«Не возжелай мне зла»

- 1 -
Джулия Корбин Не возжелай мне зла

© В. Яковлева, перевод, 2013

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2013

Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Брюсу посвящается

Выражаю особую благодарность инспектору полиции Лотиан и Бордерс Полу Мэттьюсу, а также мистеру Дэвиду Дж. Стидмэну, советнику службы экстренной медицинской помощи Королевского лазарета в Эдинбурге, за то, что они терпели во отвечали на все вопросы. С их помощью мне удалось довести фабулу повествования до логического завершения.

Огромное спасибо Джасмин Сондерс, растолковавшей мне все, что касается медицинских рецептов, Пауле Хили за подробнейшие консультации по поводу ирландской части истории и Сюзанне Уотерс из Сассекского университета за изумительные уроки писательского мастерства.

Особую благодарность выражаю также сотрудникам издательства «Ходдер», особенно моему редактору Изобел Экенхед, чей энтузиазм и советы оказали мне неоценимую помощь. И моему литературному агенту Юану Торникрофту, который всегда был и остается для меня великолепным камертоном, – его поддержку я очень ценю. И наконец, как всегда, огромное спасибо всем моим друзьям по писательскому цеху и моим близким, которые неизменно поддерживают меня в трудную минуту.

Врач должен знать настоящее и предвидеть будущее и, приступая к излечению больного, всегда следовать двум принципам: делай добро и не навреди.

Гиппократ. Эпидемии

1

– Вы родственница?

– Да, – отвечаю я под тычки чужих локтей и плеч – это четверо мужчин врезаются в очередь за моей спиной. – Мне позвонил его друг и сообщил, что он потерял сознание и его привезли сюда на «скорой».

– Как ваше имя?

– Оливия Сомерс.

Снова толкают сзади. Но я крепко держусь за стойку и позиций не сдаю.

– Я его мать. И еще я врач. И хочу видеть своего сына.

Выпаливаю все это одним духом; кажется, голос мой звучит угрожающе. Но это не помогает. На лице регистраторши привычная маска бесконечного терпения. Делаю глубокий вдох и усилием воли заставляю себя говорить спокойно. Если бы не давка, было бы легче. Я сдаю назад и наступаю на ногу мужчине. Кое-как извинившись, чувствую, что его корпус тоже подается назад.

– Так я могу видеть своего сына?

– Да, конечно. – Она смотрит в экран монитора. – Потерпите, сейчас все узнаем. Сначала мне надо кое-что уточнить.

– Но с ним все в порядке? Он в сознании?

– Извините, об этом информации нет.

– Я понимаю, у вас работа такая, но нельзя ли просто…

Она грозно глядит на меня поверх очков. В глазах ее читаю: «Все будет так, как я скажу», поэтому приходится смириться и доложить все, что она хочет знать: прививки, чем болел, имя лечащего врача и так далее. Мои ответы она немедленно заносит в компьютер, и слава богу, потому что руки трясутся так, что вряд ли я смогла бы сама заполнить формуляры.

Проходит еще минуты три, я отвечаю на десяток вопросов, и мое терпение вознаграждается: она поднимает трубку.

– У нас здесь мама Робби Сомерса. Да. Ммм. Отлично. – Она встает и, не глядя на меня, протягивает руку. – Вам сюда. Я вас провожу.

Подхватываю сумку и за ней. Сегодня суббота, вечер, пабы закрыты, и приемный покой забит до отказа. В спертом воздухе тяжелый букет запахов крови, пота и алкоголя, настоянный на бьющем в нос духе дезинфектантов. Те, кому не досталось стула, ходят взад-вперед, укачивая поврежденную руку или зажимая рану. Какой-то мужчина, недолго думая, задрал окровавленный край рубахи, закрыв им глубокий порез на щеке. Напряженная атмосфера может накалиться так, что мало не покажется. Толпа, где много пьяных, все страдают от боли и усталости долгого ожидания, – смесь взрывоопасная, рванет в любой момент.

На ногах регистраторши туфли из плотного пластика с уродливым утолщением на носках. Быстрым, упругим аллюром, ловко лавируя между пострадавшими и их родственниками, она направляется к двустворчатым дверям. На своих трехдюймовых каблуках и в узкой юбке до колена семеню за ней.

Проходим сквозь двери, попадаем в отделение медицинской помощи. У меня в этой больнице была практика – лет двадцать назад с гаком, – тогда заведение располагалось в разбросанных корпусах викторианской постройки в центре Эдинбурга; теперь его перевели в специально возведенное здание к юго-востоку от Сити. Я верчу головой, на ходу читая таблички: туалеты, помещения для посетителей, несколько дверей с табличками «Посторонним вход запрещен». У стенок между ними выстроились тележки для больных, на многих лежат люди, жалко на них глядеть, видно, что они весьма не прочь перебраться на что-то более удобное.

Впереди по обе стороны коридора десятка полтора процедурных клетушек, в которых оказывают первую помощь. От коридора они отгорожены занавесками, кроме одной, где стоит каталка – на ней пожилой мужчина в кислородной маске; худые руки его крепко вцепились в края. Туда-сюда снуют медсестры, они хлопочут вокруг несчастных, подбадривают их, дают советы. Слышны отдельные фразы: «Старайтесь не расчесывать», «Наклоните голову сюда», «Сейчас будет больно, но сразу пройдет», «О господи… Ну ничего… Ничего страшного», на пол плещет струя, и клетушку заполняет кислый запах рвоты.

Я гляжу вниз, в промежутки между занавесками и полом, ищу комнатку, куда поместили моего Робби, хочу различить хоть какой-нибудь намек на его присутствие. Вижу сумки, кучи одежды, чьи-то голые до колена ноги, но никаких признаков Робби.

Мы останавливаемся перед служебным помещением.

– Подождите секундочку, – говорит регистраторша. – Сейчас позову врача, и он с вами поговорит.

Я думаю, что она заглянет за занавески, но она шагает дальше и скрывается за двойной дверью в конце коридора, на которой написано «Реанимация».

«Господи, только не это», – молнией проносится мысль, и меня охватывает паника.

Сердце колотится, ноги подкашиваются, коленки стукаются одна о другую. Я прижимаю руку к губам, второй хватаюсь за стойку. Целую минуту, которая кажется вечностью, прихожу в чувство и уговариваю себя не волноваться. Робби семнадцать лет. Он совсем юный, здоровье у него крепкое. И здесь ему обязательно помогут. Боже упаси, конечно, но, даже если сердце его перестанет биться, здесь найдутся опытные специалисты и необходимое оборудование, и все будет в порядке. Надо успокоиться и срочно позвонить Филу.

Не спуская глаз с палаты реанимации, подхожу к ближайшему шкафу, останавливаюсь возле штабеля костылей и кресел-каталок, лихорадочно роюсь в сумочке, разыскивая мобильник, не нахожу, высыпаю все содержимое на пол и вдруг вспоминаю, что он у меня в отдельном карманчике с молнией. Целый месяц, даже больше, мне удавалось избегать разговоров с Филом, и, как ни смешно, как ни нелепо может показаться, я была бы счастлива вообще никогда не слышать его голоса. Но мы были женаты больше семнадцати лет, и он отец моих детей, поэтому приходится искать слова для общения, не опускаясь до обычного обмена любезностями, переходящего в перебранку. А сейчас дело не терпит отлагательств.

«Хватит ребячиться, Оливия, – говорю я себе. – Возьми и позвони».

Нажимаю кнопки, слышу гудки. Один, два, три, четыре, пять… Включается автоответчик.

– Фил, это я. Прошу, свяжись со мной, как только получишь это сообщение.

Даю отбой и тупо гляжу на мобильник. Черт побери, какая дура! Придется звонить снова. Он не станет перезванивать, будет уверен, что я докучаю просто так. Я уже проходила через это, когда он бросил меня. Я звонила ему по поводу и без, в любое время суток, даже ночью – дети спят, две-три порции джин-тоника, и я ничего не могу с собой поделать. Сначала он отвечал, терпеливо пытался втолковать, что я должна «начать новую жизнь», смириться с тем, что наши отношения «естественным образом подошли к концу, исчерпали себя», а потом просто включил автоответчик. И всякий раз я испытывала унижение и боль, будто в открытую рану мне сунули перочинный нож. Теперь эта стадия позади, но свидетельство о разводе я получила только вчера, и, услышав сообщение, он непременно подумает, что у меня опять тот же бзик.

Хожу туда-сюда по коридору и делаю еще попытку.

– Фил, это снова я. Надо было сразу сказать, дело не во мне. Робби попал в больницу. С ним что-то случилось в городе. Не уверена, но он, наверное, выпил что-то не то. Больше пока ничего не знаю. Жду врача, сейчас вый дет и все расскажет.

Опускаю мобильник в сумку, стараюсь дышать как можно глубже. Вот так. Хоть это сделано. По крайней мере, он не сможет сказать, будто я утаиваю от него все, что связано с детьми. Выхожу из-за шкафа с лекарствами, пропускаю пожилую женщину, толкающую перед собой ходунки на колесиках в сопровождении медсестры. За ближайшими занавесками кто-то плачет в голос, кажется молодой человек.

– Зачем, что вы сделали?! – кричит он.

Женский голос пытается его успокоить.

Гляжу на сплошные двери кабинета реанимации и молю Бога, чтобы они поскорее открылись. «Что там сейчас происходит?» – эта мысль изводит меня. Регистраторша должна была выйти лет сто назад. Подумываю, не зайти ли самой, но, по правде говоря, страшновато. Я прекрасно знаю этот кабинет, знаю, что нередко происходит за этими дверями. И не хочу видеть Робби под дефибриллятором, не хочу испытать ужас, глядя, как его пытаются вернуть к жизни… Но что с ним случилось? Я даже этого не знаю. Около часа назад позвонил его друг Марк Кэмпбелл. Я сидела в ресторане, там был такой шум, что я и половины не поняла из того, что он наговорил. Да и вокруг него, слышно было в трубку, стоял галдеж. Смогла только понять, что он сейчас на Королевской Миле, возле какого-то паба, и что Робби потерял сознание. Эмили Джонс, их подружка, оказала первую помощь, потом приехала «скорая». Я попросила Марка подъехать к больнице, торопливо попрощалась со своим визави и как ошпаренная выскочила из ресторана. Сидя в такси, я нарисовала себе картину, будто Робби просто напился и его привезли в больницу, чтобы сделать промывание желудка. Теперь я в этом не уверена. Прошло столько времени, а он все лежит, и не в процедурной клетушке, а там, в палате реанимации, я уже места себе не нахожу, тревога все нарастает. И где же Марк? Вряд ли он тоже там, вместе с Робби. Он должен быть где-то неподалеку.

– Прошу вас! – слабо хрипит пожилой мужчина, сдвинув кислородную маску, и машет мне рукой. – Мне надо выпить…

– Мистер Дарси, у вас же катетер! – кричит медсестра через коридор из комнаты медперсонала.

Она выходит, в одной руке несколько папок, другой толкает перед собой тележку со стопками стерильного белья.

– Вам нельзя волноваться, расслабьтесь. – Она с улыбкой смотрит в мою сторону. – Вы уж простите его. Ждет, когда освободится койка наверху, но пока все заняты.

Это первая сестра, которая обращает на меня внимание, надо воспользоваться шансом.

– У меня сын в реанимации, а регистраторша пошла за врачом и все не возвращается, – говорю я. – Пять минут уже прошло, а ее нет.

– Там есть еще одна дверь. Наверное, вышла через нее.

– А-а, понятно… Извините. – Я топаю за ней несколько метров по коридору. – Вы, случайно, не знаете, что там с моим сыном?

– Робби Сомерсом?

– Да.

– Сейчас выйдет доктор Уокер. Он как раз им занимается.

– Так, значит, с ним все в порядке?

– Да-да, почти.

– Ну, слава богу! – Отлегло от сердца. Облегченно вздыхаю, в первый раз после телефонного звонка. Решаюсь задать еще вопрос: – С ним в «скорой» приехал его друг. Не знаете, где он может быть?

– Ему сделалось нехорошо, вышел подышать свежим воздухом. Кажется, мальчишки оба слегка перебрали. – Она округляет глаза. – А то еще чего похуже.

– Еще чего похуже?

Сердце снова сжимается.

– Подождите доктора Уокера, он вам все расскажет.

Я семеню вслед за ней, и она говорит на ходу:

– Вашему Робби повезло. Висел на волоске. – Открывает дверь комнаты для родственников, и мы входим. – Врач будет буквально через минутку. Хотите кофе?

Сажусь на стул, красный кожзаменитель подо мной возмущенно скрипит. Комната выкрашена желтоватыми белилами с каким-то простеньким рисунком по всей стене через равные интервалы. В углу холодильник, рядом столик с подносом, на котором стоит чайник и несколько чашек. На другом низеньком столе посередине две аккуратные стопки журнала «Нэшнл джиографик». Ковер на полу со сложным узором из синих, зеленых и желтых цепочек. Я тупо разглядываю его и размышляю над странными словами сестры «а то еще чего похуже». И скоро делаю вывод, что она имела в виду только одно: наркотики. Робби отключился из-за наркотиков.

Когда до меня это доходит, я теряюсь. Мысли разбегаются, в мозгу ярким неоновым светом сияют слова: «экстази», «кокаин» «бутират», «героин». Слова страшные, слова опасные, слова зловещие. Все подростки любят пробовать всякую дрянь, экспериментировать, но неужели Робби у меня настолько глуп, чтобы принимать наркотик, от которого можно лишиться чувств? Тем более совсем недавно, с месяц назад, мы с ним беседовали о наркотиках. По телевизору была передача о вредных для здоровья зельях, и потом у нас состоялся разговор, как мне показалось, честный и открытый, про опасности, которые таят в себе некоторые препараты. Он уверял меня, что наркотики его не интересуют. Да, пару раз он курил марихуану, однажды принял экстази на какой-то вечеринке, но ему не понравилось; а что касается сильных наркотиков, то они, как Робби сам сказал, для неудачников. Помню, я была совершенно уверена в искренности сына. Возможно, он и был искренен. Но не исключено, что недавно что-то случилось и он изменил свое мнение. Не знаю, что конкретно, зато знаю: если он поссорится с другом или его отвергнет девчонка, вряд ли он мне расскажет.

– Вот он, получите.

Это возвращается давешняя сестра, а с ней Марк Кэмпбелл, друг Робби.

– Подождите меня здесь. Пойду узнаю, скоро ли врач.

Лицо у Марка испуганное. Он тяжело дышит, в темных глазах тоска, пальцы теребят край футболки. Его мама – моя лучшая подруга, и я знаю его с рождения. Встаю, обнимаю его и только теперь замечаю, что футболка его беспокоит потому, что на ней большое пятно крови.

– Это что такое? – шепчу я, а у самой в животе вдруг оживает и проталкивается вверх крем-брюле, что я ела на десерт. – Чья это кровь, Робби?

Марка шатает из стороны в сторону.

– Простите, Лив. Робби стукнулся головой о поребрик. – Юноша умолкает и смущенно кашляет в кулак. – Он упал так быстро, что я не успел подхватить его.

– Спасибо тебе, милый, – говорю я, беря его за руки повыше локтя, но стараясь держаться подальше от пятна. – Я знаю, ты сделал все, что мог.

– Не понимаю. Совершенно не понимаю, почему он упал.

– Давай-ка присядем.

Я подталкиваю его к стулу, сажусь напротив и снова беру за руки. Обычно вид крови меня совсем не трогает, но это кровь Робби, и ее так много… А если рана серьезная? Меня снова охватывает паника, но я пытаюсь собраться: успокойся, говорю себе, всякая жидкость расползается по ткани, и кажется, что ее много, больше, чем на самом деле, таково свойство жидкостей. А что касается травм, пару лет назад мы с Робби катались на лыжах, он упал и ударился головой. Пролежал без сознания четыре минуты, потом очнулся и встал как ни в чем не бывало. Будто и не падал.

– Рассказывай, что у вас приключилось. – Стараюсь говорить как можно спокойней. – С самого начала. И не торопись.

– Ну, после тренировки мы решили сходить куда-нибудь.

– Кто? Ты и Робби?

– Да нет, – мотает Марк головой, – все наши. Человек десять. Думали выпить чуть-чуть, а потом на автобус и домой.

– И в конце концов напились?

– Нет, – снова мотает он головой, на этот раз энергично. – Всего по две кружечки. В пабах слишком дорого.

– А в клубе не пили?

– Ну… Капельку… – Он нерешительно умолкает. – Водки по глоточку. Совсем чуть-чуть.

– Давай, Марк, выкладывай все начистоту.

Он молчит, уставившись на свои ботинки.

– Марк, – наклоняюсь я ближе.

Копна густых волос цвета старинных чернил падает ему на лоб, закрывая глаза, и мне приходится согнуться, чтобы заглянуть ему в лицо.

– Не буду скрывать, Марк, мне очень неприятно, что ты соврал про то, куда вы идете вечером. Я уже догадалась, что у вас обоих есть фальшивые документы, иначе спиртное вам не отпустили бы. Но я не собираюсь ни в чем тебя обвинять. Правда нужна для того, чтобы поставить диагноз и назначить Робби правильное лечение.

Он поднимает голову и смотрит на меня светло-карими глазами, которые абсолютно не гармонируют с его угловатой фигурой.

– В клубе перед уходом распили пол-литра водки на всех, но раньше мы и больше пили, и ничего.

– А в пабе?

– По две пинты пива.

– И все?

