проговорил:

– Вон там! Что случилось?

– Шухер! Уходим! Мусора на хвосте. – Кирьян, не оглядываясь, побежал по коридору.

Следом, дружно стуча каблуками, заторопились кореша. Кирьян попытался выудить револьвер из кармана, но, как это случается в самый ответственный момент, оружие не поддавалось, цепляясь за подкладку. Вот и лестница с ажурными ступенями – пролеты узкие, со встречным не разминуться. Позади, громыхая по чугунным ступеням, торопились подельники.

Кирьян едва не упал, зацепившись штаниной о торчащий штырь, а ниже, на первом этаже, уже зловеще растянулась упругая пружина и глухо хлопнула входная дверь. И тут же под чьим-то тяжелым и нервным шагом тревожно завибрировала чугунная лестница.

Незнакомца Кирьян увидел на площадке между первым и вторым этажом. Мужчина, прислонившись к стене, простреливал взглядом темный лестничный пролет. Тусклая лампа, горевшая под самым потолком, отбрасывала на его лицо кривую тень, отчего оно выглядело необычайно суровым. В правой руке у мужчины был предмет, очень похожий на кольт с удлиненным стволом. Странно, что он не направил его в грудь спускавшимся жиганам. Ведь у незнакомца имелось несколько лишних секунд для выстрела – несколько пуль опрокинули бы Кирьяна на лестницу А дальше нелепо открыв рот, он мелко засучит ногами. Такое зрелище Кирьян и сам наблюдал не однажды. Страшно было подумать о том, что нечто похожее может случиться с ним в любую секунду.

Курахин понимал, что им не разминуться. Не потому, что был невероятно грузен и занимал все свободное пространство, а оттого, что так сложилась судьба. На какое-то мгновение их глаза встретились. Во взгляде незнакомца царило абсолютное безразличие. Курахин невольно удивился – неужели тот готов к смерти? Подняв руку с револьвером, Кирьян направил ствол в лицо незнакомца. Хотелось увидеть заплескавшийся в его глазах страх, но вместо этого он увидел какую-то наивность и удивление. Не в силах остановиться, Кирьян нажал на спусковой крючок. Пуля отбросила грузное тело на чугунные ступени, Кирьян, перепрыгнув через убитого, побежал дальше.

За спиной громко хлопнула дверь. Это выскочили Макей со Степаном.

– Сюда! Сюда, Кирьян! – заорал Макей.

Кирьян повернулся на голос, сбив с ног молодого парня, вставшего на его пути. Упав, тот даже не пытался подняться, а молча, с ошарашенными глазами наблюдал за тем, как жиган размахивал револьвером.

– Сюда-а!

Под аркой ворот их дожидалась пролетка. В извозчике Кирьян сразу же узнал рыжего парня, который привез его к гостинице. От прежней сонливости у того не осталось ни следа. Он энергично махал рукой, подзывая жиганов. Бабахнул выстрел, и в опасной близости просвистела пуля. Кирьян увидел, как со двора, отрезая ему пути к отступлению, бегут два человека в кожаных тужурках. На мгновение обернувшись, почти не целясь, Кирьян пальнул в них. Один, сбившись с размеренного шага, споткнулся. «Кажись, попал!» – злорадно подумал жиган, успев отметить, что второй бросился к упавшему товарищу.

Эти двое уже были не страшны. Крепко вцепившись в поручни пролетки, Кирьян рухнулся рядом с Макеем. Извозчик крепко пригрел задремавшую лошадку кнутом. – Пошла, каурая! – заорал извозчик, согревая лошадку новыми ударами.

Едва не опрокидываясь, пролетка вывернула на Кузнецкий Мост.

Кирьян обернулся лишь однажды. Теперь-то одновременно ожили все фигуры, стоявшие по углам, на улице гремели выстрелы. Три пули просвистели на расстоянии вытянутой руки, четвертая прошла в опасной близости от Кирьяна. Сворачивая за угол здания, Курахин увидел, как двое мужчин волокут в гостиницу сопротивляющуюся Дарью. Он дважды выстрелил, но не попал. А в следующую секунду пролетка загромыхала по переулку. Выстрелы уже звучали глуше.

– Гони! – орал Макей. – У них автомобили есть.

– Понял, господа! – радостно отозвался извозчик, словно обрадованный возможной погоней.

– Разворачивайся! – заорал Кирьян.

Извозчик, не слыша его окрика, продолжал погонять лошадь.

– Давай, Шайтан! – орал извозчик.

– Разворачивайся! – заорал Кирьян и приставил ствол к рыжему затылку.

– Как скажешь, Кирьян, – послушно сказал извозчик и стал поворачивать.

Кирьян даже не удивился, что извозчик знает его имя. И стоял он у входа совсем не случайно – Макей со Степаном подстраховались. Молодцы, кое-чему и они научились.

Пролетка вновь выехала на Большую Дмитровку.

– Только бы колесо не отлетело, – обернувшись, крикнул рыжий.

Кирьян отметил, что его глаза блестят нешуточным азартом.

У входа в гостиницу суетились люди. Много! Сколько их здесь? Десять? Пятнадцать?

– Дарья! – орал Кирьян. – Дарья!

Пролетка летела прямиком на толпившихся у входа. Несколько секунд милиционеры с каким-то холодным любопытством наблюдали за ее приближением и, наконец, узнав Кирьяна, запоздало разомкнулись в цепь.

– Дарья! Где ты! – привстав, кричал Кирьян Пальнул по разбегающимся людям, не попал и, потеряв к ним интерес, заорал вновь, срывая голос: – Дарья!!

Вход в гостиницу был открыт, оттуда раздались револьверные выстрелы.

– Угробят ведь! – прокричал сидящий рядом Макей. – Сядь!

– Дарья!!

Откуда-то из-за угла выскочил кругленький мужичонка и, весело перебирая ногами, покатился прямо под пролетку. Лошадь протестующе всхрапнула, с перепугу шарахнулась в сторону и, едва не перевернув пролетку, промчалась мимо гостиницы.

– Убью, гады! – орал Кирьян и дважды выстрелил в красноармейца, целившегося в него из винтовки.

Опередил – пуля угодила бойцу в лоб. Винтовка глухо стукнулась деревянным прикладом о мостовую и с металлическим звоном плашмя упала на брусчатку. Красноармеец, отлетев шага на два, раскинул руки в стороны и мелко засучил ногами.

– Дарья! – снова попытался крикнуть Кирьян. Но не услышал своего голоса – лишь слабый сип. – Придержи коня!

– Не могу! – орал рыжий. – Не слушается!

Лошадь, обезумев от выстрелов, пронзительно заржала и помчалась в сторону Столешникова переулка. А там их не достать!

Позади запоздало забухали выстрелы и умолкли, едва пролетка завернула за угол.

– Не прощу, гады, – прошипел Кирьян и надолго замолчал, уткнувшись взглядом в рыжий затылок извозчика.

Глава 14 Идем на «шальную»!

Раздался легкий и неуверенный стук в дверь, тотчас в проеме возникла чубатая голова Кравчука.

– Разрешите? – спросил он как-то виновато.

– Входи, – кивнул Сарычев и поставил стакан с чаем на блюдечко.

Игнат Сарычев имел привычку хлебать чай исключительно из блюдечка. Подобная прихоть доставляла ему немало хлопот, но отказываться от нее Сарычев не спешил, и даже во время службы на боевом корабле, несмотря на качку, пил чай именно из глубокого блюдечка.

В МУРе чай пили по-иному, вприкуску с колотым сахаром – такая уж сложилась традиция. Поэтому Сарычев со своими замашками многим сотрудникам казался едва ли не замоскворецким купцом на отдыхе. Надо бы отучаться от этого, хлебать чай как все – торопливыми глотками, обжигая нёбо, при этом громко материться, ругая всех и вся. Но не получалось, пил чай молчком. А потому его чаепитие больше напоминало священнодействие.

– Кирьян ушел! – виновато произнес Кравчук. Сарычев налил в блюдечко чаю, поднес его к губам и аккуратно подул. – Заставы все перекрыты, он где-то в городе.

Рука Игната неожиданно дернулась, и густой темный напиток пролился на пальцы. Он чертыхнулся и поставил блюдечко на стол.

– Где вы его потеряли?

– У гостиницы его поджидала пролетка. Ну, стрельба началась, когда он вышел. Он в суматохе вскочил в пролетку, пострелял малость, потом свернул в Столешников переулок, и поминай как звали. В этом районе очень много проходных дворов. Вот извозчик и ушел одним из них. Мы пробовали догнать их на машине. Но по дороге лопнуло колесо, – последняя фраза была произнесена и вовсе безрадостно.

– Да ты садись к столу-то, – доброжелательно предложил Сарычев, глотнув чая, – а то мнешься у порога, как курсистка в борделе. Свои все-таки!

Кравчук улыбнулся. Он начинал привыкать к новому начальству. Солоноват слегка. Но на то он и моряк!

– Чай будешь?

– Можно…

– Наливай себе сам, – кивнул в сторону чайника Игнат. – Вот кружка… здесь сахар.

– Я вприкуску, – сообщил Кравчук.

– Вот щипцы, откуси, сколько надо, – показал Игнат на головку сахара.