– Да. Врач уже спрашивал, принимали мы наркотики или нет, – говорит он, а глаза так и горят. – Нет, не принимали.

– Но если вы пили немного, наркотиков не принимали, почему Робби потерял сознание?

– Не знаю. – Он выдергивает руки из моих и вытирает их о бедра. – Правда не знаю. Заканчивали по второй кружке, и вдруг вижу, он ведет себя как-то странно.

– Что значит – странно?

– Словно ему что-то померещилось.

– Что померещилось?

– Он сказал, что сначала ему почудилось, будто стены двигаются, а потом он начал видеть людей, которых не было.

– Галлюцинация?

– Ага.

– А дальше?

– Вышли подышать свежим воздухом, и он вдруг упал. Я позвал на помощь, какой-то парень позвонил в «скорую», а дальше из паба вышли все наши посмотреть, что происходит. Эмили знала, что надо делать. Перевернула его на живот, ну, в специальную позу, чтобы не задохнулся. У него пропал пульс, и она сделала ему искусственное дыхание рот в рот.

– Господи, – шепчу я, закрыв руками лицо, в глазах темнеет.

– Простите меня, Лив, – говорит Марк, а сам чуть не плачет. – Я знаю, у вас было свидание и все такое.

– Это неважно.

Я усмехаюсь, вспомнив, как провела вечер. Моего визави звали Фрейзер, мы с ним встречались в первый раз. Свидание нам устроили общие друзья, и мы, похоже, друг другу не понравились. Почти весь вечер он брюзжал и скулил по поводу своей бывшей жены, я почти не слушала и с нетерпением ждала, когда он закончит, чтобы поскорей отправиться домой.

Я встаю и иду к двери. Доктора все еще не видно, но в коридоре суматоха. Кто-то бегом катит тележку к дверям еще одной палаты реанимации. На ней лежит крохотный мальчонка в одном подгузничке. Совсем не шевелится, губы синие, на ножках какая-то сыпь. Мать ребенка рыдает, повиснув на руке мужа. Хочется подбежать к ним, утешить, чем-то помочь, но мне сейчас не до сострадания к чужому горю, у меня свое. Я снова поворачиваюсь к Марку:

– Послушай, Марк, я не совсем понимаю, как такое случилось. Может, ты не все рассказал? Упустил что-то важное?

Он вертит головой, не зная, что ответить, но тут с важным видом заходит врач в синем халате и брюках, одежде хирурга.

– Дуг Уокер, – представляется он и протягивает руку.

Высокий, не меньше шести футов, где-то чуть за пятьдесят, по лицу и уверенным движениям видно, что калач он тертый и врач опытный. Я сразу чувствую, что о Робби хорошо позаботятся.

– Оливия Сомерс, – отвечаю я.

Мы жмем друг другу руки, и он довольно долго смотрит мне в глаза, словно пытается вспомнить, где мы с ним встречались.

– Ну, как там Робби? – спрашиваю я.

– Нормально. Несладко ему пришлось, но сейчас он в сознании.

Гора с плеч. Я даже нахожу в себе силы улыбнуться:

– Спасибо.

– Мы с Марком уже побеседовали, он рассказал все как было, что происходило перед тем, как Робби потерял сознание, – говорит хирург и со значением смотрит на Марка. – Может, еще что-нибудь вспомнишь? Нам бы это помогло…

– Нет.

Сложив руки на груди, доктор Уокер останавливает на нем долгий взгляд:

– Для нас крайне важно, чтобы ты рассказал всю правду.

– Я и говорю всю правду! – запальчиво кричит Марк, выставив подбородок вперед. – С чего мне врать?

– Ну, скажем, чтобы не выдать себя, или Робби, или еще кого, кто дал вам наркотики.

– Да не принимали мы никакие наркотики! – вопит он еще громче. – Я не говорю, что мы никогда не пробовали. Курили травку пару раз… Но не больше.

– Не волнуйся, Марк. – Я беру его за руку. – Тебя ни кто ни в чем не обвиняет.

– Честно, Лив, – говорит он тихо, глядя мне прямо в лицо. – Робби ничего такого не принимал.

– А он не мог потихоньку сходить, например, в туалет и принять что-нибудь от вас тайком? – гнет свое доктор Уокер.

– Писать мы ходили все вместе, – отвечает Марк. – И возвращались тоже вместе.

– Ну хорошо, – хлопает врач его по спине. – Пожалуйста, подожди в приемном покое. Мне надо переговорить с мамой Робби, а потом подумаем, как доставить тебя домой.

Марк робко бросает на меня озабоченный взгляд и сматывается, подметая пол бахромой джинсовых штанин. Доктор Уокер закрывает за ним дверь.

– Они давно дружат? – спрашивает он.

– Чуть не с пеленок.

– Вы ему во всем доверяете?

– Да. Мы с его матерью давние подруги. Учились в университете вместе.

– Регистратор говорила, что вы врач.

– Терапевт.

– Мне знакомо ваше имя. Кажется, вы здесь работали.

Глядя на меня, он хмурится, но не враждебно, просто роется в памяти.

– Вспомнил! – щелкает он пальцами. – Я читал статью в «Эдинбургском курьере». Там написано, что вас представили к какой-то городской награде или премии.

– Да. Я работаю на общественных началах в центре реабилитации в Грассмаркете.

– Жена заметила, что у вас есть все шансы загрести эту премию.

– Очень мило с ее стороны.

– Да причем здесь мило… Она говорила о вас с восхищением. Говорила, вы творите там великие дела.

– Да что вы, я лишь винтик в команде единомышленников. Но согласна, многим юнцам мы помогли стать на путь истинный.

– Что ж, желаю получить премию, – улыбается он.

– Спасибо.

Он жестом приглашает присесть, мы садимся друг напротив друга.

– Итак, доктор Сомерс…

– Называйте меня Оливия, прошу вас, – говорю я.

– Оливия, – произносит хирург, и лицо его становится серьезным. – Ваш сын потерял сознание возле городского паба. Ему помогли друзья, особенно девушка, которая знает правила оказания первой медицинской помощи. Когда приехала «скорая», она как раз делала искусственное дыхание и закрытый массаж сердца.

– Да, Марк рассказал.

– Сюда его привезли без сознания. Мы двадцать минут вентилировали легкие, и только тогда он стал дышать самостоятельно.

– А что с головой? Он голову поранил.

– Рана неглубокая. Мы ее быстренько склеили. Заживет без проблем, но, конечно, стоит проверить, нет ли сотрясения мозга.

– Его можно будет забрать сегодня?

– Осложнений мы не ожидаем, но пусть полежит до завтра, где-то до обеда, в токсикологическом отделении. За ним надо еще немного понаблюдать.

– Но Марк утверждает, что они ничего такого не употребляли. Может, он потерял сознание от выпивки?

– Оливия, – заглядывает он мне в глаза, – лично у меня нет никаких сомнений в том, что ваш сын принял наркотик. Скорее всего, оксибутират натрия.

– Оксибутират?

Работая в центре реабилитации, я узнала, что на улицах Эдинбурга достать бутират проще простого.

– Вы уверены?

– Стандартных тестов на наркотики мы здесь не делаем, но его поведение после обморока согласуется с типичными симптомами передозировки оксибутирата натрия. Не сомневаюсь, вам знакома картина: в отделение экстренной помощи привозят пациента с явной передозировкой, делают внутривенное вливание, готовят к обследованию на томографе, а он вдруг выдергивает трубку и пытается слезть с каталки.

– Я не верю… То есть я хочу сказать…

– Он не первый подросток, хвативший лишку.

– Но Робби не употребляет наркотики. – (Доктор Уокер приподнимает брови.) – Да, Марк рассказал, что они, бывает, покуривают, что выпивают не по годам много, но такое? – Я сжимаю челюсти, пытаюсь сглотнуть, но ничего не выходит. – Не верю, что он настолько глуп.

– От алкоголя и марихуаны до так называемых рекреационных препаратов один шаг, – устало пожимает плечами доктор Уокер. – И боюсь, этот шаг уже сделан.

– Но это совсем не в его стиле.

Тело мое вдруг оседает на стуле, но голова продолжает работать, перебирая возможности и вероятности того, что Робби принимал оксибутират. Я не из тех клуш, что во всем готовы защищать своего ребенка, и не слепая: вижу, каким искушениям подвергаются подростки, но все равно убеждена, что Робби не способен так глупо рисковать жизнью и здоровьем. Когда мы с Филом разошлись, он очень переживал, разуверился в себе, но до такого безрассудства никогда не доходило. Он прекрасно отдает себе отчет в том, что каждый поступок имеет последствия. Да, сын не делится со мной всем, что происходит в его жизни, но он и не скрытен, совсем не скрытен. Если бы он пошел по кривой дорожке, вряд ли я не заметила бы.

– Может, он принял наркотик случайно, – пытаюсь я найти хоть какое-то объяснение. – Может, кто-то подмешал в пиво?

– Да, иногда бывает, что друзья так шутят друг над другом. – Доктор Уокер покачивает головой, словно размышляет над этим вариантом. – Но, боюсь, гораздо более вероятно, что наркотик он принял сам.

Глаза щиплет, я моргаю, пытаясь унять слезы. Доктор Уокер как может мягко поворачивает меня лицом к фактам и убеждает в том, что я совсем не знаю, на какие поступки способен мой сын… У него своя жизнь, он вполне самостоятельно принимает решения. Как терапевт, я сама не раз говорила родителям подобные вещи. У нас в центре я занимаюсь тем, что провожу короткий, всего в нескольких недель, курс лечения молодых людей, попавших в наркотический штопор и решивших взяться за ум.

Но чтобы мой Робби! Никак не могу поверить. У него крепкий стержень, голова на плечах и хватает здравомыслия.

Доктор Уокер передает мне салфетку. Я вытираю щеки, потом комкаю в руке влажную бумагу.

– Главное, он жив и скоро поправится, – произношу я вслух, громко и уверенно, чтобы, услышав собственный голос, самой в это поверить.

– Давайте позвоним кому-нибудь из ваших друзей, пусть приедут, вам будет легче.

– Час назад я звонила отцу Робби, моему бывшему мужу, – качаю головой я. – Оставила ему сообщение. А так… Уже поздно, все спят, не вытаскивать же их из постели. – Выпрямляюсь и встаю. – Я в порядке. Все-таки это для меня потрясение. Ничего, как-нибудь справлюсь. – Напускаю на себя деловой вид, складываю руки на груди. – Что теперь?

– Можете повидаться с Робби. Он еще довольно слаб, но говорить в состоянии.

Хирург открывает передо мной дверь, ведет по коридору. Подходим к одной из процедурных, доктор Уокер отдергивает занавеску. Робби лежит на каталке на боку. На нем больничное белье, до пояса укрыт простыней. Мальчик он у меня долговязый, худущий, руки да ноги, все никак не поправится, хотя ест за троих. Ступни торчат, свисая с каталки, вижу, что носки на нем разные.

Доктор Уокер подвигает мне стул. Благодарю и сажусь.

– Пока оставлю вас вдвоем, – говорит он и задергивает за собой занавески.

Глаза Робби закрыты, дышит он медленно и глубоко, словно все произошло с ним давно, а сейчас он мирно спит в своей постельке.

– Робби, – глажу я его волосы. – Это я.

– Ммм…

– Как себя чувствуешь?

– Горло болит.

– Тебе делали промывание.

– Знаю. Я пытался выдернуть трубку, но она застряла.

– Шар сдувается, и тогда трубка выходит.

– Ага. Мне объяснили. – Он открывает глаза и тут же закрывает. – Стены все еще шевелятся.

– Скоро все придет в норму. – Я беру его за руку. – Завтра наркотики перестанут действовать, и ты у меня будешь как новенький. – Жду, что он на это ответит, но сын молчит. – Можешь сказать, как в твоем организме оказались наркотики?

– Нет.

– Робби… – Я поглаживаю его руку, ощущаю мозоли на большом и указательном пальцах, которыми он тренькает на гитаре. – Мы обо всем поговорим, когда тебе станет лучше… Сейчас только скажи – и, пожалуйста, не ври: ты принимал сегодня бутират?

– Нет.

– Это правда?

– Никаких наркотиков я не принимал, в пабе выпил только пару кружек пива. – Защищается он усталым, унылым голосом, словно у него нет сил даже говорить, а уж тем более обманывать. – И еще немного водки в клубе.

В точности совпадает с показаниями Марка.

– Ты ведь ничего не скажешь папе?

– Я уже оставила сообщение ему на автоответчике.

Он бормочет что-то не совсем разборчивое. Похоже на слово «козел».

– Он твой папа, Робби. Он любит тебя.

– Да сразу сделает из мухи слона. Ты его знаешь.

– Робби, тут и не надо делать никакого слона. Все очень серьезно. – Последнюю фразу я произношу через паузу: – Ты мог умереть.

– Да, но ведь не умер.

Он переворачивается на другой бок, чтобы не смотреть на меня, плечи его провисают. Я встаю и склоняюсь к нему:

– Хочешь, посижу с тобой немножко?

– Не надо, мама. Я очень устал. – Он открывает один глаз. – Спасибо, что пришла.

– Ну, тогда я пойду домой. Выспись как следует. – Я целую его в щеку. – Завтра вернусь с чистой одеждой. Я люблю тебя, помни об этом. – Снова целую его.

– Знаю.

Большего от него не добьешься, но мне достаточно, чтобы убедиться: с ним все в порядке. Ему уже гораздо лучше. Слава богу. Занавеску, выходя, не задергиваю и направляюсь в сторону приемной. Мне уже легче дышать, спина и шея распрямляются. С души словно камень свалился, теперь я уверена, что все еще можно поправить, что все будет хорошо. Только не надо спешить и забегать вперед, тем более я нутром чую, что Марк и Робби говорят правду.

Но как тогда наркотик попал в его организм?

Ты только не волнуйся, сейчас надо успокоиться, говорю себе. Не спеши. Главное, Робби поправляется. И будет здоров. А через пару дней мы наверняка разузнаем, что случилось, и сможем пережить этот столь печальный инцидент.

Мой внутренний монолог резко прерывается, откуда-то спереди доносится очень знакомый голос:

– Я не требую каких-то особых условий, я требую безотлагательных ответов.

Поворачиваю за угол и вижу Фила и доктора Уокера. На бывшем муже какие-то штаны и дорогущая рубашка поло в серую полоску разной ширины и оттенков. Одеж да незнакомая: бросив меня, он поменял весь свой гардероб. И стал словно совсем другим человеком. Он замечает меня и меряет взглядом с ног до головы.

– Ты что, где-то развлекалась?

– Да.

На мне шелковое облегающее платье, ощущение в нем, словно купаешься в теплой ванне. Думаю, оно мне идет, но не хочу показать, что мне интересно, считает ли и Фил так же. Прожив без него уже целый год, я все никак не избавлюсь от желания увидеть в его глазах одобрение и поддержку. И злюсь на себя за это.

– А кто же остался с Лорен?

– Она сегодня ночует у Эмбер.

– Ты говорила ей про Робби?

– Завтра скажу.

– Я заберу ее и сам скажу.

– И не вздумай. – Я настроена решительно. – Тем более в эти выходные они не с тобой.

Стараюсь говорить голосом будничным, но, боюсь, мои слова звучат неубедительно. Доктор Уокер наблюдает за нами с непроницаемым видом, но мне все равно стыдно, что я так себя веду перед ним.

– Марка отвезу домой сама. – Я гляжу на доктора. – Спасибо вам за все. – Мы пожимаем друг другу руки. – А завтра приеду за Робби.

2

Я ухожу, оставляя доктора Уокера наедине с Филом. Сейчас на беднягу обрушится шквал вопросов… Впрочем, не сомневаюсь, он бывал и не в таких переделках, а я слишком устала, чтобы принимать на себя атаку. Фил работает психиатром-консультантом, сейчас он станет лихорадочно перебирать в уме знакомых медиков, желательно светил. Нутром чую, доктора Уокера, пусть и настоящего профессионала, Филу будет мало. Ему нужен еще кто-то, чтобы проверить заключение. Лучше всего близкий приятель. Филу понадобится подтверждение компетентности Уокера. Он станет проверять доктора, даже не скрываясь перед ним. Говорят, люди не меняются, но, увы, это не про Фила, он как-то уж очень быстро переменился в последнее время. Стал подозрительным, нервным, каким раньше никогда не был. И не в меру педантичным, привередливым, а порой и совершенно не чутким. С таким мне самой захотелось бы развестись.

Тем временем атмосфера в приемном покое, похоже, достигает критической точки. Мужчины, которые были в очереди за мной, подступают к охраннику, кричат, тычут в лицо пальцами ему, а потом медсестре. Она стоит неподвижно, как каменная статуя, сложив руки на груди, с непроницаемым выражением лица.

Я подвигаюсь поближе к стойке, ищу взглядом Марка. Все стулья заняты, по помещению нетерпеливо слоняются не менее двадцати страждущих, видно, что нервы у них на пределе. В углу врач с медсестрой стараются успокоить пожилую пару, отчаянно предающуюся горю: похоже, только что получили ужасное известие. Мужчина рыдает, тщедушное тело его ходит ходуном.

– Все под Богом ходим, – говорит женщина.

Поджав губы, мы с ней обмениваемся взглядом, словно подтверждаем истинность этих слов.

Марка нигде не видно. Бормоча извинения, пробиваюсь сквозь толпу и выхожу на ярко освещенную площадку перед больницей. Эдинбург не славится хорошим климатом, но сегодня весь день светит солнце, как в какой-нибудь Барселоне или в Милане, и вечер удивительно теплый, воздух непривычно благоухает. Перед зданием три машины «скорой помощи», задние дверцы открыты. Рядом врачи из бригады, попивают что-то из пластмассовых стаканчиков, о чем-то весело болтают.