Налив чаю, Кравчук громко хрупнул сахар. Посмотрев на заместителя, Сарычев подумал о том, что такими зубами можно безбоязненно перекусывать и железо.

– Ну, так что там дальше? – спросил Сарычев.

– Ищем, товарищ Сарычев. Устроили шмон по всем малинам, арестовали с десяток жиганов, из банды Кирьяна, троих уркачей, похватали кучу всякого сброда без разбора, но никто ничего не знает.

– Усильте наблюдение за Хитровкой и Сухаревкой, он может появиться там в любой момент.

– Так и сделали. Около рынков дежурят наши люди, у вокзалов если что прояснится, они тут же дадут нам знать.

Неожиданно Игнат улыбнулся:

– А Кондрашов-то молодец, как под молодого уркача вырядился. Даже зуб себе золотой встроил. Я у него спрашиваю: «Где ты фиксу золотую раздобыл?» А он мне говорит: «Так это же фольга от конфет. Если не приглядываться и не особенно улыбаться, то сойдет».

На лице Кравчука отразилось нечто напоминающее улыбку. Получилось у него это как-то уныло.

– Способный парень, – отозвался он сдержанно.

Сарычев отхлебнул чай из блюдечка, сладко причмокнув.

В общем-то, чай уже остыл, можно было бы и закончить чаепитие, но ритуал уже сложился, а потому что-либо менять было бы грешно.

– Что выяснилось по делу убийства сторожа из гаражей Моссовета?

– Тут наблюдается такая интересная особенность. – Кравчук отставил в сторону чашку. – Покойный не первый год работал там сторожем и никогда не пускал ночью в гараж посторонних. А тут – ворота настежь. Следовательно, приходил кто-то из своих… Преступники угнали легковой автомобиль…

– Ты подозреваешь, что в этом деле замешан кто-то из гаража? – негромко перебил Сарычев.

Кравчук пожал плечами:

– Вместе с машиной пропал и шофер, некто Евстигней Криволапов. Вероятно, сторож открыл ворота именно ему… Я тут немного поспрашивал о нем. Личность тоже довольно темная. К Криволапову в гараж и на квартиру постоянно приходили какие-то темные личности, велись подозрительные разговоры. Машину в гараж он всегда загонял позже всех. Не исключено, что Криволапов оказывал налетчикам услуги по перевозке награбленного. Во всяком случае, он исчез бесследно. Труп его тоже нигде не обнаружен.

– Хорошо. – Сарычев поставил стакан на блюдечко. Игнат не однажды убеждался, что Федор Кравчук был неплохим сыщиком Единственный его недостаток так это то, что он чувствовал себя незаслуженно обиженным и явно претендовал на большее. Сильная черта его характера состояла в умении тщательно скрывать свои амбиции. Сарычев понимал, что подобное состояние тоже не может продолжаться бесконечно долго и когда-нибудь Кравчук взорвется… – Вижу, что поработали. Сейчас нельзя расслабляться…

– Ни в коем случае, товарищ Сарычев. – Игнат сделал вид, что не заметил бестактности подчиненного. Редкий случай, когда Кравчук перебивал начальника. – Зверь сейчас ранен и будет особенно агрессивен…

– Ранен, говоришь. – Игнат Сарычев помолчал. – Ты знаешь, как меня называли на флоте?

– Нет, – уверенно соврал Кравчук.

– Поморником. Потом так же стали называть и в питерской Чека, я не обижался: что есть, то есть. Знаешь, чем интересна эта птица?

– Даже не догадываюсь, – честно признался Федор Кравчук. Порой Сарычев любил говорить загадками.

– За свою морскую жизнь мне много где удалось побывать. Однажды мы встали на рейд у Земли Франца Иосифа. Наш капитан, царство ему небесное, любил всякую экзотику. Морячки утопили его в семнадцатом. Не выдержали, погорячились. А жаль, моряк он был в пятом поколении, от бога, такие, как он, раз в столетие рождаются. Ладно, не о том сейчас речь… Ну, так вот, земли-то там мало, льды сплошь. А что есть, так это одни голые скалы, и на них птицы. Много птиц! Такой гомон стоит, что ничего, кроме него, и не слышно. И выживают в этих условиях только те птицы, что хорошо летают и отлично охотятся. Так вот на этих скалах и селится такая птица, как поморник. Настоящий разбойник! Как его рыбаки называют – Фомка-разбойник. Но чтобы удачно охотиться на остальную летающую братию, необходимо летать лучше и быстрее, чем они. И что делает поморник? Он сбивает бакланов в воздухе, и когда те падают в море, то добивает их в воде клювом. Я Кирьяна сбил в полете, сейчас он в свободном падении, но когда он упадет, то я его непременно доклюю.

– Очень образно, товарищ Сарычев, – улыбнулся Кравчук.

– Не буду спорить, – подхватил его улыбку Игнат.

– В этом деле есть еще один неприятный момент.

– Какой? – насторожился Игнат.

– В суматохе пропала подруга Кирьяна… Дарья. Мы искали ее, но пока обнаружить не удалось.

– Ищите, ищите… – задумчиво кивнул Сарычев, налив в стакан кипятку.

Аудиенция была закончена.

* * *

– Кирьян, ты бы не порол горячку, это тебе не пенька кинуть, здесь обмусолить все нужно, – сдержанно предостерег Степан, нахмурившись.

– Я уже все решил. Дарью я им не прощу, они меня попомнят, – твердо проговорил Кирьян. – Кто со мной, жиганы? Надо показать большевикам, кто в городе хозяин.

Мадам Трегубова, сразу после осечки с Хрящом, уехала из Москвы к младшей сестре во Владимир. Грозу следовало переждать – уголовный розыск с появлением нового начальства активизировался, и едва ли не ежедневно легавые накрывали в разных концах города воровские майданы. Однако скоро Елизавета поняла, что убогий покой не для нее, и вернулась в Москву.

Сейчас, осознавая немалую собственную вину перед жиганами, она старательно прислуживала Курахину, без конца подкладывая ему всяческие разносолы.

Ее мучили дурные предчувствия, но она отгоняла их прочь, хотя понимала, что прежних отношений с блатными ей не воскресить. А два дня назад, у своей тайной квартиры, где она хранила большую часть накопленных ею ценностей, ей показалось, что она увидела Сявку – глаза и уши Кирьяна. Майданщица хотела рассмотреть его поближе, чтобы развеять неприятные подозрения, но малец тут же растворился.

– Верно, верно, Кирьян, – поддержала пахана малинщица. – Совсем житья от мусоров не стало.

Жиган даже не взглянул на Елизавету. Но угощение ее отведал и оценил, зажмурившись от удовольствия, – сладко она потчует.

– Если мы их не сделаем сегодня, то завтра они сделают всех нас, – убежденно произнес Кирьян.

– Так-то оно так, – поспешно согласился Степан. – Как говорят уркачи, сегодня ты, а завтра я. Только ведь я о чем речь-то веду… Надо бы переждать. Уж слишком шухер большой в городе поднялся.

– Елизавета, ты бы нам водочки принесла похолоднее, – по-хозяйски распорядился Кирьян. И когда мадам Трегубова удалилась, он спросил у Степана: – Наша мадам-то теперь дважды вдова. После покойного Кости Фомича ни с кем не сошлась?

Степан лишь едко улыбнулся:

– Елизавета Михайловна в одиночестве прозябать не любит. Уже трех кавалеров за это время поменяла. Станок-то у нее ладный, да и при деньгах бабенка, так что охотников на нее всегда предостаточно. Сейчас ее один шкет пихает потихонечку. На молодежь нашу старушенцию потянуло.

В эту минуту, торжественно сжимая в руках бутыль водки, вошла Елизавета Михайловна.

– Вот она, наша красавица! – проговорил Кирьян, шутливо хлопнув женщину ниже талии.

– Перестань… – не очень решительно произнесла Трегубова, вяло отмахнувшись.

– Эх, такой товар пропадает! – живо поддакнул Степан, азартно блеснув глазами.

– И не говори, ей бы мужичка порядочного, – подхватил Макей, – а то она так и помрет непорочной!

Жиганы расхохотались.

– Да хватит вам, бесстыжие, все бы вам зубоскалить! Кто на такую старушку, как я, может позариться?

– А хочешь, девица ты наша, я тебя вот с таким мужичком познакомлю! – не унимался Степан, подняв кверху большой палец. – Причиндалы у него до самых колен, так что пользовать он тебя через ящик будет.

За столом вновь дружно рассмеялись. Молчал лишь Кирьян, он едко скривился и залил ухмылку стопкой холодной водки.

– Ладно, хватит пустого базара! – жестко отрубил он. – В общем, так, едем! Машина на ходу? – посмотрел Курахин на Евстигнея, который чувствовал себя среди жиганов не в своей тарелке.

– На полном, – слегка расслабился шофер. – Бензина тоже хватает, полный бак!

– Тогда чего сидим? – хлопнул Кирьян по столу. – Поехали!

Летняя ночь встретила их прохладой. Воздух был прозрачен и свеж. Кроны деревьев слегка раскачивал ветер. Так бывает перед сильной грозой. Природа замирает, будто отдыхает перед нешуточной схваткой.

– Гроза скоро грянет, – заметил Евстигней, направляясь к машине.