А вон и Марк, метрах в двадцати на травке газона, курит, рядом друзья, двое парней и девушка – это Саймон, Эш и Эмили, все они ходят в хоккейный клуб. Марк замечает меня, гасит сигарету о подошву и шагает навстречу.

– Лив! Как там Робби? Все в порядке?

– Я только что с ним говорила. Еще слаб, ему надо как следует выспаться. Завтра будет совсем здоров.

– Слава богу! – выдыхает Марк, и все четверо радостно улыбаются.

– Спасибо тебе, Эмили, – поворачиваюсь я к девушке.

Она совсем миниатюрная, не больше пяти футов ростом. Я благодарно обнимаю ее, и она прижимается ко мне всем телом.

– Если б не ты, кто знает, чем бы все это кончилось. «Скорая» не сразу приехала.

– Я так рада, что у меня получилось. Как увидела, что он не дышит, так и обомлела. Ужас! – Она даже вздрагивает, и глаза ее блестят. Тушь для ресниц плывет, она пытается вытереть и только размазывает ее по щеке. – Правда, я очень испугалась.

– Ты все сделала просто здорово. И совсем не видно было, что испугалась. Ты у нас молодец! – нахваливают мальчишки хором, и я не могу сдержать улыбки.

Эмили часто у нас бывает, и я знаю, как они все любят ее и уважают.

– Просто в четвертом классе нас научили оказывать первую помощь. Я и не думала, что когда-нибудь пригодится. Вообще-то, я собираюсь стать врачом.

– Прекрасно, – говорю я. – Ты уже подала документы куда-нибудь?

– Хочу поступить в медицинский, в Глазго… – кивает она. – Правда, надо еще экзамены сдать.

– Ну, дай тебе Бог! Сейчас в медицинский поступить не так-то просто.

– Это верно, – соглашается она и, закусив губу, отводит глаза. – В общем, я рада, что Робби стало лучше, но мне надо скорей домой. Родители будут беспокоиться.

– Конечно. Сейчас посажу вас всех в такси. Вы где живете? – гляжу я на Саймона с Эшем. – Давайте прикинем, как ехать.

– Мы можем и на автобусе добраться, – говорит Саймон. – Ночные сейчас ходят.

– Неизвестно еще, сколько прождешь. – Достаю мобильник и набираю городскую службу такси. – Спасибо вам всем, что пришли поддержать Робби.

– Нам в Вест-Энд, – тычет пальцем в себя и Эша Саймон.

– А мне в Мюррейфилд, – подхватывает Эмили. – Так что нам одной машины хватит.

Делаю заказ, дежурный диспетчер обещает два такси в течение десяти минут. Мальчишки обсуждают футбольные новости, Эмили спрашивает, собираюсь ли я сходить куда-нибудь во время летнего фестиваля. Отвечаю, что еще не видела программы, и она рассказывает о паре-другой мероприятий сверх основной программы, заинтересовавших ее. Мы обсуждаем достоинства разных мест, где проводятся представления, а тут и первая машина при езжает. Я сажаю в нее Эмили с мальчиками, даю водителю деньги.

– Послушай, – говорю я Эмили на прощание, – если захочешь поближе познакомиться с работой терапевта, сообщи. Обязательно, слышишь?

– Хорошо, – отвечает она и улыбается нам с Марком. – До свидания.

Такси отъезжает, и все трое машут нам из заднего окна.

Марк подцепляет носком ботинка камешек, несколько секунд удерживает его, а потом подбрасывает высоко в воздух. На его футболке все еще видно кровавое пятно, но теперь он не обращает на него внимания.

– Лив… Не рассказывайте об этом маме, ладно?

– Боюсь, придется. А ты что, не собираешься?

– Ей это очень не понравится. – Он ставит ногу на землю. Камешек катится в канавку. – На месяц запрет меня дома и никуда не пустит.

– К сожалению, все могло кончиться гораздо хуже. А ты знаешь, Марк, ведь доктор Уокер уверен, что Робби перебрал бутирата.

Он смотрит на меня безучастно.

– Надо выяснить, как такое могло случиться, – продолжаю я.

– Доктор ошибся.

– Этот доктор очень опытный, он не мог ошибиться. И если вы с Робби говорите правду…

– Да правду мы говорим, правду! – кричит он, ероша волосы. – Господи! Ну почему нам никто не верит?

– Да потому, что легче поверить в то, что он сам принял наркотики, а теперь врет, чем в то, что ему их подсунули.

– Нет, он не врет.

– Тогда как препарат попал в его организм?

На минуту он умолкает, не зная, что ответить.

– Я вот что думаю. Не исключено, что кто-то действительно незаметно подмешал, – замечаю я.

Марк подцепляет носком ботинка еще один камешек, но тот не удерживается и падает.

– Никто из наших не мог этого сделать, – говорит он.

– Сам понимаешь, все будут думать, что Робби попробовал, не рассчитал и перебрал, поэтому и потерял сознание.

– Ну да. – Марк смотрит на меня сквозь густые, падающие на глаза пряди. – Но вы-то верите нам?

– Верю, если уж на то пошло. Но ведь ты соврал мне про то, где вы провели вечер.

– Я хотел как лучше.

– Врать можно, только если не хочешь сделать кому-нибудь больно. – (Он поджимает губы.) – Во всяком случае, если Робби действительно кто-то подмешал наркотики, это преступление, и надо сообщить в полицию.

– Вот черт! – Марк разевает рот, покачивается с носка на пятку. – Мама с ума сойдет, если меня выгонят.

– За что тебя выгонять?

– Нам ведь нельзя ходить в паб, а если в полиции станут задавать всякие вопросы… – Он покорно вздыхает. – Директор узнает про выпивку, наркотики и фальшивые документы и взбесится. Репутация школы и все такое. Если все обнаружится, нас накажут по полной.

– Что ж…

Чуть не сказала: «Надо было головой думать, а не шляться по пабам». А что, ведь правда, если б думали своей башкой о последствиях, Робби не лежал бы сейчас в больнице чуть не при смерти от передозировки. Но я не говорю ему ничего. Сейчас не время и не место читать нотации.

– Ладно, поживем – увидим. Если понадобится, мы с твоей мамой поговорим с мистером Уэллесли.

Такси с визгом разворачивается и останавливается прямо перед нами; дизельный двигатель довольно урчит у края тротуара. Мы залезаем внутрь. Я называю адрес, водитель трогает с места. Минут через пятнадцать будем дома. Первые пять Марк молчит, смотрит на мчащиеся мимо окна домов; улицы пусты, разве что случайная кошка перебежит дорогу и скроется в темноте. Мы проезжаем мимо выстроившихся в ряд многоквартирных домов с темными окнами. Крыши четко вырисовываются на фоне неба, освещенного почти полной луной, рядом с которой едва видно звезды. Огни светофоров дают дорогу, как только мы подъезжаем, машина едет с постоянной скоростью, миль тридцать в час. Вдруг водитель, не притормаживая, сворачивает за угол, и мы с Марком валимся друг на друга.

– Ну и лихач, – ворчит Марк, и мы с ним, вцепившись в рукоятки над дверцами, отлипаем друг от друга.

– Ему небось тоже хочется поскорее домой, – говорю я. – В ночное время много не заработаешь.

– Так, значит, вы думаете… – Марк вздыхает, вертит головой. – Что-то не верится, что Робби чуть не умер. – Он наклоняется вперед и упирается локтями в колени. – Бред какой-то.

– И не говори.

Меня снова охватывает тот самый страх, который я ощутила в больнице, становится вдруг холодно. Достаю из сумки кардиган и набрасываю на покрывшиеся гусиной кожей плечи.

– Послушай, среди вас есть кто-нибудь, кто не очень любит Робби? Или мог бы, хоть ради забавы, подмешать ему наркотики?

– Нет, мы все нормально друг к другу относимся. Ну… Есть один такой, Дейв Ренуик, но у него с Робби сейчас все нормально.

Наклоняюсь вперед, повторяя его позу, наши руки и лица теперь на одной линии.

– А этот Дейв… Он был в пабе?

– Мы все дружим. Он бы не стал делать ничего такого.

Марк хмурится, ему явно не нравятся мои намеки. Понимаю, что пока лучше набраться терпения и подождать, пусть выспится, утро вечера мудренее. Не стоит давить на него, пусть сам попробует найти объяснение.

Такси останавливается возле дома. Расплачиваюсь с водителем, и мы идем по дорожке. Я глубоко вдыхаю аромат буйно разросшейся цветущей жимолости, он словно вытесняет из организма вонь больницы, запах крови и пота чужих людей, кислый смрад рвоты. Открываю ключом дверь на веранду, где почти весь проход заставлен обувью и сумками. Прижимаясь к стенке, прохожу дальше, и мы попадаем в коридор, а там уже ждет наша собачка, наш Бенсон. Он немедленно бросается к Марку. Бенсон – терьер, от роду ему четыре года, и в характере у него есть некая любовь к смертельному риску – например, он обожает прыгать вниз по ступенькам. Бенсон очень обаятельный пес, он не такой, как все, уникум: в отличие от большинства маленьких собак, у него нет неприятной склонности к непрерывному лаю. Мы все очень любим его.

– Я не стану будить тебя утром, – говорю я Марку. – Съезжу за Лорен, заберем Робби и вернемся после обеда. А потом отдохнем все вместе.

– Неплохо. – Он опускает на пол извивающегося Бенсона и поглаживает, чтобы тот успокоился.

– Ты слышишь, все вместе. Я теперь с вас глаз не спущу.

– Спокойной ночи, Лив. – Он стоит прямо против меня, плечи опущены, шея вытянута вперед. – Правда, мне очень жаль, что все так вышло. Я понимаю, вы думали, что мы сидим у меня дома, дурака валяем, а потом приходим сюда.

– Не люблю, когда меня обманывают.

– Не надо было так поступать. – Он делает еще шаг ко мне и неловко обнимает. – Больше это не повторится.

– Да уж, больше не повторится. – Я отвешиваю ему дружеский подзатыльник и толкаю к лестнице. – Марш в кровать, да не забудь почистить зубы.

Иду в гостиную и сажусь рядом с кучей ждущего утюга белья. Я редко надеваю туфли на высоком каблуке, ноги смертельно болят. Подтягиваю их на диван и массирую ступни до тех пор, пока не убеждаюсь, что смогу спокойно пройтись. Бенсон тоже прыгает на диван и смотрит на меня карими глазками-пуговицами, словно ждет ответа на немой вопрос: а как дальше?

– Ну и что мы будем делать с Робби, а, Бенсон? Ты знаешь, я очень испугалась. Очень-очень.

Бенсон опускает взгляд. Он способен на смертельные трюки, но может и успокаивать. Теперь песик кладет голову мне на колени и снова заглядывает в глаза.

– Как такое могло случиться? Что, если кто-то хотел напугать Робби? – (Бенсон сочувственно ворчит.) – Или наркотики предназначались кому-то другому, а ему попали случайно, по ошибке? – Я щекочу песика между ушей. – Не знаю, что и думать. Не знаю…

Звонит телефон, я вздрагиваю, ковыляю через комнату и хватаю трубку.

– Алло?

– Я звоню сообщить тебе свежие новости.

Господи, это всего лишь Фил. Гора с плеч. Я уж было подумала, доктор Уокер хочет сказать, что состояние Робби ухудшилось.

– Я выхожу из больницы. Состояние Робби стабильное.

– Рада это слышать.

– Он сразу уснул.

Еще бы. Да так крепко, чтобы наверняка не пришлось отвечать на дурацкие вопросы Фила.

– Я навел справки насчет Уокера у Боба Николса из неврологии.

– Ну и?

– Он работает здесь всего полгода, поэтому мы его и не знаем. Очень опытный врач. Долго практиковал в Лондоне, в больнице Святого Фомы. Три срока даже отработал в Афганистане добровольцем.

Чутье меня не подвело.

– Ты говорила с Лейлой и Арчи?

– Марк сегодня ночует у меня. Поговорю с ними завтра, когда вернутся из Пиблса.

– Что они делают в Пиблсе?

– Они остановились в «Гидро». Решили недельку оттянуться. – Я помолчала. – У Арчи день рождения. Давно планировали поездку.

Нет, и это не помогло, между мной и Филом все тот же лед.

– Но они должны знать, что случилось с Марком и Робби.

– Я же сказала, позвоню Лейле завтра.

– Ты была в курсе, что парни идут в паб?

– Конечно нет!

– А что они говорили, куда пойдут?

– Сходят к друзьям, а потом домой.

– И ты отправилась развлекаться?

– Робби семнадцать лет, Фил. А через полгода будет восемнадцать.

– Оливия, нам надо серьезно поговорить. Наш сын не только врет о своем времяпрепровождении, он еще пьет, шляется по пабам, скорее всего, с поддельными документами, а что еще хуже, употребляет наркотики.

– Я не верю, что Робби употребляет наркотики.

– Ты и правда считаешь, что доктор Уокер поставил неверный диагноз?

– Нет. – Я стараюсь говорить медленно и спокойно. – Там явные симптомы передозировки. Я вполне допускаю это. Я не допускаю того, что он сознательно принимал бутират.

– И на чем основано это твое мнение?

– Мальчики в один голос категорично утверждают, что наркотиков не употребляли.

– Оливия, – вздыхает он, – подростки всегда врут.

– Я это знаю. Но я также хорошо знаю своего сына и считаю, что в данном случае он говорит правду.

– Но он же соврал о планах на вечер?

– Он считает, что существует два вида лжи.

– А именно?

– А именно не хочет, чтобы я запрещала ему ходить в паб, поэтому и обманывает. Он уверен, что там нет для него ничего страшного, я об этом все равно ничего не узнаю, поэтому какая разница? – Я откидываюсь назад и прижимаю коленки к груди. – Но принимать наркотики, да еще лошадиными дозами, – совсем другое дело. Сам подумай, он всегда был ребенком…

– Робби больше не ребенок. И ты прекрасно знаешь, что надо срочно принимать меры.

– Он не так легко поддается чужому влиянию и не такой безответственный, как тебе кажется, – гну я свою линию. – Он общается с нормальными детьми, они хорошо учатся, занимаются спортом. То есть… В общем, не торопись, Фил, тут надо подумать.

– Я уже подумал и пришел к выводу, что ты сама убедила себя, что он не врет. Тебе так удобно, потому что это избавляет тебя от необходимости контролировать его.

– Что-о? – Я резко ставлю ноги на пол и встаю.

– Робби и Лорен нуждаются в более ответственном воспитании.

– По-твоему, я плохо их воспитываю? Я всегда разговариваю с ними, я забочусь о них. Я готовлю, стираю, слежу, чтобы они вовремя делали домашние задания, чтобы не грубили старшим и уважали других. Я гуляю с ними, я все делаю ради них, я… Но самое главное, самое главное, – голос мой хрипит под напором сдерживаемых чувств, – я люблю их, ты понял, Фил? Я люблю их по-настоящему, без дураков.

– А вот Эрика говорит…

– Уже два часа ночи, – обрываю я, – и мне плевать, что говорит твоя Эрика, даже если тебе вздумается сообщить мне об этом в два часа дня в воскресенье.

– Оливия, это…

– Сладких снов, Фил.

Кладу трубку и иду наверх в спальню, внутри все кипит. Я понимаю, без толку пытаться открыть Филу глаза на мою точку зрения, но он не заставит меня разувериться в Робби. Еще я прекрасно понимаю, что объективно мои действия выглядят очень наивно, но я все равно верю сыну. Да, подростки часто обманывают родителей, но не все же время.

И я не позволю Филу повернуть все дело так, чтобы он с чистой совестью пошел добиваться права на совместную опеку. Расходясь, мы подписали соглашение об опеке, и он попросил, чтобы Робби и Лорен два раза в месяц оставались с ним на выходные. Что хотел, то и получил. Но с недавнего времени он стал просить позволения чаще встречаться с детьми, в то время как сами дети хотят, чтобы все оставалось, как прежде: два раза в месяц. Здесь, в этом доме, рядом со мной, они чувствуют себя спокойней, чем с Филом и его подружкой Эрикой. Нравится им это или нет, придется смириться.

На следующее утро еду забирать Лорен – она ночевала у подруги Эмбер. В гостиной меня встречает стайка хихикающих девчонок, все, кроме Лорен, громко приветствуют меня. Она бурно прощается с каждой, собирает вещи и выходит за мной из комнаты.

– Ну почему ты всегда приходишь первой? Смотри, еще ни за кем не приехали, а ты уже явилась! – Она швыряет сумку на заднее сиденье, сама садится рядом. – Надоело, честное слово!

– Ну, извини, Лорен… Надо ехать в больницу, я беспокоилась, что мы опоздаем.

– В больницу? Так ведь нам к папе в следующее воскресенье!

– Знаю-знаю. Но мы едем не к папе, а в другую больницу.

Поворачиваюсь к ней, собираясь объяснить все как можно мягче. Лорен и Робби очень близки. Она младше на шесть лет, но мальчик не относится к ней как к назойливой мелюзге. Невооруженным глазом видно, что между ними нет никаких трений и в любой ситуации им весело вместе. Я знаю, что дочь очень расстроится и даже рассердится на меня, что сразу не сообщила о случившемся с Робби.

– Мне надо тебе кое-что сказать, но прежде хочу, чтоб ты знала: все хорошо и беспокоиться уже не о чем.

– Ты про что?

Она хмурится, но губы едва заметно дрожат, а это значит одно: она испугалась.

– Вчера вечером с Робби случилась маленькая неприятность.

– Что за неприятность?

– Ему пришлось провести ночь в больнице.

– Почему?

– Он был в городе и потерял сознание. Марк вызвал «скорую».

– Но почему?! – кричит она. – С чего он вдруг потерял сознание?

Я рассказываю ей все как было. Стараюсь держаться как можно спокойнее. О том, что он мог умереть, – ни слова. А также о том, что ему могли подмешать наркотик. Но и этого хватает, чтобы лицо ее побелело как мел, а губы задрожали.

– Мама, он же мой брат. Почему ты не позвонила?

– Хотела позвонить, но было уже поздно, больше двенадцати…

– Но я не спала!

– И еще я подумала, что тебе неприятно будет в больнице.

– Будто я не бывала в больницах! – восклицает она. – Да я по нескольку часов сидела, поджидая папочку, и здоровалась со всеми его пациентами. Ты знаешь, какие они? Пускают слюни, кричат… Да и вообще очень странно себя ведут.

– Я все понимаю, но…

– И еще… И еще Робби наверняка думал, что я приеду.

Глаза у нее голубые, как две ледышки, и она этим пользуется, под ее ледяным взором я боюсь пошевелиться.

Отвожу взгляд, включаю двигатель и трогаюсь. Лорен сидит неподвижно и смотрит прямо перед собой, только руки на коленях чем-то заняты. У нее дурная привычка колупать заусенцы на ногтях, откусывать и жевать их. Бывает, так увлечется, что раздерет до крови. Приходится втирать мазь календулы, но не всегда получается, чаще всего она не дает к себе притронуться.

– По пути заедем в супермаркет и купим для Робби что-нибудь вкусненькое, все, что он любит. – Искоса бросаю на нее взгляд: сидит неподвижно, виден только профиль. – Как тебе эта идея?

– А где Марк?

– Спит. У нас дома.

– Может, лучше сразу поехать в больницу и забрать Робби?

– Я звонила туда. Он хорошо выспался, проспал всю ночь, недавно встал. Его все равно не выпустят раньше полудня.

– А папе сказала?

– Да. Когда я вчера уходила из больницы, он был уже там.

– Робби с ним говорил?

– Не знаю. – Я поворачиваю к стоянке супермаркета, торможу перед «лежачим полицейским». – Он казался еще слишком слабым.

– Не надо было звонить папе. – Теперь она смотрит на меня. – Не надо говорить ему ничего из того, что касается меня или Робби.

– Но как же, я должна. Он как-никак ваш отец. Имеет право все знать.

– Он бросил нас. У него не должно быть никаких прав.

– Вас с Робби он не бросал. Он бросил меня.

– Это все чушь собачья! Родители всегда так говорят, чтобы успокоить детей. Как трогательно!

Она выходит из машины, я тоже. Этот разговор мы заводим не в первый раз, и дочь всякий раз садится на свой конек: «Он отказался от всех нас, он бросил всю семью». В прошлом году, когда Фил сказал, что будет жить отдельно, Лорен была так потрясена, что сначала не поверила.

– Но мы же такая дружная семья. Как ты можешь взять и уехать от нас? – твердила она, хвостом таскаясь за ним из комнаты в комнату, пока он собирал вещи. – Ты совершаешь ошибку, папочка. Все это неправильно.

Он старался, как мог, уговаривал ее, пытался что-то объяснить, но в конце концов уехал, безжалостно поправ безграничное доверие этой девчушки.

– Как папа мог нас бросить? Не понимаю! – билась она. – Надо вернуть его. Что сделать, чтобы он вернулся?

Она повторяла это изо дня в день, но со временем пришлось смириться. Лорен перестала кричать и плакать, перестала упрашивать меня сделать что-нибудь, лишь бы возвратить отца. Она твердо усвоила, что он ее предал. Мы с ним оба ее предали.

– Он только делает вид, что заботится о нас с Робби, – говорит она, шагая за мной в магазин. – А на самом деле заботится только о себе и об этой безмозглой сучке Эрике.

– Лорен, прошу тебя, не употребляй таких слов.

– Да боже мой, мама! – топает она ногой. – Совсем не на то ты обращаешь внимание! Какая же ты глупая!

– Послушай, с меня хватит! – Я останавливаюсь и прикладываю руку к груди, чтобы успокоиться. – Мне и без того досталось в эти выходные, а тут еще ты. Грубишь собственной матери!

Пару секунд она стоит молча, потом бледнеет, смотрит на меня виновато:

– Прости меня, мама.

Бросается ко мне, обнимает так крепко, что не оторвать. И начинает плакать – молча, слезы текут в три ручья.

– Послушай, доченька… – Я отдираю ее от себя, чтобы заглянуть в глаза. – Я понимаю, тебе не сладко, но знай, папа любит тебя, очень любит. Ты сама представить не можешь, как он тебя любит.

– Да наплевать мне на папу, – глубоко вздыхает она. – У меня есть только ты и Робби.

– А у нас с Робби есть ты. – Я целую ее в лоб. – И у нас все хорошо, – делаю попытку засмеяться. – Могло быть еще лучше, особенно у твоего братишки, но дело поправимое, надо только прикупить побольше вкусного.

Она поднимает голову и заглядывает мне в глаза:

– А ему сколько можно?

– Сколько влезет.

– И никаких ограничений?

– Никаких.

– Круто! – Лорен рукавом вытирает слезы, хватает тележку, разгоняется и прыгает на нее. – Купим мороженое с карамельной крошкой, чипсы-тортилья и разные соусы. Ах да, и рулетики с креветками, и бисквит с малиной.

Я только успеваю кивать, и минут через десять тележка наша полным-полнехонька, лакомств обоим хватит на месяц. Когда рассчитываюсь с кассиршей, дочь заглядывает мне в лицо. Догадываюсь, что прикидывает, можем ли мы все это себе позволить, и, одарив ее уверенной улыбкой, я, как волшебной палочкой, взмахиваю кредитной картой.

Дело, увы, в том, что полгода назад Лорен случайно подслушала разговор. Тогда мы с Филом продали наш общий дом и делили вырученную сумму. Свою долю он решил потратить на покупку жилья вместе с Эрикой, а я взяла ипотечный кредит и купила для нас с детьми дом, гораздо меньше, конечно, но вполне удобный для работы и учебы. Хотя зарабатываю я прилично, с выплатой по кредиту и расходами на переезд и обстановку от получки у меня почти ничего не оставалось. И как-то Фил попенял мне, мол, перестала покупать детям натуральную, экологически чистую еду, а я без обиняков объяснила ему, в чем причина. Этот разговор и подслушала Лорен, и с тех пор всегда беспокоилась насчет денег.

Мы собираемся сесть в машину, и она хватает меня за руку.

– Прости меня, мамочка, я иногда с тобой бываю… Прям стерва.

– Поняла наконец.

– А это не такое уж неприличное слово? – Она смотрит на меня сквозь белокурую челку. – Ну, не такое, как то… Или слово на букву «х» или «п»?

– Не хватало, чтоб ты их употребляла, да еще при мне.

– Да-да, конечно, мамочка… – Она сует в рот конфету. – А сама-то… Я вот слышала однажды, как ты сказала слово на букву «х».

– Наверно, очень на кого-то разозлилась. – (Она закатывает глаза.) – Ну да, скорее всего! – повторяю я.

– А я? Могу ведь и я на кого-нибудь разозлиться?

– Не думаю, что юным девушкам брань к лицу.

– Фу-ты ну-ты, какие мы аристократы! – Лорен жеста ми изображает даму из общества. – Прямо Джейн Остин.

Мы от души смеемся, и хорошее настроение не покидает нас, пока машина не останавливается возле больницы.

– Вот мелочь, сбегай, заплати за стоянку, – говорю я.

Она смотрит на деньги, но не берет.

– А как он там? У него все на месте, как было?

– У Робби, что ли? Конечно!

– А как от него пахнет? Очень странно? – Она вылезает из машины. – А у него будут провалы в памяти?

– Ммм… – Я делаю вид, что думаю. – Похоже, тут ты профукала свой шанс. А ведь была отличная возможность занять его спальню.

Иду к автомату и одну за другой опускаю в щель монеты.

– Ты хочешь сказать, что я могла остаться дома, переставить вещи и он бы ничего не заметил?

– Кстати, неплохая идея.

Я протягиваю ей ключи и билет, и она вприпрыжку бежит к машине.

– И он получил бы этот пенал на отшибе…

– Твоя комната, Лорен, мало похожа на пенал!

– …а я бы заняла его мансарду.

– Зимой в ней холодновато.

– Меня бы Бенсон согревал. Думаешь, уже поздно? Считаешь, он мог бы со мной поменяться?

– А ты сама его спроси. – Я протягиваю ей руку. – Пошли. Двери вон там.

Она берет меня за руку, старается шагать в ногу. Не дойдя до здания нескольких футов, вдруг крепко сжимает мои пальцы. Лорен и Робби много времени провели в больницах, поджидая своих родителей. И даже после развода Фил брал детей на работу, если выпадало дежурство в выходной или был срочный вызов. Всякое случается: пациент покалечит себя в приступе буйного помешательства или начнет галлюцинировать – все это бывает нередко, и тогда прощай выходные. Робби обычно сидел в кабинете Фила и листал комиксы или играл в настольные игры, но Лорен впитывала в себя больничную суету, как губка, и много успела повидать страданий и боли. Как я ни упрашивала Фила не брать ее с собой, он неизменно отвечал, что для нее это прекрасный жизненный опыт. Что люди избегают психически больных лишь потому, что не знают и не понимают, что с ними происходит на самом деле. Что травма возникает от недостатка информации. Каюсь, я не всегда твердо стояла на своем, и вот Лорен насмотрелась – все эти страсти-мордасти не привели ни к чему хорошему. Теперь она боится больниц.

– Ни за что не стану врачом или даже медсестрой. Этот запах, голые люди, крики… – Ее передергивает.

– Не волнуйся, доченька. Здесь не так, как у твоего папы. Все будет нормально. Вот увидишь.

Входим в приемный покой, и я облегченно вздыхаю: по сравнению с прошлой ночью здесь все по-другому. Никакой толпы, никакой очереди, тишь да гладь. В уголке двое детишек, вид у них, конечно, усталый, но выглядят вполне прилично, играют в игрушки, а мама сидит на стуле, прижав к груди сверток из одеяльца, откуда доносится негромкое хныканье. Сообщаю регистраторше, что пришла забрать Робби, она молча указывает на двойные двери. Проходя по коридору, вижу за открытой дверью кабинета Дуга Уокера: он сидит за столом.

– Вы все еще здесь?

– Да вот разбираюсь с историями болезни. – Доктор Уокер встает. Униформа измята и забрызгана кровью. – Правительство никак не удосужится облегчить нам бумажную работу. – Он снимает очки и трет переносицу. – А ты, наверное, Лорен? – (Лорен молча кивает.) – Твой братишка много про тебя рассказывал. Хочешь поскорей увидеться с ним? – Он выходит из-за стола.

– А это можно, мам? – вопросительно смотрит на меня Лорен.

– Ну конечно. Возьми-ка. – Я протягиваю ей хозяйственную сумку. – Тут одежда. Отнеси ему. А через минутку я тоже приду. Мне надо переговорить с доктором Уокером.

Хирург вызывает сестру. Я легонько подталкиваю Лорен к выходу, и она послушно идет за сестрой в соседнюю палату, где Робби провел ночь.

– Милая девчушка, – говорит доктор Уокер.

– Временами, – отзываюсь я, входя за ним в кабинет. – А у вас дети есть?

– Двое сыновей.

– Работа по воскресеньям не укрепляет семью.

– Младшему уже двадцать. Они не живут дома. Учатся в Эдинбургском университете.

– Поэтому вы и уехали из Лондона? – (Он вскидывает брови.) – Простите, – поднимаю я руки. – Меня это не касается. Просто Фил разговаривал с одним своим коллегой…

– Прощупывал, что я за фрукт?

– Прощупывал, – признаюсь я. – Это было бестактно и неуместно.

– Ничего страшного. Родители всегда беспокоятся, каждый по-своему. – Он прикрывает дверь, оставляя щель, и снова проходит за стол. – Садитесь, пожалуйста.

– Мне хотелось с вами посоветоваться. – Я устраиваюсь напротив. – Робби упорно утверждает, что не принимал вчера оксибутират. И мне кажется, о случившемся стоит сообщить в полицию. Как вы думаете?

Доктор Уокер ставит локти на стол, складывает ладони под подбородком.

– Ваш муж…

– Мой бывший муж, – поправляю я.

– Прошу прощения, – слегка улыбается он. – Ваш бывший муж, кажется, считает, что Робби мог соврать.

– Да… Но я так не считаю. А попытка отравить человека наркотиками преступна.

– Совершенно с вами согласен.

– Я заметила у входа в больницу табличку отделения полиции.

– У них здесь пункт, одна комнатушка. Не всегда открыт, но сегодня вам повезло: утром здесь должна быть их сотрудница, она фиксирует обстоятельства другого дела.

– Я с ней поговорю. Если понадобятся подробности касательно лечения Робби, можно отправить ее к вам? – Я встаю.

– Нужно согласие самого Робби.

– Хорошо, сначала поговорю с ним. Спасибо, доктор Уокер. – Я протягиваю ему руку.

– Удачи вам. Надеюсь, вы во всем разберетесь, – говорит он, кажется от чистого сердца. – И еще раз поздравляю с номинацией на награду.

Я оставляю его наедине с бумажной работой и иду, следуя указателям, в токсикологическое отделение. Время посещений еще не наступило, и коридор пуст, в нем царит воскресная тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием моих кроссовок на линолеуме. Как только вхожу в палату, Лорен подбегает ко мне и хватает за руки.

– Робби за занавеской, одевается!

– Прекрасно.

Спрашиваю дежурную сестру, как прошла ночь, потом из-за занавески появляется уже одетый Робби. Он двигается как-то осторожно, словно ему больно ходить. Поблагодарив сестер, мы направляемся к дверям, и я спрашиваю Робби, не против ли он, если я сообщу о случившемся в полицию.

– Понимаешь, если ты не принимал этот несчастный наркотик, значит кто-то тебе его подмешал.

– Хорошо, – пожимает он плечами. – Делай как знаешь.

– Ты ведь правда не принимал его сам?

– Да, мама, не принимал. – Робби останавливается и смотрит мне прямо в глаза. – Честно, мама, не принимал.

Глаза – синие ледышки, в точности как у Лорен, да и у меня тоже. Я не сомневаюсь, что по ним можно читать, как по книге. Я и раньше видела, когда он врал, всякий раз он невольно опускал взгляд, не выдерживая моего, и слегка поджимал при этом губы. Сейчас ничего такого я не вижу. Обнимаю сына: слава богу, я могу ему верить.

Доктор Уокер оказался прав: нам повезло застать в приемном покое женщину в полицейской форме. Мы с Робби рассказываем ей обо всем, что произошло накануне вечером, и она обещает принять нас еще раз ближе к концу дня. Потом мы с детьми выходим на солнце и шагаем к машине. Робби все смеется над попытками Лорен убедить его поменяться комнатами. У Робби комната в мансарде, а у нее поменьше, на втором этаже.

– …Только прикинь, Робби, ты будешь тогда поближе к кухне, и ванная совсем рядом…

Едем домой, я пытаюсь усмирить тревожный внутренний голос, успокаиваю себя, мол, надо благодарить Бога, что все так кончилось, что мы так легко отделались. На какое-то время мне это удается, но не успеваем доехать, как в груди снова шевелится беспокойный червячок, напоминая, что рано радоваться, что если Робби не принимал наркотик, то еще не известно, кто и с какой целью ему его подмешал. Мне очень хочется, чтобы, вернувшись домой, мы забыли о злополучном происшествии, но я понимаю, что это еще далеко не конец.

3

– Полиция борется с наркоманами, понятное дело, – говорит инспектор О’Рейли, оглядывая нас. – Но намеренное подмешивание наркотика – это очень серьезное преступление, виновнику грозит до десяти лет тюрьмы.

Воскресенье клонится к вечеру. Мы теснимся в нашей гостиной: Фил, Лейла, Арчи, Марк, Робби и я, расположившись кружком на трех диванах и в двух просторных креслах. Фила я обычно не приглашаю, но иначе нам пришлось бы ехать в полицейский участок, а у Робби, хотя он и уверяет, что чувствует себя прекрасно, под глазами все еще черные круги, а лицо такое, будто он целый месяц не спал.

Лорен с Эрикой вывели Бенсона. На пороге Лорен бросила на меня обиженный взгляд, тем самым дав знать, что гулять с Эрикой она хочет не больше, чем плавать с акулой. Кстати, Фил отрицает, что бросил меня ради Эрики, но я-то знаю, что это именно так, и мы с детьми, особенно дети, не любим ее, хотя, если честно, она не такая уж плохая женщина. Чуть-чуть задирает нос, конечно, но в сущности не делает ничего дурного. И я сейчас ей не завидую, потому что придется общаться с угрюмой, озабоченной Лорен.

Лейла сидит, подавшись вперед, лицо ее мрачно. В свои сорок один год она все еще поразительно красива, глаз не оторвать. Черные, как сажа, волосы до плеч, густые и натурально вьющиеся. Глаза рыжие, как тигровая шкура, этакая смесь старого золота и осенних листьев; на смуглом лице теплого карамельного оттенка обычно сверкают белоснежные зубы, но сейчас она не улыбается.