– Ничего, – подбодрил его Кирьян, – надолго мы не задержимся. У меня для них сюрприз приготовлен. Видал? – вытащил он из кармана милицейский свисток.

– Кирьян, да ты у нас теперь за легавого сойдешь, – расхохотался Макей.

– Еще бы! А если я в него еще свистеть начну! – И он сильно дунул в свисток.

Примолкшую округу потревожила длинная и громкая милицейская трель.

Жиганы весело расхохотались.

– Кирьян, у тебя получается за легавого. Так, может, тебе работу поменять? – спросил, давясь смехом, Макей.

– Жиганов будешь ловить! – подхватил Степан.

И вновь раздался дружный громкий хохот.

– Ну, вы точно легавых накликаете, – усмехнулся Евстигней, повернув ключ зажигания. Машина чихнула разок, будто бы простудившись на ветру, и завелась. – Куда едем, Кирьян?

– Идем на «шальную»! Гони на Остожье! – плюхнулся жиган в кресло. – Да поживей.

Домчались быстро. На углу Хилкова переулка стояла милицейская будка. Вокруг ни души. Наверняка постовой спрятался в ней от непогоды и перелистывал свежий номер «Вечерних известий Московского Совета», в котором было напечатано последнее постановление МЧК.

В прошедшую субботу было расстреляно двенадцать бандитов.

– Щас мы его потревожим! – зло прошептал Кирьян и, достав из кармана свисток, громко засвистел.

По переулку прокатилась длинная переливчатая трель. Ощутимо ударившись макушкой о притолоку, на улицу выскочил перепуганный милиционер. Роста аршинного, зато по облику сущий мальчик. На щеках белесый пушок. Похоже, его кожа еще не ведала бритвы.

– Вы посмотрите, какой кочет выпрыгнул! – радостно оскалился Кирьян.

– Пенек что надо, – согласился Макей.

– Чего вам надо? – Голос у юноши оказался высоким и строгим, видно, от страха.

– А вот чего! – Кирьян поднял руку и выстрелил ему в голову. Парня швырнуло на будку. Раздался треск. Неуклюже завалившись на бок, милиционер поджал ноги и застыл.

– Уходим! – крикнул Кирьян.

– Куда теперь?

– Гони к Крымскому мосту.

– Понял. У моста автомобиль остановился у точно такой же будки. Через окошко было видно, что над столом согнувшись сидел милиционер. Такой же молодой, правда, у этого пробивались усы, совсем реденькие.

Кирьян засвистел. Заскрежетала пружина отворяемой двери, и на пороге появился милиционер.

– Второй, – произнес Кирьян и нажал на курок.

– Куда теперь?

– На Пречистенку гони, – приказал Кирьян, подгоняемый азартом. – Там две милицейские будки. Сейчас мы их, как крыс, всех повыведем.

Со скрежетом переключилась в темноте первая передача. Звук этот был похож на звук передергиваемого затвора. Обдав убитого густым выхлопом, машина рванулась дальше.

* * *

Дзержинский никогда не повышал голоса. Он говорил спокойно, вдумчиво, тщательно подбирая каждое слово, но у собеседника создавалось ощущение, что он стоит под ледяным душем. Было бы намного проще, если бы председатель ВЧК грохнул кулаком по столу, пустил бы по матушке, а то в порыве чувств рванул бы на себе гимнастерку. Но он вел себя так, будто ровным счетом ничего не произошло, только интонации, глуховатые и вибрирующие, вмиг наэлектризовали атмосферу.

– Признаюсь, я очень рассчитывал на вашу помощь. В Петрограде, товарищ Сарычев, вы показали себя с лучшей стороны. Но здесь, прямо скажу, ваши действия пробуксовывают. Только за одну ночь жиганами было убито девятнадцать милиционеров! Теперь остальные сотрудники боятся выходить по одному на дежурство.

Вроде и не было в Дзержинском ничего особенного. Узкое лицо с острой бородкой, неширок в плечах, чем-то он напоминал земского врача. Но стоило ему остановить взгляд на собеседнике, как тот сразу чувствовал силу его взгляда, глаза Дзержинского будто бы выворачивали душу наизнанку. Председатель ВЧК смотрел прямым немигающим взором, казалось, он способен был разгадать самую потаенную мысль собеседника. Будь Дзержинский другим, и разговор сложился бы совсем иначе. Заговорили бы матюками, как обыкновенные мужики, не обремененные многими комплексами, отправили бы друг друга по матушке. Глядишь, и на душе бы полегчало. Но белая кость выпирала из Феликса Эдмундовича острыми углами даже через туго застегнутую гимнастерку. А потому приходится слушать его размеренный монолог и гасить собственные нешуточные эмоции, которые грозились прорваться в Игнате клокочущим гейзером.

Приходилось изображать из себя невинную курсистку и молчаливо пялиться на носки собственных сапог.

– Мы делаем все возможное, товарищ Дзержинский. Конечно, не все получается… Но за это время было поймано и передано революционному суду три десятка жиганов и уркачей. В концентрационные лагеря на перевоспитание отправлено несколько сотен карманников, домушников и воров всех мастей. Накрыли около пятнадцати блатхат, – неторопливо перечислял Игнат Сарычев. – А позавчера изловили Ерофея Егорника. На счету этого душегуба почти тридцать человек.

К своему стыду, Игнат Сарычев вдруг осознал, что в голосе его слышатся нотки обиды. Не оценили!

Дзержинский выслушал его в полнейшем молчании, продолжая сверлить лоб Игната проницательным взглядом, и, когда тот умолк, устало заговорил:

– Поймите меня, товарищ Сарычев, я совсем не умаляю ваших достижений. Вы человек во всех отношениях достойный. Безусловно, у вас имеются заслуги, и немалые! Но нынешние условия требуют еще большей активизации. Вы кем были в Гражданскую?

– Комиссаром, – слегка растерялся Игнат от неожиданной смены темы.

– Так вот, считайте, что все эти жиганы, уркачи, карманники – ваши идейные враги! И церемониться с ними не следует, обращаться с этой публикой нужно по законам военного времени. Этого требует от нас партия, на этом настаивает и товарищ Ленин! – В бесстрастном голосе Дзержинского прорезалось теплая нотка.

– Я согласен, Феликс Эдмундович, – твердо произнес Сарычев. – Большинство жиганов ведь считают себя политическими борцами, так сказать, «анархистами». Урки окрестили их «идейными».

– Все эти отщепенцы прячутся под личиной анархистов… Вы можете представить себе, чтобы Бакунин на пару с Кропоткиным грабили винные склады? – И вновь этот пристальный, изучающий взгляд. Сарычев преодолел наваждение и скупо, чуть смущенно, улыбнулся. Дзержинский продолжал с едва заметным жаром: – Вот и я не представляю! А это ведь только цветочки, как вы знаете! Так называемые «анархисты» грабят на улицах людей и говорят, что содержимое их кошельков пойдет на нужды мировой революции! Это же цинизм, компрометация нашей власти! – Впервые Дзержинский позволил себе пренебрежительный жест. – Если мы объявим всем этим «идейным» настоящий террор и начнем ставить их к стенке, так, уверяю вас, преступность в Москве сразу сократится…

– Ясно, товарищ Дзержинский!

– Вот и договорились. Жестче действуйте, товарищ Сарычев! Жестче! Не забывайте, что война для нас еще не закончилась, она просто приняла несколько иные формы. Мы должны быть к этому готовы.

Дзержинский поднялся из-за письменного стола, давая понять, что разговор завершен. Сарычев мгновенно последовал его примеру. Приподнявшись, несильно одернул гимнастерку. Народный комиссар сделал ленивый шаг в центр кабинета. Ясно, пора уходить, и Сарычев, возможно, чуть торопливее, чем следовало бы, шагнул к двери.

– Игнат Трофимович…

Голос Дзержинского заставил Сарычева насторожиться.

– Так, значит, вы говорите, между жиганами и урками идет война? – вернулся Дзержинский к их давнему разговору.

Ход мыслей председателя ВЧК мог сбить с толку кого угодно.

– Да, товарищ Дзержинский. Между ними непримиримая вражда. Борются, так сказать, за лидерство в уголовном мире.

– И кто же выигрывает?

Вопрос был не праздный.

– Я тут специально интересовался этой проблемой. В лагерях победа за урками, оно и понятно, все-таки за ними вековые уголовные традиции. А вот на воле инициативу перехватывают жиганы.

– И почему же такой расклад?

– Трудно сказать, – пожал плечами Игнат. – Жиганы – очень неоднородное племя. В их банде можно встретить кого угодно. Вот, например, три дня назад мы арестовали одну многочисленную шайку жиганов, так половина ее членов – дворяне, а заправлял ими царский полковник.

– Да, очень странные сюрпризы подбрасывает порой время, – сдержанно согласился Дзержинский. – А я ведь тоже из дворян.

Игнат Сарычев слегка смутился:

– А вы наш дворянин, красный, Феликс Эдмундович!

Председатель ВЧК негромко рассмеялся. Редкий случай.