Вернувшись из больницы, я сразу позвонила ей и все рассказала. Она слушала молча, что на нее очень непохоже, пока я не добралась до того места, где ждала врача, а Робби лежал в палате реанимации и я понятия не имела, что он находится в критическом состоянии.

– А почему мне не позвонила? – спросила Лейла.

– Хотела, но тебе ведь час было добираться, да и у Арчи день рождения все-таки…

– Какая разница, ты должна была мне позвонить! В голове не укладывается, тебе пришлось столько испытать, а рядом никого.

– Слава богу, я скоро все узнала, но пока ждала, да, было очень страшно.

Я сообщила, что в полиции со всей серьезностью относятся к версии, что наркотик кто-то подмешал, и во второй половине дня нам собираются нанести визит.

– Мы немедленно возвращаемся.

– Но это вовсе не обязательно.

– А я считаю, что обязательно. – Она шумно вздохнула. – Ты вполне уверена, что мальчишки не врут?

– Насчет наркотиков? Вполне. Впрочем, Фил нет. Он думает, Робби врет, а я наивная дурочка.

– Значит, Фил будет с тобой спорить? Но все равно… – Лейла помолчала, а потом добавила: – В последнее время много пишут про случаи с наркотиками, но их подмешивают обычно, чтобы изнасиловать девушку… Ты как считаешь?

– Не всегда. В центре мы со всяким сталкиваемся. Я считаю, что дело гораздо шире, чем можно себе представить. Надеюсь, инцидент с Робби дополнит картину, имеющуюся у полиции.

Она раздраженно вздохнула:

– Погоди, приеду – возьму Марка за жабры.

– Лейла, Марк тут ни при чем. Конечно, мальчикам не следует шляться по пабам, тем более пить, но я считаю, что больше их обвинить не в чем.

– А разве мы не учили их всегда говорить правду? Не твердили, что они должны присматривать друг за другом, помогать и все такое?

– Марк и помог Робби. Поверь, он ему очень помог. И поехал с ним в больницу на «скорой».

Она что-то пробормотала, но я не поняла. У Лейлы четверо детей, Марк старший и единственный сын, и она возлагает на него большие надежды. Часа через два она примчалась к нам, и тут то и дело отводила Марка в сторонку и что-то ему втолковывала. Я видела, что он всякий раз пытался возразить, но Лейла не слушала, и в конце концов он просто опустил перед ней голову и стоически перенес выволочку.

Потом приехали двое полицейских, и вот мы все сидим и слушаем, как идет расследование. Говорит в основном инспектор Шон О’Рейли. У этого широкоплечего и темноволосого детины, несмотря на ирландское имя, явный шотландский акцент. Манера и ритм речи отсылают к Глазго, а не к Эдинбургу. Говорит он ровно, чуть нараспев, несколько расслабленно, совсем не так, как на восточном побережье. Его коллега, констебль Харри Буллуоркс, время от времени вставляет несколько слов, и становится понятно, что он, скорее всего, уроженец горной Шотландии. У него светлые волосы, практически рыжие, нежная кожа на лице покрыта веснушками, черты тонкие, почти женские. Едва ли не каждое слово он торопливо записывает в блокнот, то и дело внимательно поглядывая на босса.

– Двое наших коллег сейчас в баре на Хай-стрит, опрашивают управляющего, – говорит О’Рейли, – проверяют камеры видеонаблюдения и ищут свидетелей. Весь персонал, который работал в тот вечер, допросят, и всю следующую неделю наши ребята каждый вечер будут туда ходить и беседовать с клиентами.

– Вы считаете, это сделал человек, уже известный полиции? – спрашиваю. – То есть он не в первый раз совершает такое преступление?

– Возможно. В делах об изнасиловании, например, злоумышленник участвовал в нескольких эпизодах. Но в вашем случае… Скорее всего, Робби преступника хорошо знает.

Мы все смотрим на Робби. Трудно сказать, о чем он сейчас думает. Уставился на свои босые ноги, утопив пальцы в ковре. Ему явно не по себе. Мне хочется прижать его к груди, но я понимаю, что ему вряд ли понравится прилюдное проявление чувств.

– Иногда наркотики в напиток друг другу подмешивают друзья. Обычно смеха ради. Все остальное относится к злому умыслу, – поясняет О’Рейли. – Судя по тому состоянию, в котором Робби привезли в больницу, он проглотил очень большую дозу.

– Значит, злой умысел? – тихо спрашиваю я.

– Существует вероятность, что человек, который это сделал, ошибся в дозировке, но… – (Видно, что ему очень не хочется договаривать.) – Лично я склонен думать, что мы имеем дело именно со злым умыслом.

– Но кто мог совершить такое? И зачем?

Меня снова охватывает тревога. Фил сидит рядом на диване, и я ловлю себя на мысли, что мне хочется взять его за руку; пальцы сами тянутся, но я вовремя спохватываюсь, хватаюсь за подушку и крепко прижимаю ее к груди.

– Бессмыслица какая-то.

– Никто из моих друзей этого сделать не мог, – заявляет Робби.

– Ты же не знаешь, на что способны эти твои друзья, – говорит Фил.

– Это ты не знаешь, на что способны мои друзья! – огрызается Робби, сверкая на отца глазами. – А я знаю.

– Факт остается фактом: если ты не принимал оксибутират сам, то…

– Я уже сто раз повторял, – чуть не кричит Робби, всем телом подавшись к отцу, – я ничего такого не принимал!

– Значит, у кого-то из твоих приятелей на тебя зуб, – гнет свое Фил. – Может, ты кого-то обидел?

Лицо Робби каменеет. Он что-то бормочет вполголоса и откидывается на спинку дивана, раздраженно отбивая какой-то ритм ногой по ковру. Фил переводит взгляд на Марка:

– Марк, ты, случайно, не знаешь, кого Робби мог обидеть?

– Да ради бога! – вскидывается Робби, так что Марк не успевает раскрыть рот. – Они не такие, как вы думаете! Никто из них вообще ни разу не пробовал бутират, не то что подсовывать его мне!

– Надо учитывать любую возможность, – говорит Фил. – Иначе так и не узнаем, как наркотик попал в твой организм.

– Да зачем узнавать? – с вызовом кричит Робби. – Это уже случилось, и все позади, а теперь я просто хочу жить прежней жизнью.

– Сейчас нам надо поговорить отдельно с каждым мальчиком, – прерывает наконец О’Рейли откровенно враждебную перебранку Робби с отцом. Он смотрит на Марка, потом на Робби и поворачивается ко мне. – У вас есть еще одна комната, где констебль Буллуоркс мог бы побеседовать с Марком?

– Да, – вскакиваю я. – Здесь рядом небольшой кабинет.

– А нам с мужем можно присутствовать? – спрашивает Лейла.

– Как скажет ваш сын. Ему уже семнадцать лет, и по закону мы имеем право допрашивать его без согласия родителей.

Мы все смотрим на Марка, он быстро переглядывается с Робби и только потом открывает рот:

– Я справлюсь сам.

– Ты уверен? А вот я не очень… – Лейла хватается за рукав Арчи. – Как думаешь, один из нас должен присутствовать при допросе? Или, может, адвокат? – Арчи не успевает ответить, Лейла добавляет: – Мальчиков ни в чем не обвиняют, но они имеют полное право на юридическое представительство.

– Все в порядке, мама, – говорит Марк, и на его напряженном лице появляется раздражение. – Хватит делать из мухи слона.

Он идет к двери, и Буллуоркс следует за ним. Арчи берет Лейлу за руку и что-то шепчет ей на ухо. Я жду, что она станет настаивать на своем, но она этого не делает. Арчи встает, выходит на кухню, и она молча идет следом.

– Выпейте чаю… В холодильнике полно еды, угощайтесь, – кричу я им в спину. – А вы хотите чаю, инспектор?

– Нет, спасибо.

Он улыбается в ответ, потом поворачивается к окну, у которого стоит Робби, разглядывая заброшенный дворик. Я вижу ветку вьющейся розы, которая тянется к свету, и вспоминаю, что давно надо заняться садиком, пока с зарослями еще можно справиться.

– Робби, ты не против, если я сначала потолкую с твоими родителями?

– Пожалуйста. – Настроение Робби сразу меняется, лицо светлеет, и он прямиком направляется к двери. – Я буду в своей комнате.

– Рад, что от него отстали, – говорит О’Рейли, когда Робби хлопает за собой дверью.

Спешу занять место: народу поубавилось, и сидеть рядом с Филом теперь не обязательно. Он слишком хорошо меня изучил, ему известны такие интимные подробности, о каких не подозревает ни один мужчина в мире, и не обязательно связанные с сексом. Многое значит не меньше, если не больше: например, он знает, о чем я мечтаю, чего добиваюсь в жизни, чего боюсь и о чем сожалею, знает мои ежедневные проблемы и заботы. Я всегда верила ему всем своим существом, всегда остро чувствовала нашу близость, порожденную взаимным доверием. Более двадцати лет он был хранилищем всех моих дум, всех моих чувств, и вот теперь это не имеет значения и в счет не идет. Между нами пропасть, хотя мы делаем вид, что никакой пропасти нет, будто мы, как все культурные люди, просто держимся на приличном расстоянии, чтобы не прикасаться друг к другу, не ощущать тепло друг друга. Мне все еще отчаянно грустно оттого, что наши отношения, которые с самого начала были столь чисты и полны глубокого смысла, вот так бездарно закончились.

– Я хочу спросить, – начинаю я, – могло это произойти по ошибке? Допустим, наркотик подмешали не тому, кому хотели. – Я усаживаюсь в кресло в нескольких футах от обоих. – То есть преступление произошло случайно. Я знаю друзей Робби и смею утверждать, что он прав: они давно дружат и весьма крепко.

– А что ты скажешь про драку в школе? С кем он там подрался? – вставляет Фил, и я чувствую, что О’Рейли сразу навостряет уши.

– В прошлом полугодии в школе у него были проблемы с одним мальчиком, они с Робби одногодки, – обращаюсь я к О’Рейли. – Все закончилось дракой в комнате отдыха, и обоих на пару дней отстранили от занятий.

– Мы так и не выяснили, в чем там было дело, – говорит Фил. – И директор школы тоже. Но похоже, оба виноваты.

– Сейчас они снова дружат, – возражаю я.

– Откуда ты знаешь?

– Марк сказал.

– Марк всегда будет защищать Робби. Откуда мне знать, действительно ли у них с этим парнем кончилась вражда. Вдруг мальчишка захотел отомстить.

Фил излагает версию, которая вертелась у меня в голове, когда я расспрашивала Марка в такси. Теперь, слушая, как бывший муж озвучивает ее в присутствии О’Рейли, я думаю, что по отношению к Робби это похоже на предательство, злоупотребление его доверием. Изо всех сил пытаюсь скрыть неудовольствие, явно отраженное на моем лице. Я словно силюсь не чихнуть, когда очень хочется, и понимаю, что мне не удается.

– А как зовут этого мальчика? – спрашивает О’Рейли.

– Дэвид Ренуик. – (Он записывает имя в блокнот.) – Но я не очень-то верю, что он тут замешан, – добавляю я. – Мальчики обязательно указали бы на него как на главного подозреваемого.

– Это решать полиции, – произносит Фил.

Я начинаю не на шутку злиться, но пытаюсь успокоить себя. Однажды я курировала курсы под названием «Управление гневом» и теперь использую один прием: представляю нечто умиротворяющее, например солнечный день на Средиземноморье, песчаный пляж, удобное кресло где-нибудь в тени, интересную книгу, холодный напиток под рукой, детей, радостно плещущихся в лазурной воде. Словом, мир без забот и проблем.

– Мне интересно, – обращается Фил к О’Рейли, – как вы думаете, для такого подростка, как Робби, реакция нормальная?

– В каком смысле?

– Складывается впечатление, что ему все равно, кто это сделал.

– Понимаете… – О’Рейли пожимает плечами. – Его сверстники часто считают, что взрослые делают много шума из ничего. Для него это случилось и уже прошло, он хочет вернуться к нормальной жизни, к тому, что его интересует сейчас. Или же… – Он склоняет голову набок. – Ему есть что скрывать. Вы считаете, это возможно?

– Да, – отвечает Фил, – считаю.

Я демонстративно вздыхаю и утыкаюсь взглядом в пол.

– Да, я считаю, не исключена возможность… что он сам принял бутират, – заключает Фил.

– А я с этим совершенно не согласна. – Голос мой звучит очень громко. – Я думаю…

Фил поднимает руку, и я умолкаю, но не потому, что он мне приказывает: О’Рейли внимательно на меня смотрит, и я хочу сохранить хладнокровие и высказать свое мнение как можно более спокойно.

– А я считаю его равнодушие к вопросу о злоумышленнике подозрительным, – талдычит Фил. – Такое впечатление, будто он понимает, что тут и говорить не о чем.

Я молча слушаю, как О’Рейли и Фил толкуют, насколько вероятно, что Робби с Марком лгут. Это продолжается минуты две. Фил с уверенностью профессионального психиатра рассуждает о том, что на слова подростков нельзя положиться. О’Рейли внимает, и мне приятно видеть на его лице не то чтобы недоверие, но некую неопределенность, словно у него есть свои соображения на этот счет.

– Да что там говорить, все видели, как минуту назад, в этой комнате, они несколько раз переглянулись… – Фил держит паузу. – Причем украдкой.

– При чем здесь украдкой или не украдкой, – говорю я вполголоса. – Просто им не нравится, когда все на них смотрят.

– Значит, вы не считаете, что мальчики нас обманывают, стараются прикрыть друг друга? – поворачивается ко мне О’Рейли.

– Нет, не считаю.

– Как вы думаете, они все-таки могли сами достать бутират и случайно хватить лишку?

– Нет, я не верю, что они намеренно купили наркотики.

– И по вашим сведениям, ваш сын наркотиков не употребляет?

– В общем-то… Алкоголь пьет иногда, ну и марихуану пару раз пробовал. А если посмотреть его дневник, то, кроме того инцидента с дракой, никаких замечаний нет.

– Вы только не обижайтесь, доктор Сомерс, но большинство родителей не знают и половины того, что творят их дети.

Филу явно нравится это замечание, он торжествующе смотрит на меня.

– Тут вы, конечно, правы отчасти, но не более. Я считаю в высшей степени маловероятным, что мой сын употребляет наркотики.

– И вы не замечали изменений в его поведении за последний год?

– Нет… Впрочем, да, замечала, – признаюсь я. – Но это связано с нашим с мужем разводом.

– У Робби наблюдались признаки реактивной депрессии и повышенной тревоги, – встревает Фил.

– Что-о? – ошеломленно поворачиваюсь я к нему.

– Я думаю, наш разрыв очень расстроил его, и он решил отплатить нам, выразить, так сказать, свое мнение. Ты сама знаешь, у детей из распавшихся семей всегда возникают проблемы…

– Нет, не всегда, – перебиваю я.

– Но по большей части. Развод родителей так или иначе сказывается на детях.

– Интересно, кто из нас решил развестись?

Краем глаза я вижу, что инспектор О’Рейли, вытянув шею, внимательно слушает.

– Сейчас не время и не место выяснять отношения, – тихо, но твердо произносит Фил.

– Да, ты прав, не время и не место, – отзываюсь я, с трудом овладевая собой. – Но я бы очень хотела, чтобы ты говорил как отец, а не как психиатр.

– Для меня здесь главное установить, – обращается к нам обоим инспектор О’Рейли, – считаете ли вы, что Робби знает, кто это сделал, но либо боится все рассказать, либо покрывает злоумышленника.

– Я ни секунды не сомневаюсь, что Робби не знает, кто это сделал, и никого не покрывает, – уверенно говорю я.

– Оливия, инспектор О’Рейли хочет установить…

– Послушай, Фил, оставь свой тон, я не ребенок и все понимаю.

Пытаюсь выдержать его взгляд, но это не так просто, грудь переполняет гнев, мне горько слушать, хочется, чтобы слова мои хлестали его по щекам. И Робби здесь уже ни при чем, это касается только нас двоих.

– Я принимаю сторону Робби не потому, что я наивная дурочка. А потому, что верю, он говорит правду. – Снова поворачиваюсь к О’Рейли. – Я квалифицированный врач и говорю вам, что не замечала у сына никаких признаков депрессии. Дурное настроение – да, временами бывает, он порой даже грубит, но не было ничего такого из ряда вон. Я на сто процентов уверена: он знает не больше, чем все мы.

– Хорошо. – О’Рейли ободряюще улыбается мне, и искра сочувствия в его глазах дает повод подумать: он не новичок в вопросах супружеских противоречий. – Итак… – смотрит он в свой блокнот, – последний вопрос. Вы как-то связаны с центром реабилитации в Грассмаркете?

– Да. Добровольно дежурю там два вечера в неделю.

– За это вас номинировали на звание «Женщина города»? Я узнал вас по снимкам в газетах.

Молча киваю. Когда еще в сентябре оказалось, что ме ня выдвинули на награду, я обрадовалась, ведь теперь о нашем центре заговорят. Я и не представляла, что помимо своей воли стану этакой мини-знаменитостью.

– А Робби там с вами бывал?

– В центре?

– Да.

Кажется, понимаю, куда он клонит. В центре не поощряют незаконное употребление наркотиков, но большинство обратившихся за помощью – наркоманы или недавние наркоманы, и я не сомневаюсь, наркотики туда иногда приносят, прячут в укромных местах, где персонал не может их найти.