– Красный, но с голубой кровью… А вы, Игнат Трофимович, остряк! Ну да ладно, хватит об этом Вот поэтому жиганы и выигрывают, что они приспособились к нынешним условиям. Потом, они просто образованнее, изворотливее, гибче, а большинство урок и вовсе неграмотные. Мы же должны быть умнее и жиганов, и уркачей, вместе взятых. Надо с выгодой использовать их взаимный антагонизм. По возможности стравливать их между собой. Пусть они уничтожат друг друга. Тем самым они только помогут нам. Подбрасывайте всяческий компромат на главарей их рядовым членам банд, расшатывайте их авторитет изнутри. Делайте все возможное, чтобы вывести всех жиганов под корень. Вам понятна задача, Игнат Трофимович?

– Предельно! – отчеканил Сарычев. – В общем, мы так и делаем. Засылаем в банды жиганов и уркачей своих людей. В этом плане у нас имеются сдвиги: несколько дней назад налетчики одной из банд пристрелили своего главаря Захара Большого во время дележа награбленного. Он постоянно утаивал от них большую часть драгоценностей. Мы охотились за ним не один месяц, и все безуспешно. И вот таков его конец. Наша работа проходила бы более успешно, если бы у них были общие места встреч: рестораны, блатхаты, майданы. Но уркачи с жиганами пересекаются нечасто, только в силу особой необходимости. У каждой группы имеются какие-то свои излюбленные места.

– А что вы можете мне рассказать о побоище в ресторане «Париж»?

Игнат Сарычев едва заметно улыбнулся. Дзержинский опять попал в точку. Материал он знал досконально. Дело в том, что ресторан «Париж» был едва ли не единственным местом в городе, где могли встретиться жиганы и уркачи На этой территории они придерживались строгого нейтралитета. Место стоило того: кроме отличной кухни, здесь можно было послушать цыган, а если понравилась дама, то для ближайшего с ней знакомства предоставлялись роскошные номера. Но два дня назад в банкетном зале произошла серьезная резня между блатными. В драке было убито четыре человека. Кроме того, был разграблен буфет. Заведение понесло значительные убытки.

Правда, финансовый вопрос был практически решен уже на следующий день. Уркачи и жиганы, не сговариваясь, принесли хозяину ресторана деньги на ремонт. Так что в конце концов он внакладе не остался. Только вот убитых уже не воскресить.

Здесь тоже ничего не попишешь, путь их был предопределен.

– Имела место поножовщина между урками и жиганами, – ответил Игнат Сарычев. – В драке убито четыре человека.

– А вот и неверно, Игнат Трофимович, – мягко укорил Дзержинский. – Было убито пять человек. Пятый, жиган, умер в больнице.

– Я этого не знал, Феликс Эдмундович, – несколько растерянно сказал Сарычев.

– А надо бы знать, – интонации прозвучали жестче обыкновенного. – В этом заключается ваша работа. Или, может, я не прав?

Сарычев проглотил горький ком:

– Именно так, Феликс Эдмундович.

– Тогда идите работать.

* * *

Кирьян посмотрел на часы – ровно полночь. Улицы обезлюдели. Оно и понятно, время-то неспокойное, выйдешь в неурочный час – без головы останешься. А потому редкие прохожие старались держаться друг от друга подальше и при сближении торопились перейти на другую сторону, а то и вовсе сворачивали за угол. «Не могут навести порядок большевики. Того и гляди, самого продырявят», – невесело хмыкнул жиган.

Спрятавшись за толстый ствол клена, он стоял на углу Сухаревского переулка. Человек, которого он ожидал, должен был выйти из соседнего переулка и пройти метров двадцать под уличными фонарями. Абсолютно не защищенный, он будет представлять собой идеальную мишень.

– Вот ты и попался! – услышал Кирьян за спиной.

– Тьфу ты! – сплюнул жиган. – Ведь на пулю же нарывался. Я ведь мог и пальнуть! Я в последнее время очень нервный стал. Довели!

Человек в кожаной куртке усмехнулся:

– Мог бы не говорить. Кому знать, как не мне. Ты сильно погорячился со своей стрельбой по постовым…

– Я по-другому не умею! – оборвал его Кирьян.

– Ты послушай… Ведь после твоих похождений вся уголовка и Чека на ушах стоят. Тебя ищут по всей…

– Ты меня вызвал для того, чтобы мозги мне втирать? – нахмурился Курахин. – Дело говори!

– Хм… А ты нетерпелив. Ладно, я узнал о том, что все твои малины засвечены. Не представляю, от кого, но они знают, что ты любишь посидеть в пивной в Карманицком переулке. Там засада. Будь осторожен. И вообще, я советую тебе присмотреться к своему ближайшему окружению.

– Разберусь, – хмуро пообещал Кирьян. – Я вот что у тебя хочу спросить.

– Спрашивай, – качнул головой человек в кожаной куртке.

– Я же не раз был у тебя в руках… Ты бы мог на мне карьеру сделать. Повышение бы получил, а сам вдруг помогать начал. С чего бы это?

– У меня на это есть свои причины.

– Ну да ладно, чего там, в душу лезть!.. Только не советую меня за фраера держать. Дорого обойдется! А то я ваших знаю. Сколько их перестрелял…

Человек в кожаной куртке невесело усмехнулся:

– Ошибаешься! Ты не в моих стрелял, а в чужих. Мои-то все уже давно по заграницам разбежались. А ведь ты мне не доверяешь, – в его голосе прозвучал откровенный укор.

– Верно, не доверяю. Да и ты мне тоже не очень-то веришь.

– Есть такое дело. Вот сейчас пойду и буду думать, а не пальнешь ли ты мне в затылок, – откровенно признался собеседник Кирьяна.

Кирьян усмехнулся:

– Не дрейфь! Не пальну.

– Тогда до встречи.

Кивнув на прощание, человек в кожаной куртке, повернувшись, направился к освещенному перекрестку, подставляя собеседнику незащищенную спину.

Рука Кирьяна невольно сползла к карману, в котором прятался наган С минуту он боролся с искушением, а потом скрестил руки на груди. Когда его собеседник скрылся в ближайшем переулке, он коротко свистнул, к нему тут же подбежал худенький беспризорник:

– Вот что, Сявка, ты этого фраера запомнил?

– А то! – важно протянул шкет.

– Не спускай с него глаз. Я должен знать, с кем он общается, куда ходит.

– Понял! – живо отреагировал беспризорник.

– А теперь живо за ним!

Шкет коротко кивнул и, размахивая полами длинного пиджака, бегом устремился в переулок.

Кирьян осмотрелся. Свежело. Холод заползал под одежду. Подняв ворот, Кирьян затопал вдоль Большого Сухаревского.

Глава 15 Мое почтение господину налетчику

В пивном баре, что находился в Карманицком переулке, было дымно. Смолили все. Даже немногие женщины, оказавшиеся в заведении, лихо закусив папироски, пускали дым к потолку. Дым был настолько густым, что сидящих невозможно было рассмотреть на расстоянии трех метров.

Поначалу казалось, что выжить в этом табачном аду могут только черти, но нет, здесь раздавалась человеческая речь, где-то в дальнем углу за табачной завесой слышался веселый матерок, а из противоположного конца зала доносился грубоватый женский смех.

Здесь жили люди.

И даже как-то веселились по-своему. А их легкие адаптировались настолько, что способны были выделить из этого чада частичку кислорода.

Игнат Сарычев с Петей Крохой сидели недалеко от выхода. За соседним столиком разместились две молодые женщины и белобрысый парень лет тридцати. Женщины громко разговаривали, смеялись и вели себя так, как если бы они были единственными в этом огромном заведении. На них невольно обращали внимание, но, несмотря на голые плечи и облегающие платья, к женщинам никто не приставал. Создавалось такое впечатление, что их остерегались. Вели они себя на редкость раскованно.

– Кто такие? – спросил Игнат, оценивая ближайшую из них.

Баба видная. Грудь еще не рожавшей женщины, пухлая, высокая, редкий мужчина, оставшись с такой красавицей наедине, откажет себе в удовольствии потискать ее.

– А-а, – удовлетворенно протянул Петя Кроха, – и ты обратил внимание. Знатные барышни, не правда ли? Это подруги Макея и Степана. Вон как жиганы на них посматривают, только облизываются, а подойти не смеют. Знают, что им тут же голову оторвут. – И, внимательно присмотревшись к Игнату, продолжил: – Даже и не думай… Брось! Наверняка здесь кто-то из их сопровождения сидит. Они в одиночестве в таких заведениях не появляются. А жиганы – народ суровый, не все шутки понять способны. Воткнут заточку в пузо, и дело с концом.

– А кто этот белобрысый с ними?

– Да шкет один… «Шестерка» Степана.

– Хорошо, забудем, – согласился Игнат, не заметив того, что в его голосе неожиданно прорезалась грусть. Петя Кроха вида не подал, уткнулся в пивную кружку. – Ты про Дарью никому не говорил? Ты не подумай чего, я тебе верю, но мало ли…

– Абсолютно никому, – искренне побожился уркач. – Уж не на вшивость ли ты меня проверяешь?

– Не напрягайся, – отмахнулся Сарычев. – Ты единственный человек, которому я доверяю. Гадина какая-то у меня завелась, никак вычислить не могу. Как у тебя Дарья?

– Все в порядке, не переживай, – заверил уркач. – С ней мои люди. В каждом из них уверен, как в себе.

– Где же ты ее держишь?

– На даче одной, в Богородском, – сообщил Петя Кроха. – Только ты не подумай чего, мы с ней никакого баловства не творим. Что я, не понимаю, что ли!