– Он был в центре всего один раз. Я брала детей в прошлом году на Рождество, там устроили праздник. Больше я их туда ни разу не возила, потому что считаю это неуместным. У пациентов своя жизнь, и детям там делать нечего.

– И у Робби нет никаких других контактов с центром?

– Никаких.

– Хорошо, – улыбается инспектор нам обоим. – Кажется, узнал от вас все, что нужно. А теперь надо поговорить с Робби.

– А вы будете допрашивать молодых людей, которые были с ним в тот вечер? – интересуется Фил.

– Обязательно. Робби назовет их всех, и мы поговорим с каждым.

– Сейчас позову его, – поднимаюсь я.

Открываю дверь, подхожу к лестнице и зову Робби… Слава богу, ушла из гостиной, а то ведь чуть не набросилась на Фила. Не помню, когда он стал говорить со мной таким нарочито терпеливым тоном, будто я его пациентка, этот его тон для меня, что быку красная тряпка. Жду, когда спустится Робби, и пытаюсь подслушать, о чем говорят в мое отсутствие Фил и О’Рейли. Доносятся отдельные фразы: «Все, что могу», «Ради детей она готова на все», «Мой опыт наблюдений за поведением подростков»… Хочется застонать от бессилия, я едва сдерживаюсь.

– Пошел ты в задницу, Фил, – бормочу я. – Трепло несчастное.

Робби грохочет по ступенькам, успеваю быстро его обнять, и он выскальзывает из моих рук.

– Хочешь, я или папа побудем с тобой?

– Этот О’Рейли говорит же, что ни в чем нас не обвиняет. – Робби останавливается и качает головой. – Справлюсь сам.

– Только говори всю правду, абсолютную правду, хорошо, сынок? – Я беру его за плечи и заглядываю в лицо. – Ты же понимаешь, как важно схватить этого человека, пока он не навредил еще кому-нибудь.

– Мама, мне нечего скрывать. Честно.

Еще раз обнимаю его и отправляю в гостиную. Слышу некоторые фразы. Фил тоже предлагает посидеть рядом во время беседы, но Робби наотрез отказывается. Вижу, как он прислоняется к дверному косяку, складывает руки на груди, поза вызывающая. Не жду, что будет дальше. Через кухню выхожу в садик, направляясь туда, где в самом конце, на площадке, вымощенной местами потрескавшимся и проросшим травой камнем, стоят деревянный стол и четыре стула. За ним, в пятнах солнечных лучей, сидят Арчи с Лейлой, между ними бутылка вина и два бокала.

– Решили наплевать на чай и выпить винца. – Лейла протягивает мне бутылку. – Хочешь глотнуть, что осталось?

– Воздержусь. Пока здесь Фил, надо держать себя в руках. Чуть не размозжила ему голову. Сидит, надувает щеки. Черт бы его побрал!

– А мне он никогда особенно не нравился, – говорит Лейла.

– Лейла! – предостерегающе бормочет Арчи.

– Да, не нравился! – Она берет меня за руку. – Я не говорю, что терпеть его не могла, нет, но всегда считала, что для моей лучшей подруги он недостаточно хорош.

Мы с ней и в самом деле лучшие подруги. Я двигаю стул поближе и кладу усталую голову ей на плечо. Познакомились мы на вечеринке медицинского факультета перед началом учебы, еще в восьмидесятых, когда обеим было по восемнадцать. Стою одна в зале, кругом полно незнакомых людей, от смущения коленки дрожат, не знаю, куда деваться, единственное желание – спрятаться за тяжелыми пыльными бархатными шторами от потолка до пола. Гляжу – смотрит секунды две не отрываясь, потом идет ко мне через весь зал, покрытый дубовым паркетом, проталкивается сквозь толпу орущих студентов. Несет два полных стакана, один протягивает мне, берет за руку.

– Пошли, – говорит она, – покажу тебе кое-что.

Мы поднимаемся по лестнице с резными перилами, покрытой красной ковровой дорожкой, входим в какую-то дверь, дальше снова вверх по холодным бетонным ступеням, узеньким и грязным. Наверху еще одна дверь, на этот раз металлическая, на ней табличка: «Аварийное помещение. Вход запрещен». Не обращая на надпись внимания, она открывает дверь. Последний пролет – и мы на крыше. У меня дыхание перехватывает. Внизу под нами лежит весь город, вид просто захватывающий: Эдинбургский замок, море огней, церковные шпили, Трон Артура [1] .

– Красиво, правда? – спрашивает Лейла.

– Потрясающе! – Я смеюсь и, вскинув руки, медленно поворачиваюсь кругом, впитывая красоту панорамы, потом гляжу в темное небо, а на нем мерцают яркие звездочки. – Откуда ты знаешь, как сюда попасть?

– У меня трое старших братьев, и двое здесь учились.

Мы усаживаемся рядышком на кирпичный уступ в основании высокой печной трубы.

– Третий тоже учился на медика, только в Глазго.

– Семейная профессия?

– Мечты наших родителей. – Она лезет в карман платья, выуживает оттуда пачку сигарет и зажигалку. – Они у нас из Пакистана.

– Вы недавно сюда переехали?

– Нет-нет! – смеется она.

Смех низкий, гортанный, с хрипотцой, прямо как у взрослой женщины. Я даже не ожидала.

– Родители приехали лет тридцать назад. И я родилась уже здесь. У меня разве есть пакистанский акцент?

– Нет, – краснею я. – Ни капельки. Нормально говоришь, как все остальные. А я еще не совсем привыкла к здешней манере речи.

– Так ты, значит, не местная, не шотландка? – смотрит на меня с интересом Лейла. – Погоди-ка. Ты из Ирландии? Северной или Южной?

– Южной.

Весь вечер мы тогда просидели на крыше и проговорили. Я призналась, что первое имя мое – Скарлетт, но предпочитаю, чтобы меня называли по второму, Оливией.

– А почему? – спросила Лейла.

– Скарлетт мне не идет, – ответила я, а сама подумала, что когда-нибудь расскажу ей всю историю, но пока еще рано.

Мы обнаружили, что у нас есть кое-что общее: у нее то же трое старших братьев, а сестер нет, но на этом сходство заканчивалось, во всем остальном мы с ней оказались совершенно разные. Я блондинка, характером спокойная и серьезная. Стараюсь не привлекать к себе внимания, очень застенчивая, не люблю шумных сборищ, зато трудолюбивая. У Лейлы характер горячий, она вспыльчивая, часто рубит с плеча, готова спорить со всяким и по любому поводу.

– Что-то Марка долго там держат, – говорит она, вертя в пальцах бокал, и серебряные браслеты на запястье сверкают в солнечных лучах.

– Небось констебль Буллуоркс очень старается перед начальством… Ишь ты, а с виду не подумаешь.

– Как считаешь, мальчишки хоть понимают, насколько дело серьезное?

– Не знаю. В этом возрасте не любят показывать свой страх… И мне кажется, что Робби будет все отрицать.

– Он все еще, наверное, в шоке, – успокаивает меня Арчи. – Потерпи несколько дней, пусть оправится. Наверняка он изменится.

– Одного не могу понять, – говорю я. – Кому пришло в голову сделать с ним такое?

– Послушай, Лив, – берет меня за руку Лейла, – это наверняка случилось по ошибке. Думаю, тут замешан кто-то другой из их компании. Не могу представить, чтобы твоему Робби кто-нибудь желал зла. Бред какой-то.

– Полицейские считают, что тут был злой умысел.

– А что, полицейские никогда не ошибаются?

– У них больше опыта в таких делах, чем у нас с тобой.

– Да, но они не знают Робби. А мы его знаем. Такое мог сделать человек, который уже не в первый раз… – Она подвигается ближе и обнимает меня. – Ладно, давай наберемся терпения и подождем результатов расследования.

Звучит, конечно, хорошо и правильно, но мне от этого не легче.

– А Марк вам говорил, что Робби подмешали наркотик?

– Нет. Но не сомневайся, я за ним послежу, – уверяет Лейла. – Замечу что-нибудь, он у меня заговорит как миленький. Даю слово. – Она улыбается, и мне становится немного легче. – Поговорим лучше о чем-нибудь более приятном. Как у тебя прошло с Фрейзером?

– Фрейзером?

– Ну, с которым было свидание. Его фамилия Фрейзер. Вы встречались в рыбном ресторане, в Лейте. В том самом, который во всех газетах разрекламировали.

– Ах, вот ты о чем! – Я откидываюсь на спинку стула, ветка жимолости щекочет щеку. – Да нормально прошло. Но тут Марк позвонил, и пришлось срочно бежать. Бросила его одного, бедняжку. Позвоню извинюсь.

– И как, поладили?

– Как тебе сказать. Мужчина, если честно, так себе.

Лицо у нее вытягивается. Явно разочарована.

– Неужели не понравился?

– Да не очень. И, по правде говоря, я не уверена, что он разлюбил жену.

– Ну что мне с тобой делать? – стонет она. – Целый год прошел, как вы с Филом разошлись! А ты по вечерам как дура сидишь дома одна, хандришь…

– С чего ты взяла, что я хандрю?

– …а могла бы жить полной жизнью.

– Лейла, я понимаю, ты хочешь устроить мою судьбу, спасибо, но с мужчинами я сама разберусь.

– С какими мужчинами? Где они все? – Она складывает руки на груди и вздыхает. – Может, тебе нужен кто помоложе? Не станет надоедать разговорами. Будет смотреть себе футбол, а ты делай что хочешь. Хочешь, по магазинам пойдешь, хочешь, с друзьями. Ко мне в гости заглянешь. Он будет любить твою стряпню. Не придется пилить его за болезни. Да и вообще пилить не придется, все равно он ненадолго.

– Ты мне подруга или кто? – качаю головой я. – С луны свалилась?

– А что, молодой мужчина – это интересно, стоит подумать. – Она смотрит на меня глазами опытного торговца, мол, не упусти свой шанс. – Возни с ним явно меньше.

– У молодого я всегда буду лишь на подхвате, промежуточный вариант, – поддерживаю я тему. – А как я его сюда приведу, ты подумала? Что скажет Робби? А Лорен?

– Зачем приводить-то?

– Значит, к нему таскаться? Снимать квартиру на двоих, чтобы он водил туда шлюх?

– Зато тебе будет где расслабиться! Перестанешь думать про своего Фила.

– Сексуальная жизнь для меня не главное.

– А я и не говорю, что главное. Но у нормального человека она должна быть.

– Тебя не переспоришь. – Я бросаю взгляд на Арчи, который стоит у садового сарайчика и теребит побеги плюща на решетке. – Слышь, Арчи, твою жену не переспоришь!

– Если ей что втемяшится в голову, пиши пропало. Носится, как дурень с писаной торбой. Делай, что она говорит, иначе не отстанет. – Смотрит на Лейлу лукаво. – Сопротивление бесполезно.

Она в ответ улыбается, а я гляжу на них, и мне жутко завидно. Время укрепило брак, с годами их близость только усилилась; теперь они, как никогда, тесно связаны любовью друг к другу и к детям.

– Ну, хорошо. Фрейзер тебя не устроил, – подытоживает Лейла, глядя мне в глаза. – Поищем кого-нибудь в Сети.

– Я не из тех, кто знакомится по Интернету, – отрезаю я. – Мне и так хорошо, и никто мне не нужен. – Не совсем правда, конечно, и вижу, что она читает это на моем лице. – Ладно, мне не очень хорошо одной, но я не хочу встречаться с кем попало. Сначала я нервничаю, а потом скучаю.

– Послушай… – Она хитро смотрит на меня сквозь густые, блестящие ресницы, которым не требуется никакой туши. – А что скажешь насчет этого полицейского?

– Которого из них?

– Ну конечно, не этого рыжего хиляка! Второго, который похож на Шона Коннери, только без усов. Разве не видишь? Когда он играл Бонда.

– С тобой не соскучишься! – Я снова смеюсь. – И ты хочешь, чтобы я флиртовала с детективом? Прямо сейчас начинать или потом, когда он найдет того, кто подмешал Робби наркотик?

– А ты заметила, как он на тебя смотрел?

– Он на всех так смотрел. Полицейские всегда так смотрят – пытаются раскусить, что за фрукт. Да и вообще, он, скорее всего, женат.

– Кольца у него нет.

– Многие мужчины не носят кольцо.

Я вдруг вспоминаю его лицо во время нашей перепалки с Филом. У меня возникает чувство, будто он разведен или разъехался с женой. Но Лейле об этом не говорю. Ей только скажи, сразу станет землю рыть.

Дверь в садик скрипит, и лицо Лейлы преображается: из лукавой, насмешливой подружки она мгновенно превращается в строгую мамашу. В дверях показывается Марк.

– Ну как? – спрашивает она.

– Прекрасно. – Сует руки в карманы и пожимает плечами – типичное движение всякого подростка.

– Ты говорил правду?

– Угу.

– И тебя больше не станут допрашивать? – вмешивается Арчи.

– Сказали, что, скорее всего, нет, но если понадобится, он с нами свяжется.

– Тогда пойдем домой. – Лейла встает, задвигает стул.

– Ты поблагодарил Лив?

– Спасибо, что приютили меня, Лив, – говорит он, отрывая взгляд от своих ботинок. – И простите… за все.

– Ничего страшного, милый.

– Марш в машину, – приказывает Лейла. – Надо еще заехать к бабушке с дедушкой, забрать твоих сестренок. – Поворачивается ко мне. – Вечером позвоню.

Провожаю к выходу, смотрю, как они садятся в машину, машу рукой на прощание и вижу, что по тротуару шагают Эрика, Фил и Лорен, а за ними в нескольких ярдах плетется Бенсон. Наверное, Фил пошел их встречать, ко гда понял, что Робби не позволит ему остаться на допросе. Лорен идет слегка в стороне, доедая мороженое. Эрика с Филом держатся за руки, но не естественно, а словно напоказ, крепко сцепившись пальцами. Эрика довольно рослая, еще пара дюймов, и было бы шесть футов, у нее темно-каштановые волосы и мутновато-карие глаза. Одевается всегда строго: дорогие брюки в обтяжку, кофточка белого или черного цвета. Она немка, но акцента не заметно, английский ее почти безупречен. Что бы она ни делала, что бы ни говорила, мне всегда кажется, ей не хватает естественности. Общаться с Эрикой – не приведи господи. Она всегда осторожно, тщательно, по чайной ложечке подбирает слова, отмеряет их скупо, медленно, начнет говорить – не дождешься конца фразы, так и тянет закончить за нее самой. Они с Филом работали вместе, когда все закрутилось, на меня она не производила особого впечатления, я представить себе не мог ла, что Фил западет на нее настолько, что бросит семью.

Прячусь за куст боярышника и несколько секунд наблюдаю за ними. Вижу, что они счастливы вместе, и на душе становится совсем погано. Я быстренько отворачиваюсь и бегу в дом.

4

Пролетело две недели. С инспектором О’Рейли мы беседовали почти каждый день. Полиция опросила персонал паба и всех друзей Робби, которые были с ним в тот вечер. Трое парней и две девочки признались, что у них тоже есть фальшивые удостоверения личности и что они провели тот вечер в пабе. Но тому, что у кого-нибудь из них был с собой бутират, нет никакого подтверждения. Ребят допрашивали долго и тщательно, и все как один упорно твердят, что понятия не имеют, как такое могло случиться. Впрочем, как бы то ни было, ни у кого из них не было ни малейшего мотива вредить Робби. Дейв Ренуик, мальчик, с которым Робби дрался в школе, тоже там был. Он, как и все остальные, потрясен случившимся. Говорит, что между ним и Робби нет никакой вражды, друзья и учителя это подтверждают. Полиция показала подросткам и персоналу записи камер видеонаблюдения, на которых есть все, кто заходил в паб и выходил из него, но никто не заметил никого подозрительного.

В газете «Эдинбургский курьер» напечатали историю Робби под заголовком «Сыну доктора Оливии Сомерс, номинированной на премию „Женщина города“, подмешали наркотики», с просьбой откликнуться всем свидетелям случившегося. Несколько человек связались с полицией, сообщив, что они были в пабе как раз в то время, их допросили, но ничего существенного к расследованию не добавилось.

– Мы старались как могли, похоже, это висяк, – говорит О’Рейли. – Что делать дальше, ей-богу, не знаю.

Отсутствие улик льет воду на мельницу Фила, который до сих пор убежден, что Робби с Марком водят всех за нос. Он пользуется этим, чтобы наехать на меня и выклянчить дополнительное время на общение с детьми, но в нашем соглашении об опеке все ясно сказано, и я не поддаюсь. Дети не раз говорили мне, что в новом доме Фила им неуютно, там все слишком прибрано и чистенько и ничего нельзя трогать.

– Я там у них совсем чужая, – заметила как-то Лорен.

Я по-прежнему верю, что все происходило именно так, как рассказали Робби с Марком, но постепенно прихожу к заключению, что мы имеем дело со случайностью. Ведь нет ни улик, ни мотива, и говорить о злонамеренности бессмысленно. Робби уже вполне оправился, и в первый день, когда он снова пошел в школу, я сопровождала его. Не все ребята из их хоккейной команды учатся вместе, но четверо из его школы в тот вечер были с ним в пабе. Закончилось все не так страшно, как боялся Марк, никого не выгнали, но директор все равно всех на неделю отстранил от занятий и лишил возможности в конце полугодия съездить на экскурсию в Лондон. Поскольку родители уже внесли деньги за авиабилеты и проживание, наверняка свое наказание ребята получили и дома.

– Не очень-то и хотелось ехать в этот Лондон, – заявил Робби.

Половина шестого, я вернулась домой с работы, Робби уже снял школьную форму и натянул широкие шорты и футболку, сидит в гостиной, закинув босые ноги на низенький столик, и в сотый раз смотрит «Звездные войны». С обеих сторон четыре тарелки с хлопьями и несколько чашек и стаканов. Я его тоже наказала: месяц он должен по вечерам торчать дома, в школу его отвозят на машине и привозят обратно Фил, Лейла или я. Но друзьям его я разрешаю приходить в гости. Он принял все это с неудовольствием – убежден, что я делаю из мухи слона. Как повлиял на него инцидент? Напугал? Озадачил? Не знаю. Но точно знаю: он не похож на мальчика, который относится к чему-либо серьезно.

– Какие новости? Инспектор О’Рейли не звонил?

Он смотрит на меня безучастно:

– Не знаю.

– Не знаешь? Или тебе все равно?

– Ну а если не все равно, что толку?

– Робби! – одергиваю его я. – Когда ты поймешь, насколько опасно то, что с тобой случилось? Еще несколько минут, а может, даже секунд, и ты умер бы.

– Но я же не умер.

– Я просто хочу, чтобы ты понял, как это важно.

– Да понял я, мам. И хватит уже. Дерьмо это все.

– Пожалуйста, не выражайся. – Я стою перед ним, заслонив телевизор, уперев руки в бока. – И это еще не все. Посмотри, к чему это привело! Тебя и твоих друзей на неделю исключили из школы. Вы не съездили на экскурсию, и родители потеряли деньги.

– Да верну я тебе эти деньги.

– Интересно как? – Голос мой дрожит. – У тебя счет в банке?

– Пойду работать. – Он сдвигается в сторону, чтобы видеть экран. – Тут отличный эпизод, не мешай. «Страх порождает злость. Злость порождает ненависть. Ненависть порождает боль», – повторяет он, подражая голосу Йоды.

Я громко вздыхаю, считаю до десяти. Продолжать в том же духе нет никакого смысла. Я слишком устала, и сейчас до него не достучаться. Кончится тем, что не выдержу, раскричусь и лягу в постель с чувством, что мать из меня никудышная. Остается только закатать рукава и собрать его посуду.

– Тебе не приходило в голову, что добавку можно положить в ту же тарелку?

Он смущенно смотрит на стопку тарелок в моих руках с таким видом, будто они сами собой размножились у него на глазах.

– Неужели я съел четыре порции?

– Похоже на то, – отвечаю я и иду на кухню.

– Да, кстати, звонил дядя Деклан! – кричит он мне в спину. – Говорил что-то про бабушку и про операцию, просил перезвонить.

Деклан – мой старший брат, у него своя ферма в Ирландии, там же, неподалеку, живет и наша мать. У меня с ней отношения не сказать чтобы простые, и я боюсь этого телефонного звонка. Она уже несколько месяцев стоит в очереди на операцию бедра, и, судя по всему, назначили дату. Деклан работает с утра до вечера без выходных, а жена его недавно родила пятого ребенка. Ухаживать за матерью после операции они не смогут, а двое других наших братьев живут в Америке. Так что пришла моя очередь. Переодеваюсь в домашнее и сажусь на кровать с бокалом вина в одной руке и телефонной трубкой в другой. Звоню брату, мы обмениваемся приветствиями, он сообщает дату операции и примерное время, когда мама должна вернуться домой.

– Не хочется тебя просить, Скарлетт, – называет он меня первым именем, – но сама понимаешь, Эйслинг только что родила и все такое…

– Ты и так столько помогал маме. Теперь мой черед.

– Если считаешь, что тебе будет тяжко жить с ней в одном доме, можешь остановиться у нас.

– Ловлю тебя на слове. – Я не выдерживаю и вздыхаю, представляя, как мы с ней будем ссориться и подолгу не разговаривать. – Давай смотреть правде в глаза: она сама не захочет, чтобы я жила с ней. И если мы поймем, что по ночам она вполне сможет обойтись одна, я остановлюсь у тебя. Расскажи лучше, как твоя крошка?

– Настоящая красавица. – Голос на том конце теплеет, я чувствую, что он улыбается. – Братья и сестры обожают ее.

Дальше он говорит о детях, я слушаю и тоже улыбаюсь. Какая у них все-таки дружная семья, мне уже не терпится снова встретиться с ними и увидеть новорожденную племянницу. Еще немного беседуем о Робби, я сообщаю, что в полиции пока не знают, кто мог это сделать, и Деклан предполагает, что, раз прошло уже целых две недели и ничего подобного не повторилось, очень даже вероятно, все было случайно.

– Завтра получаешь награду? – спрашивает он.

– Еще не известно. Может, и не меня выберут. Я не очень-то надеюсь, но речь на всякий случай надо подготовить.

– Как можно короче?

– Конечно! Мне-то что, я как-нибудь переживу, а вот Лорен так за меня волнуется, что даже забыла про инцидент с Робби.

– Все будет хорошо, сестренка. Кто заслужил эту награду, если не ты?

Мы болтаем еще минут двадцать, потом я спускаюсь вниз приготовить чай. Робби уже надел штаны, к нему зашли Саймон, Эш и Эмили, друзья, которые были в больнице. Они из другой школы, поэтому их не наказали. Лорен тоже тут, они с Эмили плетут «браслеты дружбы». Хорошие ребятишки. У меня не хватает духу выставить их. Готовлю на всех печеную картошку и салат, и вечер проходит как нельзя лучше. Где-то на периферии сознания слышится голос Фила, мол, совсем ты их распустила, с ними надо строже, держать в ежовых рукавицах. Стараюсь не слушать, пусть говорит что хочет, а я буду делать по-своему.

На следующий день на работе первые пятнадцать минут занимаюсь письмами. В больнице у меня двое пациентов, и мне приятно узнать, что на этой неделе их выписывают. Терапевтами у нас работают семеро, в том числе Лейла. Наши с ней кабинеты рядом, она заскакивает поболтать, но мы не успеваем сказать и слова, как ее вызывают в приемный покой. Договариваемся поболтать за ланчем. Поворачиваюсь к компьютеру и начинаю утренний прием. У нас есть селектор связи, но я люблю сама выходить к пациентам и вызывать их в кабинет. В приемной уже полно народу, большая часть пожилые или детишки не старше пяти.

– Агнес Аберкромби!

Вижу перед собой старушек, они сестры, сидят прислонившись друг к другу, как два сдувшихся шарика. Уже начало июня, но в Эдинбурге сильный ветер, и они одеты соответственно. На головах меховые шапки; твидовые пальто, изрядно поблекшие от времени, застегнуты на все пуговицы. Агнес на три года старше сестры, она здесь частая гостья и моя любимица. Сестра ее, сама в чем только дух держится, пытается помочь ей встать, но ноги Агнес не слушаются, и она снова падает на стул. Иду к ней, какой-то мужчина справа заходится в отчаянном кашле, за ним начинают кашлять еще несколько пациентов. Слева кто-то непрерывно чихает.

– Продувают инструменты, – говорит Агнес, глядя на меня снизу вверх и выгнув шею под каким-то немыслимым углом.

Протягиваю руку, она хватается за нее. Пальцы заскорузлые и кривые, холодные и сухие, как пергамент. У нее артрит, она еле ходит, хромает на обе ноги, но все хорохорится, чувство юмора и интерес к жизни все еще при ней. Помогаю ей принять вертикальное положение, и, креп ко вцепившись мне в руку, она ковыляет рядом.

– Вперед, на прорыв! – с таким жизнерадостным возгласом она входит в кабинет, и мы начинаем беседу.

Выясняется, что обезболивающее, которое я ей прописала, уже почти не действует, и я поднимаю дозу до максимума.

– Только ни в коем случае не принимайте с алкоголем.

– Что вы, что вы, доктор. Впрочем, внучок привез мне из Блэк-Айла бутылочку настоящего шотландского виски. Темное такое, крепкое. Удивительная вещь! Принимаю только по пятницам, по рюмочке, чтобы подольше хватило. Думаю растянуть до Рождества.

– Вашей умеренности можно позавидовать, – отзываюсь я, помогая ей вернуться в приемную. – Если бы все мои пациенты брали с вас пример.

Провожаю пожилых дам до двери, вызываю следующего, шестнадцатилетнюю Тесс Уильямсон. Она совсем маленькая, кругленькая, волосы в беспорядке, глаза усталые.

– Ну, Тесс, чем могу помочь?

На экране передо мной ее история болезни, я вижу, что обычно Тесс принимает Лейла, и месяц назад она прописала Тесс противозачаточные пилюли.

– Ты, кажется, у меня в первый раз?

– Да, меня обычно принимала доктор Кэмпбелл.

Мне известно, что сегодня у Лейлы народу немного. Интересно, с какой это стати девочка записалась ко мне. Из этих юнцов порой приходится чуть не клещами вытягивать суть проблемы. Даю ей несколько секунд подумать перед тем, как начать задавать вопросы. У меня на рабочем столе стоит стеклянное украшение, подарок от фармацевтической фирмы. Тесс берет его, вертит в руках, смотрит, как похожие на слезинки шарики скользят сквозь отверстие и меняют свои очертания. Она смотрит, словно в трансе, потом переворачивает безделушку, и все начинается снова.

– Ну, так чем я могу тебе помочь, Тесс? – повторяю я на этот раз немного тверже.

– Ммм… Понимаете…

Она снова замолкает, ставит стекляшку на стол и признается, что при мочеиспускании чувствует боль. Задаю еще несколько вопросов. Она отвечает как по писаному, а это уже вызывает некоторое подозрение. В наше время информация доступна, и пациенты частенько сверяют свои симптомы с тем, что есть в Интернете, и в результате сообщают о таких симптомах, которых иначе они бы не заметили.

Достаю из шкафа пластиковую бутылочку, пишу на ней ее имя.

– Ты не могла бы сдать мочу на анализ?

– На анализ?

– Ну да. Мочу. На анализ.

– Хорошо. – Она берет бутылочку. – А где тут туалет?

– В конце коридора. Последняя дверь направо.

Пока девочки нет, перечитываю ее историю болезни, пытаюсь разобраться, какие причины, медицинского или социального характера, могли вызвать недомогание. Ничего интересного не нахожу, с семьей ее я незнакома. Она возвращается, я заполняю форму и кладу ее вместе с бутылочкой в ящик для отправки на анализ.

– Результат получим дней через пять, не позже, – говорю я. – Но если хочешь, пропишу тебе антибиотик широкого спектра действия.

– Нет-нет, не надо, – мотает головой Тесс. – Я подожду.

Во мне крепнет уверенность, что она недоговаривает. Больные циститом не склонны отвергать лекарства. Всякий раз, пытаясь пописать, они испытывают адские муки, кажется, будто вместе с мочой выходит битое стекло.

Поворачиваюсь в кресле, гляжу на нее. Хочу успокоить, хочу дать понять, что я в ее распоряжении столько, сколько понадобится, и вдруг вижу на коленях ее крепко сжатые кулачки.

– А еще на что жалуешься? – спрашиваю я.

– Что? – Она смотрит на меня настороженно.

– Может, хочешь сказать что-то еще?

– О чем это?

– Ну, допустим… – Я снова гляжу на экран. – Вот тут написано, что месяц назад тебе прописали противозачаточные пилюли.

– Да, – отвечает она и краснеет. – Может, от них мне больно писать?

– Нет, конечно, это не от пилюль. Но вот от секса может быть. Как побочный эффект. Когда-то это недомогание называли циститом медового месяца, еще в те времена, когда женщины выходили замуж девственницами.

Улыбаюсь, давая понять: я вовсе не осуждаю ее. Сейчас многие девочки уже в шестнадцать лет ведут активную половую жизнь, и я отношусь к этому с пониманием. Это их собственный выбор, никто не принуждает их к этому.

– Ты ведь регулярно принимаешь эти таблетки?

– Да.

– Ну и как? Все нормально?

– Да.

– Никаких неприятностей, побочных эффектов?

– Нет.

– Не забываешь принимать их каждый день? – (Она мотает головой.) – Незапланированной беременности лучше избежать.

– Я знаю.

– А твой парень… У него все в порядке?

Она ерзает на стуле от смущения и краснеет до ушей.

– Наверное.

– А презервативами вы пользуетесь?

– Нет.

– Ты знаешь, что такое хламидиоз? – (Молчание.) – Это инфекция, которая передается половым путем, и цистит – одно из ее проявлений. – Еще немного рассказываю об этом, потом достаю из стола и вручаю ей брошюрку. – Чтобы понять, есть ли эта инфекция, надо сдать мазок.

Хочу сказать что-то еще, но умолкаю, поскольку вижу, что она не слушает. У меня на стенах висит несколько фотографий, и она разглядывает ту, на которой мы сняты всей семьей. Это было пять лет назад на вершине Трона Артура. Над нами синее небо, по нему плывут густые, как вата, белоснежные облака, ветер ерошит нам волосы, они темными ореолами поднимаются над нашими головами. Видно, что все совершенно беззаботны. Мы с Филом обнимаем друг друга за талию, свободными руками прижимаем к себе детей. Я не стала убирать ее, уж очень светлая эта фотография, в ней все так и сияет радостью и счастьем. Бог с тем, что произошло потом, этот снимок пробуждает добрые воспоминания.

– А вы разве не разведены?

– Прости, что ты сказала? – вздрагиваю я.

– В газетах писали, что вы разошлись с мужем.

– Да, разошлась, но на фото мы еще вместе. Итак, – улыбаюсь я ей своей самой лучезарной докторской улыбкой, – есть еще жалобы?

– А как Робби поживает? – быстро произносит она и сразу же прикусывает нижнюю губу.

– Ты знакома с Робби? – удивляюсь я. – Откуда?

Щеки ее пылают, как два помидора.

– По школе.

– Хорошо поживает, – спокойно отвечаю я. – Он уже совершенно здоров.

Она кивает, словно именно это и хотела услышать, и вдруг делает глубокий, прерывистый вдох.

– Полиция уже вычислила, кто это сделал?

По спине у меня бежит неприятный холодок.

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто… – Она хмурится и качает головой. – Просто я знаю, что они ищут того, кто это сделал, и я подумала, может, уже нашли.

Ловлю настороженный взгляд девочки, удерживаю его, наклонившись к ней как можно ближе, между нами остается не больше фута.

– Тесс, ты что-то знаешь? – тихо спрашиваю я. – Ты именно поэтому записалась ко мне на прием?

– Нет-нет, – бормочет она, бледнея как полотно. – Просто он мне нравится, и я хотела знать, что с ним все в порядке.

– Он уже неделю ходит в школу. Ты его там не видела?

– У нас были каникулы, а сегодня я не пошла на занятия, и… – Она умолкает, затем произносит: – Спасибо вам.

Встает, я встаю следом.

– Если ты что-то знаешь, прошу, скажи мне. – Я осторожно кладу руку ей на плечо. – Нам очень важно понять, что же, в конце концов, случилось в тот вечер.

– Я ничего не знаю! – Она чуть не кричит, голос истерический, голова на каждом слоге мотается из стороны в сторону, словно девочка следит за шустрым теннисным мячом. – Ничего я не знаю! Не знаю! Оставьте меня в покое! – Она пятится, распахивает дверь и чуть не бегом скрывается за ней.

– Постой, Тесс!

Несусь за ней по коридору, но тут молодая мамаша выходит из другого кабинета, перегораживает проход коляской с ребенком, и, пока отворачивает в сторону, Тесс уже и след простыл. Выбегаю на улицу, смотрю в одну сторону, в другую, но сегодня пятница, на улице полно народу, и девочка легко растворяется в толпе.

Черт побери!

Возвращаюсь в кабинет, несколько секунд сижу, собираясь с мыслями, пока до меня не доходит истинное значение всего, что только что произошло. Ну конечно, нет у этой Тесс никакого цистита. Симптомы она узнала от подруг или из Интернета. Явилась ко мне, чтобы разнюхать что-то про Робби. После инцидента это первая настоящая зацепка. Немедленно звоню О’Рейли и минут десять жду, когда девушка на другом конце провода разыщет его. Она дважды просит меня оставить для него сообщение.

– Инспектор О’Рейли немедленно с вами свяжется, – уверяет она, но от меня так просто не отвяжешься.

Наконец его находят.

– Я вас не отрываю, вы заняты? – спрашиваю я.

– Через минуту у меня совещание.

– Я не задержу.

Стараясь ничем не нарушить врачебной тайны, рассказываю ему про визит Тесс, про то, что она расспрашивала о Робби и о своих подозрениях. Он обещает в течение дня этим заняться, а потом связаться со мной.

– А прямо сейчас никак нельзя? Пока эта девица еще нервничает. Днем она успокоится и что-нибудь придумает.

Он говорит, что расследует еще одно дело, не менее важное. Пытаюсь спорить, но он обрывает меня.

– Вы должны нам доверять, доктор Сомерс. – В голосе слышно некоторое раздражение. – Мы хотим докопаться до истины не меньше, чем вы.

Я в этом сомневаюсь, но молчу, чувствуя, что иначе наврежу нашему сотрудничеству. До сих пор он и его подчиненные и без того уделяли нашей проблеме много времени и внимания. Понимаю, как налогоплательщик, я не вправе требовать большего и стараюсь балансировать на тонкой грани между вежливой просьбой и попыткой заставить инспектора потратить на нас несколько больше времени, чем у него имеется. Я сейчас поступаю подобно многим моим постоянным пациентам, убежденным, что со здоровьем у них что-то не так. Все осмотры и анализы дают отрицательный результат, но они по-прежнему приходят на прием и жалуются.