Женщины за соседним столом вновь рассмеялись – непринужденно, с каким-то вызывающим азартом, запрокинув головы. Обыкновенные красивые насекомые, собирающие сладкий нектар жизни.

– Не оправдывайся, верю.

Приклеенная бородка щекотала кожу, но Сарычев стойко терпел, опасаясь содрать ее вместе с кожей. Внешность его изменилась кардинально, вряд ли кто из знакомых способен узнать в этом плутоватом мужичке грозу уркачей и жиганов.

– Да я и не оправдываюсь, – отозвался урка, задержав взгляд на веселящихся девицах.

– А как ты узнал, что Кирьян будет здесь?

– Хм… Игнатушка, ты порой меня удивляешь своей простотой. Не позабыл, что я тоже урка, хоть и бывший, но кое-какие связи в преступном мире у меня остались?

– Не позабыл, – улыбнулся Сарычев.

– Вот мне и шепнули на ушко. Денег это не стоило, так, по старой дружбе… Кирьян ведь задымился и теперь очень осторожный сделался. Сначала он кого-нибудь из своих «шестерок» вперед отправит, а если опасности нет, то уже и сам заявится. Матерый зверь – опасность за версту чует. Только вот твои бы не оплошали, – прищурился старый уркаган.

– Не боись, не оплошают, – пообещал Игнат Сарычев и коротко глянул в угол зала, где сидело три человека в потертых костюмах.

С виду обыкновенные мастеровые, забежавшие в пивной кабачок выпить по литру пива. Мастерством перевоплощения они владели отлично. Никто из присутствующих даже не подозревал, что их соседями были опытнейшие сотрудники уголовного розыска. Недалеко от входа обнималась молодая парочка – тоже оперативники. А в сумочке у дамочки лежал револьвер.

– Я у тебя что хотел спросить, – пригубил пива Сарычев. – Ты специально подвел Кирьяна к окну, в тот момент, когда мы Дарью провожали? Ведь он же мгновенно раскусил подставу. Ты и соглашения со мной выполнил, и жигана от пули спас. Понятно, ведь он же твой питомец. Жалко, наверное, его стало. Признайся, Кроха!

Петя Кроха нахмурился:

– У меня с ним своя арифметика… А только умирать ему пока еще рановато.

– Ну-ну, смотри, – невесело хмыкнул Игнат, – только он тебя вряд ли пожалеет, когда повстречает.

У входа кто-то громко и похабно выругался. Сарычев невольно обернулся. Сначала он увидел высокий силуэт, размазанный табачным дымом, а потом, по мере приближения, фигура становилась все отчетливее, пока наконец Игнат не увидел бойкого парня лет двадцати семи.

В дорогом костюме и галстуке, он выглядел преуспевающим коммерсантом, лишь по недоразумению оказавшимся в дешевом пивном кабаке. Ему больше подошел бы широкий дубовый стол с кучей канцелярских принадлежностей, но Сарычев мгновенно узнал этого человека – это был карманник высочайшей квалификации Мишка Хват. Его дневному заработку мог бы позавидовать иной нэпман.

Карманник прошел между рядами в ту сторону, где сидели по виду мелкие щипачи, но, заметив Петю Кроху, сменил направление.

– Ба! Какие люди! – шумно заговорил он. – Да это же сам Петя Кроха! Не ожидал, приятно удивлен. – И уже чуть сдержаннее: – Вот что значит блатной старой школы. Я слышал, что тебя жиганы приговорили, а ты здесь сидишь.

За соседним столиком оборвался женский смех. Присутствующие как бы случайно стали оборачиваться. Интерес к громким шуточкам Хвата проявился немалый.

Петя Кроха нахмурился и произнес как бы в сторону, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Вот молодежь пошла, совсем стариков в грош не ставит. Раньше, бывало, по имени-отчеству величали, за мастерство долю отстегивали, а теперь за ровню держат. Все изменилось в этом мире, и не в лучшую сторону. – И, окрысившись, проговорил: – А ты не знаешь, что у меня уговор был?

– Ах, ну да, конечно, – усмехнулся карманник, – только не думай, что ты пожизненную амнистию заработал. Как бы тебе старые грешки не напомнили. – Скривившись в злой гримасе, он отошел к своим.

Присаживаться Мишка не стал. Лишь сделал несколько глотков из протянутой кружки, что-то произнес, наклонясь к столику, после чего заторопился к выходу.

Дружки Хвата рассеянно посмотрели по сторонам и, оставив на столах недопитое пиво, направились к двери.

Двигались они неторопливо, как люди, вдоволь нахлебавшиеся праздника, и только поворот головы первого из них – заметно напряженный и одновременно скользкий – указывал на то, что они почуяли неладное. Игнату Сарычеву стало ясно, что Кирьян не появится. Мишка Хват находился всего в трех шагах от выхода. Стоит ему перешагнуть порог, и тогда его не достать. Его появление в пивной было не случайно, наверняка где-то в соседнем переулке его дожидается Кирьян Курахин.

– Стоять! – крикнул Сарычев, выхватывая револьвер.

На мгновение в пивной установилась тишина, и присутствующие как по команде повернулись в его сторону.

Сарычев смотрел на чуть приостановившегося Хвата. Вот он взглянул через плечо, их глаза встретились, высекая искру. Нечто подобное происходит в заоблачной дали, когда в противоборстве сталкиваются грозовые тучи, порождая молнию.

А далее гром!

От входа, пересекая Хвату дорогу, двинулся молодой сотрудник. Его приняли на службу всего лишь неделю назад, и Сарычев едва знал его в лицо. Не мешкая, Хват сунул руку в карман и, не вынимая оружия, дважды выстрелил. Парень принял пули в грудь. Скорее всего, он даже не понял, что произошло.

Полетел в сторону опрокинутый столик, и с трех сторон ко входу устремилось одновременно шесть человек. Столько же должны были блокировать выход. Жахнул выстрел, и пуля с угрожающим хрустом врезалась в потолок.

– Стоять!

– Милиция!

Возгласы раздавались уже снаружи.

– Всем стоять! – рявкнул Сарычев. От мгновенно возникшего в зале гвалта он едва услышал собственный голос.

Пробираясь к выходу, он сильно стукнулся коленом об упавший стул, кто-то с перекошенным лицом бросился прямо на него. Явно не для того, чтобы выразить почтение. Игнат стремительно ткнул рукоять пистолета в раззявленный рот. Хрустнули зубы, и нападавший, зажав ладонями лицо, присел.

Мишка Хват, споткнувшись о перевернутый стол, выскочил наружу. И в тот же миг раздался его отчаянный вопль. В зал ворвалось несколько человек с наганами в руках. Первым бежал Кравчук. А несколькими секундами позже Савелий Кондрашов вместе с Петром Замаровым ввели Хвата, нещадно выворачивая ему руки.

– Пальцы! Пальцы осторожней! – умолял карманник. – Как же я без них, не на паперть же мне идти!

– А я тебе их сейчас и выверну! – орал Кондрашов. – Человеком будешь.

Карманники, щипачи – народ в основном мирный, это не стопорилы с револьверами за поясом Сокрушенно понурившись под конвоем милиционеров, задержанные двинулись к выходу.

* * *

Судя по довольному лицу Мишки Хвата, он рассчитывал, что в уголовку он пришел ненадолго. Вроде как для приятного времяпрепровождения: вот сейчас выпьет предложенный ему кофе, выкурит сигару и, помахав ручкой гостеприимному хозяину, отбудет восвояси.

Но изображать удовольствие карманнику явно было нелегко, вот и лоб собрался в напряженные складочки. Никак, от натуги.

– Ты что-то слышал обо мне? – задал неожиданный вопрос Сарычев.

– Кто же о тебе не слышал? Не успел в Москву приехать, а такой шухер в Белокаменной устроил, что не приведи господь.

На лице ни враждебности, ни злобы. В общем-то, обыкновенное лицо, не придраться. Любопытство, правда, присутствует, этого не отнять.

– И что говорят?

– Порядок любишь!

Вот оно как. Странно услышать такое из уст карманника. Сарычев невольно хмыкнул:

– А кто ж его не любит?

– Вот и я об том же, гражданин начальник. Каждый сверчок знай свой шесток. Нынче в Москве от залетных и не протолкнуться. Откуда только не понаехали! Хрен их всех разберет… Со всей России приперлись! Раньше как бывало, работаешь на своем участке, где-нибудь на вокзале, и знаешь, что никто на твою территорию не сунется. А сейчас? И воронежские, и ярославские, даже из Сибири понаехали. Что же это им всем дома-то не сидится? Считают, что Москва – город хлебный, всех прокормит. Только ведь город-то не безразмерный. Ты бы шугнул, Игнат Трофимович, всех этих гастролеров, а то на кусок хлеба заработать не дают.

Видно, и в самом деле в блатном мире он стал популярной личностью, если по имени-отчеству стали величать.

– Поговорим о деле. – Хват, сгорбившись, сидел напротив Игната на привинченном к полу табурете. – Я слышал, что ты ходишь в друзьях у самого Кирьяна.

Карманник расплылся в довольной улыбке.

– Ну, ты преувеличиваешь, гражданин начальник. Кирьян-то летает высоко. Не чета нам, лапотникам. А знакомство у нас так… шапочное, как нынче говорят.

– А вот у меня другие данные. И водку вы с ним вместе пьете, и баб одних и тех же имеете.

Хват широко улыбнулся. Видно, что такой слух был приятен ему. Вел он себя достойно, без блатного наигрыша, старательно делал вид, что ситуация рядовая, словно убитый сотрудник не в счет. Казалось, что вместо смертной казни его ожидает столик в банкетном зале «Метрополя».

– Случалось, лукавить не буду. А только дружбы я с ними особо не водил. Не тот калибр Я-то все больше с щипачами да с майданниками, а он с паханами знается.

– Милиционера за что убил?

Мишка Хват слегка приуныл, но не растерялся:

– Вышло так… не хотел я его валить. Мог бы и пожить еще… Но, видно, судьба. Да и мне-то, видно, недолго ждать.

А в глазах все-таки теплится надежда пополам с тоской. Нет, ты, парень, не из железа. И жить хочется, как хотелось убиенному тобой парнишке. И мысли в голову лезут разные: считает, что недоел и недопил, знает, что и баб могло быть куда больше. А сейчас все это как бы в прошлом, несмотря на то, что еще жив.

Вот отсюда и тоска, и надежда в глазах.

– Не обещаю, что могу тебе помочь, но у тебя есть небольшой шанс… Все зависит от того, как пойдет наша беседа. А потом, у меня просто нет времени на долгие разговоры. Дела, знаешь ли, – развел Сарычев руками. Потом он взял песочные часы и спросил: – Тебе известно, зачем я держу на столе вот эту штуковину?

Хват лишь презрительно поморщился:

– Откуда же я могу знать?

– Сейчас объясню, – терпеливо проговорил Игнат Сарычев. – Эти часы я держу для особо несговорчивых. Песка в них ровно на одну минуту. Если за это время ты не скажешь мне, где прячется Кирьян Курахин, можешь прощаться с жизнью. Застрелю! – вытащил Сарычев наган.

– Не посмеешь, начальник. Блефуешь! Где это такое видано? Для этого мотив должен быть.

– Однако, я смотрю ты умных словечек нахватался. Впрочем, я всегда считал, что в щипачах самый грамотный народец обретается. Только, чтобы застрелить тебя, мне не нужно подбирать какого-то мотива Скажу, что ты накинулся на меня и я вынужден был пристрелить тебя в пределах самообороны.

– Не поверят, – отрицательно покачал головой Мишка Хват. – Меня в уголовке малость знают. Не мой стиль!

– Хм… Хватило же тебя, чтобы пристрелить одного из наших. И потом, мне ничего не нужно будет доказывать, мне поверят. А в силу твоей полнейшей неподвижности ты даже не сумеешь возразить. Итак, твое время пошло, – Игнат Сарычев перевернул песочные часы и с интересом взглянул на карманника.

Бровь Мишки дрогнула, он немигающим взором уставился на песчаную струйку, остро осознавая, что это убегает его собственная жизнь.

– Хорошо… Взял ты меня, начальник! – негромко объявил Хват, не выдержав напряжения. – Я скажу, только, бога ради, не выдавайте меня. Сделайте так, как будто вы сами догадались.

– Это наша работа, – сдержанно заметил Сарычев и положил часы горизонтально, давая понять, что для щипача время остановилось. – Итак, я тебя слушаю. Ты появился в пивной не случайно?

– Верно, не случайно, – боднул пространство тяжелым подбородком Мишка Хват. – Кирьян в это время в пролетке сидел. У него татарин один за извозчика. Шайтаном зовут. Почуял Кирьян, что в этом вертепе что-то не так. Вот и отправил меня узнать, чисто ли. И прав был!.. Тут такое дело завертелось, – обреченно махнул он рукой.

– Где сейчас может быть Кирьян?

Глаза у Мишки Хвата были цвета перезрелой голубики. А волосы необыкновенно черные, будто бы перепачканные в саже. Взгляд его на мгновение вильнул и вновь окреп.

– Если где и быть ему, так это на Таганке, в Тетеринском переулке. Дом на углу. На хате залег. О ней мало кто знает. Когда в Москве шухер поднимается, он всегда туда ложится.

– Проверим, – сказал Сарычев и бросил песочные часы в ящик стола.

– Мне в отказ идти не с руки.

– Дежурный! – громко крикнул Сарычев, а когда в кабинете появился русоволосый парень в гимнастерке, произнес: – Уведи!

Через час в кабинет вошел Петр Замаров. Сарычев внимательно взглянул на вошедшего – опрятен, подтянут, вот только на шее золотая цепочка. Один перстень носит, другой – золотой крест. Не уголовка, право, а какой-то аристократический салон.

– Где Бродников переулок, знаешь?

– Это там, где свечная фабрика? – уточнил Замаров.

– Верно. Возьми людей, понаблюдайте за угловым домом. По нашим данным, там блатхата жиганов, и в ней скоро должен появиться Кирьян. Я тоже там буду. Да, вот еще что, сними ты эту цепочку! Что ты, фрейлина императрицы?

– Хорошо, – нетвердо пообещал Замаров.

– Выполняйте! – распорядился Сарычев.

– Есть, – щелкнул каблуками Петр.

* * *

В Москве Петя Кроха проживал в Дербеневском переулке в небольшом двухэтажном деревянном домике, напоминающем большой сарай. Рядом с ним, в соседней квартирке, обитал отставной дворник, который, в память о былых доходных годах, продолжал носить черный картуз с лакированным козырьком и темно-синий жилет. Всякий раз, когда старый уркаган поднимался к себе в квартиру, дворник подозрительно смотрел на него и никогда не здоровался, словно был свидетелем всех безобразий Петра Крохи.

Место было темноватым, и старик не без опаски подходил к своему дому. Чаще всего он приезжал на извозчике, останавливаясь в двух кварталах, из боязни засветить свою берлогу. И подходил к ней не сразу, а кружил, словно акула вокруг добычи. В этот раз он проделал то же самое. Подождав, пока извозчик отправится в обратную дорогу, заторопился к дому. В этот раз его томило тревожное предчувствие. А своей интуиции он доверял всегда. Именно она позволила ему избежать многих неприятностей. Так, например, два года назад он не пошел на майдан обмывать удачный налет, и, как потом оказалось, не напрасно, – всех собравшихся уркачей перестреляли жиганы. А когда-то интуиция подсказала ему сменить берлогу. И вновь угадал – как раз в это время на прежней квартире его поджидали оперативники.

И теперь он ощущал какую-то непонятную тревогу.

Петя Кроха вытащил из кармана кистень – вроде простенькая игрушка, гирька с цепью, которая в случае необходимости способна вогнать темечко обидчика в самые плечи. Это жиганы балуются с перышками, а уркаганы старой школы предпочитают пользоваться именно такими вещами. Кистень-то поудобнее ножа будет, а потом, и в дистанции выигрываешь.

Осмотрелся – никого. Одинокие прохожие, маячившие вдалеке, не в счет. Неторопливо, оглядываясь, направился к дому. Самое непредсказуемое место – это двор. Отсюда быстро и не выберешься, да и темная лестница может таить массу неприятных сюрпризов.

Вот по двору мелькнула тень, и тотчас раздался пронзительный кошачий вой. «Тьфу ты, дьявол их подери!» – расслабился Петя и, усмехнувшись своим страхам, потопал в подъезд.

Где-то наверху послышался легкий скрип отворяемой двери. Кроха вновь напрягся. «Сквозит, – решил он, – надо бы петли смазать. Да дверь на чердак открытой держать. Мало ли чего…» А через секунду вновь раздалось продолжительное кошачье мяуканье. Кошечка зазывала своего кавалера на крышу. Крутят любовь зверюшки. От этих кошачьих романов может и кондрашка хватить.

Постояв у порога, он убедился, что в комнате царит тишина. Его старушка уже давно спала. У иконы горела лампадка, отбрасывая желтый свет в углы. Помолилась перед сном, попросила у господа прощения за возможные прегрешения, да и успокоилась на ночь.

Хотя какие у нее могут быть грехи!

Бабка лежала на низеньком топчане, уткнувшись лицом в подушку, только вот чего же она ладошку-то под голову не подложила, как бывало прежде. Ладонь-то, она, как известно, помягче любой подушки будет.

Кроха взял небольшую вязаную подушку, чтобы подложить ее под голову старушке, как вдруг услышал сзади скрип половицы. Он застыл с подушкой в руках и вдруг с ужасом осознал, что его Лукерью связали, а рот ей заткнули каким-то тряпьем.

– Не тревожь ее, пусть отдохнет, – раздался за спиной слегка печальный голос. Это был Кирьян. – Стойкая старушка, не хочет говорить, где ты.

– Она не знала, где я, – глухо произнес Петя Кроха, тронув ладонью седой затылок, на котором были собраны в жидкий пучок волосы. Лукерья слабо шевельнулась.

– Мы это поняли… Извини, Кроха, мы с ней немножко грубовато обошлись. Ничего, оклемается…

Уркаган медленно развернулся. Вот они – предчувствия, оправдались сполна. Напротив, всего лишь в трех шагах, стоял Кирьян Курахин. На красивом лице печальная улыбка.

– Чего хотел? – глухо произнес Кроха и посмотрел на коптящую лампадку. Лик Богородицы выглядел как никогда скорбно.

– Это я у тебя хотел спросить, чего ты хотел. Ты меня искал, вот я и здесь. Только сразу хочу тебя предупредить, не нужно всех твоих фокусов с кистенем. Наслышан!.. В этом ты мастер. Искушать судьбу не стану. Вправлю тебе в грудь пару пуль, и дело с концом. У меня, знаешь ли, на жизнь собственные планы имеются.

– Теперь не ищу. – Петя Кроха безвольно опустился на грубый табурет, тонко скрипнувший. Жалостливо получилось.

– Зато ты мне понадобился. Ты, конечно, сука порядочная, и место тебе… как и бабке твоей, в земле, – чуть повел Кирьян пистолетом, – но я дам вам шанс упокоиться от старости. Да и не так уж много осталось.

– Чего тебе от меня надо?

– Самую малость, – на лице Кирьяна промелькнула какая-то странная улыбка, – я знаю, что ты дружен… Ну, скажем, с Хрящом… Ладно, ладно, не отпирайся. Что-то вас там связывает, очень серьезное. Да и в пивной тебя с ним видели. Маскарад у него был хорош, только ты ему скажи, что он меня не убедил. Так вот, организуй мне встречу с ним.

Уркаган задумался. – Что же ты молчишь? – спустя минуту угрожающе спросил Кирьян.

– Потолковать, значит, хочешь? – наконец произнес Петя Кроха. – Так о чем перетирать станешь?

– Это мое дело.

– Только ведь он спросит у меня, что за дела-то. Чем крыть?

Кирьян ненадолго замолчал.

– Скажешь так… о Дарье.

– А если он не придет?

Глаза Кирьяна зло сощурились:

– А ты убеди, «кружева поплети». Но прийти он должен, если ты, конечно, жизнью своей дорожишь, да и старушки твоей тоже. Она ведь пока у нас побудет. Для верности. А потом я тебе ее верну…

– Ты меня на характер-то не бери, я всяких видал. Да и жизнь мне уже не в радость. А Лукерью, верно, жалко… По старой дружбе советую, не цеплял бы девку, у Дарьи своя жизнь. Да и не по-воровски это…

– О чем ты?! Я за Дарью мазу держу.

Уркач, покосившись на старушку, глубоко вздохнул. Пламя лампадки колыхнулось, и пробежала по стенам тень.

– Я тебя понял. Попробую, – безрадостно произнес Петя Кроха – Только смотри, если Лукерью обидишь – я тебя везде найду…

– Эй, ребята! – крикнул Кирьян, повернувшись к двери. В проеме тут же показались две молчаливые громоздкие фигуры. – Забирайте старушку, – распорядился Кирьян, – отвезите ее куда договаривались. Да поосторожней с ней, – добавил он, заметив, как дернулось лицо Пети Крохи.

Громилы легко подняли старушку и вышли.

– Ладно, бывай… – сказал Кирьян, поигрывая наганом, минуту спустя. Он шагнул к двери, безбоязненно подставив Пете спину. – Передай этому самому Хрящу, что я встречусь с ним в кабаке «Маркиз», в Столешниковом…

Сообщи мне, через Сявку, когда…

* * *

Камеры временного содержания находились на Солянке в глухом огромном подвале. Еще недавно здесь проживала небольшая колония бродяг. Но несколько месяцев назад из глубин подвала повытаскивали мусор, длинный коридор перегородили металлическими решетками, к каждой из которых приставили по часовому. У входа в подвал приладили милицейскую будку и поставили при ней караул из четырех человек.

Камеры заработали на полную мощность, автомобили подъезжали сюда круглосуточно. И днем и ночью дребезжали и гремели металлические двери камер.

Выше размещалось милицейское общежитие, и многие сотрудники отправлялись на работу, даже не покидая здания. Да и в целом дом, набитый оперативниками, больше напоминал сильно укрепленную цитадель, чем жилое строение. Всякий уважающий себя блатной обходил его за три квартала. А если кто-нибудь из них и попадал сюда, то уж никак не по собственному желанию.

В камере было темно. Под самым потолком был выставлен один кирпич, и эта узкая прореха служила вентиляционным окном. Где-то в углу временами раздавалась возня – то шуровали мыши. Грызуны настолько успели привыкнуть к обитателю камеры, что, когда он засыпал, они доверительно попискивали у него над самым ухом. Несколько раз Хват просыпался от омерзения, мыши, набравшись смелости, устраивали игру в салочки на его груди.

Придавить бы парочку из них. Но нельзя! Гнить начнут, а потом дыши этим зловонием. Следует потерпеть. Неизвестно, сколько времени придется провести в этих катакомбах. Сарычев намекнул, что положение Хвата не безнадежное, а ему можно верить, он зря болтать не станет.

В дверях заскрежетал ключ, язычок звонко щелкнул, и дверь отворилась. В камеру вошел опер в грубой кожаной куртке, допрашивавший его накануне.

– Во большевики дают! Помнится мне, когда я сиживал при царе-батюшке, так меня господа из сыскного отделения не очень-то баловали своим присутствием. А тут такая честь! – проговорил Мишка Хват из своего угла. – Ведь ночь на дворе, господин сыскарь, ты что же, до завтра не мог потерпеть?

Высокий жилистый опер невесело улыбнулся и негромко ответил:

– Выходит, что не мог. Давай поговорим с тобой начистоту. – Он сделал несколько коротких шагов к Мишке, и, когда дистанция между ними сократилась, он резко выбросил руку. Раздался щелчок лезвия, и в следующую секунду холодная сталь, легко распоров брюшину, вошла в тело. – Это тебе привет от Кирьяна Курахина. – Опер увидел на лице Хвата гримасу – смесь ужаса и боли. – Ему не понравилось твое красноречие.

Мишка попытался что-то возразить, но вместо звуков из его горла полезли кровавые пузыри, вмиг перекрывшие дыхание. Карманник хотел дотянуться до убийцы, но силы уходили от него вместе с кровавой пеной. Сделав нетвердый шаг, потом другой, еще более нерешительный, он на мгновение застыл, а потом повалился вперед прямо на торчавший из живота нож.

* * *

– Вон то окно видишь? – спросил высокий парень с длинным вьющимся чубом, указав взглядом на крайнее окно на пятом этаже.

– И что? – отозвался другой. Росточка он был невысокого, но крепенький как лесной пенек. Похоже ему уже изрядно надоело топтаться на углу Бродникова переулка.

– Вот в ту квартиру он и должен прийти, – парень азартно тряхнул чубом, волосы неровной волной прикрыли лоб.

– А ты откуда знаешь? – подивился пенек осведомленности своего приятеля. Он уже давно успел усвоить, что тот шустрый малый. И очень странно, что он до сих пор не пошел на повышение.

– Мне опер знакомый сказал, что Мишка Хват раскололся, указал эту малину. Они собираются контору «Красной зари» ограбить и договорились здесь встретиться вечером. Если кто сюда повернет, так сразу нужно брать. Вот так-то, Гриня.

– Понял, – решительно отозвался Гриня.

Это было едва ли не первое самостоятельное задание. И Гриня знал, что от того, как он с ним справится, будет зависеть и его дальнейшая судьба, а потому сразу вознамерился удивить сослуживцев героическими действиями.

Работа в угрозыске ему нравилась.

Вместе с пайком он заимел уважение односельчан, которые, несмотря на его небольшой рост, отныне смотрели на бывшего шалопая снизу вверх и говорили, понизив голос почти до шепота: «Гринька-то наш в люди выбился! Пистолет на боку таскает да кожаную куртку носит».

– Со двора еще четыре человека стоят, – пояснил чубатый, – там со второго этажа можно спуститься по трубе. Только чего ему ноги-то ломать, когда он может через крыльцо пройти.

– И то верно, – согласился крепыш, уважительно поглядывая на напарника.

Чубатый знал все. И для Грини оставалось большой загадкой, почему же начальство не двигает далее такого сметливого сотрудника.

– Глянь-ка. Кто-то идет! – негромко, скрывая волнение, указал он.

Из темноты, прямо на свет фонаря, шел молодой мужчина в длинной гимнастерке. Держался он очень свободно, слегка размахивал руками и вел себя так, словно ночь принадлежала ему. Остановившись на углу, он щелкнул зажигалкой и с каким-то особым шиком прикурил. Затянулся так, что стало завидно. И затопал прямиком к дому.

– Кирьяна-то приходилось видеть? – спросил Гриня, посмотрев на чубатого.

– Только на фотографии, – несколько растерянно произнес тот. – Но ничего, узнаю. А потом – Сарычев сказал арестовывать всех, кто завернет в этот подъезд.

Мужчина между тем приближался, не сбавляя шага. Так может идти только очень уверенный в себе человек.

– Ваши документы, – вышел вперед чубатый, загораживая плечом проход.

Человек в гимнастерке остановился и с интересом посмотрел на оперативников.

– А, собственно, в чем дело, товарищи, кто вы такие?

Голос незнакомца звучал очень уверенно. С такими интонациями только отчитывать за провинности и ставить очередную оперативную задачу. Начальственный голос, ничего не скажешь, отработанный со всем прилежанием на личном составе.

– Да мы здесь… – слегка растерялся чубатый, – …в оцеплении стоим.

– Я так полагаю, что вы ждете Кирьяна? – строго спросил незнакомец.

– Верно, – заметно смутился чубатый, в упор продолжая рассматривать мужчину.

Тот был довольно молод, с располагающим и привлекательным лицом. Было в его облике что-то такое, что заставляло с ним считаться.

– Позвольте ваши документы? – неожиданно для самого себя сказал Гриня и даже протянул руку.

Лицо мужчины расплылось в доброжелательной улыбке. Подобрело и лицо чубатого, – он тоже угодил под обаяние человека в гимнастерке. Незнакомец вдруг расхохотался, запрокинув острый подбородок. Но вдруг смех его оборвался, и, посмотрев на заметно растерянные лица оперативников, он произнес:

– Товарищи, у меня к вам серьезные нарекания… Впрочем, вы, наверно, меня еще не знаете. Я – Смолин, от товарища Сарычева. Вы поступаете в мое распоряжение.

Чубатый от неожиданности поперхнулся и проговорил:

– Извините, товарищ Смолин… Нас не предупредили, что вы здесь появитесь, – он явно не знал, как себя вести.

– А я, товарищи, могу появиться где угодно! – веско возразил Смолин, заметив его неуверенность. – Работа у нас такая беспокойная. Надо помнить о том, что враг не дремлет.

– Так-то оно, конечно, так, – широко заулыбался Гриня, во все глаза разглядывая нового начальника. В том, что он начальник, Гриня не сомневался.

– Задачу вам ставил товарищ Сарычев? – Голос Смолина построжал.

– Так точно! – вытянулся чубатый и вновь тряхнул светлыми кудрями. – Велел хватать всех, кто войдет в подъезд!

Смолин понимающе кивнул.

– Проводите меня до дверей, товарищи.

По лестнице они поднимались не таясь, уверенно стуча каблуками сапог. Остановились перед крепкой дверью. Смолин развернулся и, строго посмотрев на сопровождающих его сотрудников, спросил:

– Есть еще одна революционная заповедь, советую вам тоже ей строго следовать, товарищи. В проверке нуждаются даже самые доверенные люди, это сказал Владимир Ильич Ленин. Я вам, конечно, доверяю, но все-таки предъявите ваши документы.

На лицах парней отобразилось заметное замешательство, а Смолин негромко, но требовательно продолжал настаивать:

– Главное – революционная бдительность, товарищи. Контра проникла даже в наши ряды… Ну, что же вы застыли, прошу ваши документы, – в его голосе зазвучал металл.

Чубатый неуверенно полез в карман и, вытащив удостоверение, протянул его Смолину.

Следом расторопно вытащил документ Гриня.

Смолин неторопливо просмотрел документ и внимательно сравнил фотографии с оригиналом.

– Печать слегка размыта, – неодобрительно произнес он. – Я вправе считать это удостоверение поддельным… товарищ Коновалов.

Чубатый заметно занервничал. Вроде крупный начальник этот Смолин, и надо же так по-глупому опростоволоситься.

– Тут такая незадача вышла, товарищ Смолин, девка моя, с которой я сейчас живу… из деревни ее привез. Галифе мои постирала, не вывернула, зараза, прежде карманы-то, а в них удостоверение оказалось. Вот печати-то и размыло.

Смолин неожиданно широко улыбнулся – пронял-таки его Коновалов бесхитростным рассказом! – и доверительно произнес:

– Бывает, товарищ Коновалов. Вот что… – Он сунул документы в карман гимнастерки и продолжил решительно: – Ваши удостоверения я пока забираю с собой до окончания операции. А теперь стучите в дверь, товарищи.

Чубатый, вдохновленный его напутствием, принялся колотить в дверь.

– Открывайте, уголовный розыск! Открывайте!

– Что, собственно, происходит? – раздался из-за двери ворчливый мужской голос. В чем провинился перед советской властью добрый старый еврей, который всю жизнь только тем и занимался, что ставил людям зубные протезы? Что он мог украсть? Разве что пару гнилых зубов. Но кому они нужны!

Стук в дверь стал более требовательным.

– Откройте, иначе мы выломаем дверь! – сурово предупредил Коновалов.

– Что творится в этом мире, – обреченно заголосил мужчина из-за двери – Они так колотят, что действительно выломают мою дверь. И я спрашиваю себя, зачем? А для того, что им не терпится в час ночи взглянуть на старого больного Изю! Уверяю вас, господа чекисты, вы не увидите здесь ничего интересного. Если бы это было не так, то разве от бедного еврея ушла бы к сапожнику Абраму его любимая жена Розочка?

Дверь наконец приоткрылась, и в ее проеме показалась кудлатая седая голова. Огромные грустные глаза с недоверием смотрели на оперативников и тотчас безошибочно определили главного.

– Господа, если вы не те, за кого себя выдаете, у меня большая просьба к вам, не бейте меня по темечку, мой череп может не выдержать. Ему и так досталось немало во время погромов. Я вам и так скажу все, что требуется. А если вам нужно самое дорогое, то я готов отдать вам даже свои зубные протезы. Они мне служат второй десяток лет и, уверяю вас, еще ни разу меня не подводили.

На губах Смолина появилась улыбка:

– Вот что значит чутье… товарищи! – И, метнув острый взгляд в стоявших рядом бойцов, распорядился: – А ну, заходи в комнату!

Заметив стоящий на комоде телефон, Смолин подошел к нему, поднял трубку и произнес:

– Барышня, соедините, пожалуйста, с МУРом… Да, подожду… Узнал. Значит, Хвата больше нет?.. За мной не заржавеет. – Положив телефонную трубку, он повернулся и неторопливо сказал: – Вы, кажется, поджидали Кирьяна… Так я и есть тот самый Кирьян!

Протезист поднял грустный взгляд на побелевших парней, потом снова посмотрел на улыбающегося жигана и всплеснул руками:

– Вижу, что вы все серьезные люди. Бедному еврею не хотелось бы встревать в ваш спор. Я пойду в соседнюю комнату и подожду, пока вы переговорите, – засуетился старик.

– Изя, ты можешь закрыть дверь? – потребовал Кирьян.

– Разве я могу в чем-то отказать такому уважаемому гостю? – искренне удивился старик. – Для старого еврея первейший долг – гостеприимство!

Дверь захлопнулась.

– Вытащить оружие и отдать мне. Рукоятью вперед! – решительно потребовал Кирьян. – И предупреждаю… товарищи, я не терплю неприятных сюрпризов.

Помешкав, Гриня и Коновалов поочередно протянули Кирьяну наганы. Крутанув барабан, жиган убедился, что обоймы полные. Плотоядно улыбнувшись, Кирьян дважды надавил на курок. Прозвучало два выстрела. Толстые стены поглотили звук, и потому они показались не особенно громкими, вот только едкий порох, разом наполнив небольшое помещение, показался необыкновенно едким. Сунув пистолеты в карман, жиган позвал хозяина:

– Изя, ты можешь оказать мне маленькую любезность? – с улыбкой спросил Кирьян, посмотрев на трупы.

Смерть двоих молодых парней старик воспринял почти без эмоций, во всяком случае, так показалось, – видно, на своем веку старый еврей повидал немало.

– Для вас, господин налетчик, все, что угодно, – безо всякого выражения отвечал старик, стараясь не смотреть на неподвижно лежащие тела.

– Не сочти за труд, скажи господину Сарычеву, что я передаю ему привет.

– Вы даже не подозреваете, господин налетчик, в каком лучшем виде я ему передам ваше послание! – ответил старик.

– Я очень на это надеюсь, – жиган направился к дверям.

Уже шагнув на площадку, он услышал, как искренне сокрушался старый Изя:

– Старый еврей все держится за свою жизнь, а тут в мир иной уходят такие юные мальчики!..

Не дослушав его горестных причитаний, Кирьян усмехнулся и зашагал вниз по лестнице.

* * *

– Здесь полный список всех похищенных вещей? – спросил Игнат Сарычев, когда Кравчук положил ему на стол две тетради с вклеенными печатными страницами.

Федор Степанович посмотрел на широкую ладонь Сарычева, мягко опустившуюся на обложки тетрадей, и уверенно произнес:

– Полный во всяком случае, все то, что описали потерпевшие. Со слов потерпевших художники сделали рисунки украденных драгоценностей.

– Рисунки-то хоть похожи?

Кравчук сдержанно улыбнулся:

– Потерпевшие говорят, что узнаваемы.

Игнат раскрыл тетрадь:

– А это что за крестики такие?

– То, что уже отыскалось.

– Понятно, – пролистал Игнат несколько страничек. – И где вы находите эти вещи? На Хитровке?

– В основном, конечно же, Хитров рынок, но много всплывает и на Сухаревке. Там у преступников отлаженные связи. Но бывает так, что краденые вещи обнаруживаются в самых неожиданных местах. Вот недели полторы назад в Ростове-на-Дону обнаружилось бриллиантовое колье. Оно принадлежало семье князя Бутурлина Это колье было подарено императрицей Анной Иоанновной своей любимой фрейлине Елизавете Голицыной, которая впоследствии вышла замуж за князя Алексея Бутурлина. Колье хранилось в семье как реликвия…

Сарычев с интересом посмотрел на Кравчука:

– Откуда вы все это зна