Но все дело в том, напоминаю я себе, что порой интуиция клиентов не подводит, оказывается, у них действительно со здоровьем что-то не так, просто симптомы болезни нетипичны, и нужно время, чтобы их выявить.

Почти целую минуту сижу в кресле, пытаясь успокоиться, и думаю о странном поведении Тесс, но на размышления больше нет времени: звонят из приемного покоя и спрашивают, можно ли запустить следующего. Отвечаю утвердительно и продолжаю прием.

Во время ланча я вдруг вспоминаю, что надо срочно написать заявление на отпуск, ведь скоро ехать ухаживать за матерью, и делаю это сразу, пока не забыла.

– Двух недель тебе не хватит, – слышу голос Лейлы за спиной; она вошла и прочитала на экране мое заявление. – Почему ты не хочешь пригласить патронажную сестру?

– Ага, чтобы потом выслушивать: «Дочь называется, не могла приехать, помощи у нее не допросишься», – вздыхаю я. – Впрочем, ты права, перед отъездом организую за ней хороший уход, найму кого-нибудь. Не оставлять же все на брата с такой оравой на шее.

Щелкаю мышкой «отправить», достаю из сумки еду.

– Надеюсь, все пройдет хорошо. Мы устроимся на ферме. Лето уже на носу, у Робби и Лорен каникулы, там у брата полно ребятни, они любят друг друга. В общем, дети повеселятся и, по крайней мере, будут перед глазами, а что мне еще надо для счастья?

На столе гудит мобильник. Гляжу на экранчик: Фил.

– Ты чего не отвечаешь? – спрашивает Лейла, усаживаясь напротив и принимаясь за еду.

– Да это Фил. У него новая идея: Робби, а возможно, и Лорен нужно отправить на консультацию к психотерапевту. Ему, видите ли, взбрело в голову, что с Робби не случилась бы эта беда, если бы он вовремя рассказал отцу, что чувствовал, когда мы разводились. – (Лейла закатывает глаза.) – Вот и я о том же. Робби наотрез отказывается. Говорит: если родной отец не верит, что я говорю правду, тогда и я не верю, будто папочка хочет мне добра.

– Значит, Фил все еще считает, что Робби сам принял наркотики?

– Он в этом убежден. И говорит, что я круглая дура, если верю своему сыну. Но хватит об этом. – Я цепляю на вилку салат. – Лучше расскажу, что было утром. Имя Тесс Уильямсон тебе о чем-нибудь говорит?

– Ко мне на прием довольно часто приходит ее мать Одри. Я ей выписываю инсулин. Уровень глюкозы у нее частенько шалит, недавно даже два раза лежала в больнице. Но Тесс я редко вижу.

– Месяц назад она приходила, и ты назначила ей противозачаточное.

– И в чем проблема? Побочный эффект?

– Нет.

Подробно рассказываю Лейле, о чем мы с этой девицей беседовали, она слушает не перебивая, пока я не дохожу до того места, когда Тесс признается, что учится в одной школе с нашими мальчиками.

– Я на девяносто девять процентов уверена, что она врет, – заявляет Лейла. – Девчонка учится в другой школе. Точнее, в каком-то интернате. – Она впивается зубами в самсу. – У нее вечно вши в волосах, мамаша с ума сходит, не знает, как от них избавиться.

– Странно, с чего бы ей врать про школу, – говорю я, делая галочку в уме: не забыть сказать об этом О’Рейли. – А потом вдруг спрашивает, удалось ли уже полиции вычислить, кто это сделал.

Лейла перестает жевать.

– Нормальный вопрос, что тут такого?

– Да, нормальный. Только ты спросила бы, нашла ли полиция человека, который это сделал. А если она спрашивает, удалось ли полиции вычислить, то это значит одно: ей что-то известно. Как считаешь?

– Понимаю, о чем ты. – Лейла вытирает руки бумажной салфеткой. – Тебе надо срочно поговорить со своим разлюбезным детективом.

– Уже говорила. Он собирается заняться этим днем. Мне кажется, я уже достала его.

– Как это?

– Да упрашивала, как могла, чтобы пошел и немедленно поговорил с этой Тесс, а он отказался, причем довольно резко.

– Думаю, он ведет несколько дел.

– Да.

– Арчи говорил, что полиция так внимательна, потому что ты скоро получишь награду.

– Еще не известно.

– Полиция всегда больше внимания уделяет образованным пострадавшим или тем, кто имеет влияние в обществе.

– Циничный взгляд.

– Зато реалистичный.

– Может быть, – вздыхаю я. – Условия всегда диктуют власть и деньги.

– И не говори.

Лейла садится на своего любимого конька, реорганизацию НСЗ – Национальной системы здравоохранения страны, и несколько минут мы рассуждаем о том, что бы изменили, будь у нас власть. Потом возвращаемся к Тесс.

– Только ты не очень-то надейся на эту зацепку. – Она дотрагивается до моей руки. – Не исключено, что никакой зацепки и нет.

– Не может такого быть, чтобы совсем никакой.

– Эти подростки вообще странные существа, Лив, ты не замечала? Может, она просто влюбилась в него и пришла к тебе хоть что-нибудь разузнать.

– А вдруг она подмешала наркотик? Может, Робби ненароком задел ее чувства, она разозлилась и решила ему отплатить, а теперь винит себя. – Я отправляю в рот еще порцию салата. – Интересно посмотреть, что у нее в моче.

– Что ты уплетаешь? – спрашивает Лейла, уставившись на мою вилку и сморщив носик. Она заглядывает в мой пластиковый контейнер. – Господи, Лив, это же есть невозможно! – На ее лице написано отвращение.

– С чего ты взяла? Конечно, свеклы многовато, а так очень даже вкусно.

– Попробуй вот это. – Она протягивает самсу, но я качаю головой.

– После ланча иду покупать платье. А на полный желудок этого делать нельзя.

– К вечеру готовишься? – (Я киваю и отправляю в рот салат.) – И ты молчала? И чего тогда сидишь? У тебя же не будет времени выбрать!

– Ты права, надо бежать. – Я закрываю контейнер, встаю. – Я обещала сегодня забрать детей из школы. Не хочу опаздывать.

– А где будешь покупать?

– Начну, пожалуй, с Джордж-стрит, а потом наведаюсь в «Джон Льюис». – Снимаю с вешалки куртку. – В крайнем случае в «Харви Никс», у них всегда найдется что-нибудь потрясающее… Правда, влетит в копеечку.

– Главное, найди платье под цвет глаз и чтобы подчеркивало твои… достоинства. – Лейла смотрит на часы. – Я бы с тобой пошла, но у меня в два семинар по астме.

– Ничего, думаю, справлюсь сама.

– Главное, не трусь, – говорит она, расправляя мне воротник на куртке. – Выбери что-нибудь эффектное.

– Ну, держись теперь, господин инспектор! – Хватаю сумочку и открываю дверь.

– Вот и я про то, Лив.

– Твои слова греют мне душу! – кричу я на бегу.

В кои-то веки везет с парковкой. Сразу нахожу местечко. И подходящее платье попадается довольно быстро. Уже во втором магазине продавщица буквально на ле ту ловит мою мысль и тащит в примерочную сразу четыре платья разного фасона. В конце концов покупаю шелковое, темно-серое, на бретельках.

– В этом сезоне самый модный цвет. И очень идет к вашей коже, – щебечет продавщица. – И эта лента под бюстом очень вам к лицу.

– А не слишком оно открытое? – спрашиваю я, поддергивая вырез и пытаясь спрятать ложбинку меж грудей. – Как вы считаете?

– Вовсе нет. – Она отступает на шаг и оценивающе оглядывает меня с головы до ног. – Походка у вас твердая, уверенная. Мужчины все с ума сойдут.

Выбирать больше нет времени, плачу, беру еще болеро в тон платью, эффектные туфельки и мчусь в школу. Приезжаю как раз вовремя, чтобы забрать Лорен и Робби. Лорен так и сияет от возбуждения.

– Поскорей бы примерить платье, – говорит она, забираясь в машину. – Умираю от нетерпения. Как долго я ждала этого дня! Неужели он настал? Мам, а ты себе платье нашла?

– Лежит в сумке, завернуто в папиросную бумагу, так что лучше не трогай, пока не приедем. – Бросаю косой взгляд на Робби, который сидит рядом. – Надо еще забрать твой костюм, Робби. Остановлю на желтой разметке возле магазина, а ты одна нога здесь, другая там. Я уже заплатила.

– А это обязательно?

– Хватит! Понимаю, тебе не хочется надевать костюм, но в грязной футболке и джинсах ты будешь там как белая ворона.

– Господи, мамочка! – пищит Лорен. – Просто потрясно!

Гляжу в зеркало заднего вида: дочь успела проковырять дырочку в бумаге и теперь гладит пальцем темно-серый шелк.

– Только не запачкай, милая.

– Нет-нет, мамочка, что ты! Ни в коем случае. – Она откидывается на спинку и закрывает глаза. – В жизни не было дня счастливее. И вечер будет просто чудесный. Я чувствую. – Лорен кладет руку на сердце. – Даже не верится, что за нами пришлют машину, – вздыхает она так, будто переступает порог рая. – Эмбер говорит, что, скорее всего, приедет длинный лимузин с ди-ви-ди-плеером и баром. А ты как думаешь?

– Сомневаюсь, Лорен. Муниципальный бюджет не резиновый.

Робби закатывает глаза.

– Не надо, – шепчу я ему. – Не порть ей вечер.

Меня подмывает спросить про Тесс Уильямсон, но при Лорен этого делать нельзя. Последние две недели она совсем потеряла сон и почти каждую ночь прибегает и забирается ко мне в постель. Она очень переживает, что Робби чуть не умер, гораздо больше его самого, и никакие уверения, что все в порядке, не помогают – главным образом потому, что до сих пор не ясно, как все произошло. Робби просто пожимает плечами и принимает все философски, Лорен же всегда тщится понять причины того или иного явления, неважно, пустяк это, как, например, ревность, которая разрушает крепкую дружбу, или сложнейшие перипетии судьбы, в результате которых родители разводятся. Меня лично церемония награждения мало волнует (моя короткая речь, наверное, уже прожгла в сумке дырку), но я понимаю, что всем нам будет приятно хоть на время отвлечься от забот. И мероприятие подбодрит Лорен, а уж она в этом очень сейчас нуждается.

Подъезжаем к дому, и она пулей выскакивает из машины.

– Чур я первая в душ!

Бежит наверх, а я, пользуясь моментом, увлекаю Робби на кухню.

– Послушай, Робби, ты знаешь одну девочку, Тесс Уильямсон?

Прежде чем ответить, он наливает стакан молока и, не торопясь, выпивает.

– Не помню, кажется, нет, а что?

– У вас в школе нет такой?

– В нашем классе точно нет. И в параллельных тоже. – Достает пакет с хлопьями, грязной рукой берет пригоршню, сует в рот и принимается быстро жевать. – А как она выглядит?

– Невысокая. Пухленькая. Каштановые волосы, тусклые синие глазки. Лицо невыразительное, даже сказать нечего.

– Значит, я ее вряд ли заметил бы?

– Может, ты чем-то обидел ее, нагрубил или еще что?

– Интересно как, если я ее не знаю?

– Она приходила ко мне на прием. Прикинулась больной. – (Он перестал жевать.) – Все это очень подозрительно, – хмурюсь я. – Мне кажется, она что-то знает.

– А-а-а! Понял! – Он тычет в меня пальцем. – Думаешь, ты мисс Марпл!

Эта мысль забавляет его, он громко смеется, и изо рта на пол летят хлопья.

– Робби!

– Осталось раздобыть такую же сиреневую кофту! И коричневые туфли со шнурками. И дело в шляпе!

Гляжу, как Бенсон подбирает с пола хлопья.

– Очень смешно, ха-ха-ха. – Достаю из сумки мобильник, проверяю, нет ли сообщений. От О’Рейли все еще ничего. – Я просто хочу, чтобы дело поскорей закрыли. Надеюсь, ты тоже.

– Возможно, его никогда не закроют, – пожимает он плечами.

Смотрит на меня так, что мелькает мысль: а быть матерью не так уж и плохо. У него такой добрый, такой снисходительный взгляд, сразу видно, он меня очень любит.

– Ну, мам, я серьезно, хватит уже беспокоиться. Подумай о своем здоровье.

– Спасибо, милый, мудрые слова, но любой тебе скажет: как только у тебя родится ребенок, со спокойной жизнью можешь распрощаться.

Дай волю Лорен, она бы из машины не вылезала.

– Фантастика! – то и дело повторяет дочь громким шепотом.

Ди-ви-ди здесь, конечно, нет, мини-бара тоже, зато сиденья из натуральной кожи, тонированные стекла, и вообще автомобиль классный, ее мамочке, да и папочке тоже, такой и не снился.

– Нас никто не видит, а мы видим всех!

Она расправляет платье на коленях. Оно из светло-малинового шифона с блестками по подолу.

– У меня никогда не было такого наряда! Эмбер тоже говорит, что такой красоты в жизни не видела. – Лорен смотрит на Робби и улыбается. – И ты, Робби, такой у меня красивый сегодня. Даже на брата совсем не похож. Не узнаю. – Он хочет стукнуть ее по голове, но она уворачивается. – Не тронь прическу!

Церемония идет в городском Зале собраний, и когда мы вылезаем из машины, приходится позировать фотографу из «Эдинбургского курьера».

– Ну надо же, мы теперь знаменитости! – пищит Лорен.

Ее энтузиазм столь заразителен, что мы все трое смотрим в объектив камеры с улыбками до ушей.

В большом танцевальном зале, метров пятьдесят в длину, с высокими, выходящими на улицу окнами, собралось не менее трех сотен гостей. Помещение покрашено в два оттенка синего, двери и балясины галереи белые с золотым карнизом. С потолка свисают три массивные люстры, зеркала с обеих сторон до бесконечности множат их отражения.

– Прямо дворец какой-то, скажи, мам?! – восклицает Лорен.

– Настоящий праздник, – отзываюсь я.

Подбегает глава нашего центра Мартин Тримбл.

– Ну, наконец-то! Приветствую всех вас! Прекрасно, прекрасно выглядите. – Он заглядывает мне в глаза. – Лив, надо поработать с гостями. Я только что видел Уильяма Нэша, он вошел в гостиную в другом конце зала. – Мартин часто дышит, явно возбужден, вокруг столько богачей, самое время обеспечить центр финансированием. – Слушай, возьми на себя Нэша, а я пойду поищу Элизабет Аптон, хорошо? Мне говорили, она спит и видит, как бы вложить деньги в какой-нибудь благотворительный фонд.

– Будет сделано, – отвечаю я.

Уильям Нэш – владелец нескольких загородных складов с пиломатериалами и, по слухам, тоже мечтает поучаствовать в каком-нибудь добром деле. Гляжу на Робби, потом на Лорен.

– Значит, так, – стараюсь я говорить как можно громче, чтобы слышно было в этом гаме, – слушайте оба. Мне надо кое с кем пообщаться. Пригласительные читали? Там написано, что тут где-то кормят и поят, в отдельных помещениях по обе стороны зала. Двигайте туда, ешьте, пейте и обязательно держитесь вместе. – Я многозначительно гляжу на Робби. – А ты ни в коем случае не оставляй свои напитки без присмотра.

– Мам, да здесь-то что со мной сделается?

– Береженого Бог бережет. – Я целую его в щеку. – И присматривай за сестренкой.

Провожаю их взглядом, Лорен скачет чуть не вприпрыжку, Робби идет неторопливо, словно прогуливается по пляжу. На глаза наворачиваются слезы. Как все-таки я их люблю!

Уильям Нэш оказывается человеком более чем сговорчивым, он охотно переходит на тему пожертвований на деятельность нашего центра, я кратенько рассказываю, чем мы занимаемся, какие отделы больше всего нуждаются в финансировании.

– Я работаю в клинике два раза в неделю, – сообщаю я ему. – Много времени у меня уходит на то, чтобы определить, к какому специалисту направить пациента. Можно было бы нанять оплачиваемых врачей на неполную рабочую неделю и обеспечить диспансерное обслуживание, ведь клиенты частенько пропадают – уходят, и все, ни слуху ни духу.

Он соглашается – это, пожалуй, правильный и эффективный способ потратить деньги. Мы говорим еще немного, потом я перехожу к другому спонсору и еще к одному, так пролетает час, и я понимаю, что самое время перекусить. Повсюду снуют официанты с шампанским, но от него уже в животе булькает. Гляжу по сторонам, вижу Робби и Лорен, они и еще парочка подростков радостно направляются к буфету. Я оказываюсь на другом конце длинного стола, выбираю пару пирожков и блинчик с копченой семгой, кладу себе на тарелку. Последний год я редко и неохотно выбираюсь на сборища, на которых остро чувствую отсутствие рядом Фила, такое ощущение, будто я за рулем машины, у которой отвалилось колесо, а без него далеко не уедешь. Но сегодня я совсем не замечаю, что Фила нет. Какой прогресс! Не могу сдержать довольную улыбку.

– О чем улыбаемся, может, поделитесь? – слышу за спиной знакомый голос.

Оглядываюсь и открываю рот. Передо мной О’Рейли.

– Простите, если напугал. – Он протягивает мне очередной бокал шампанского. – Моя бывшая жена тоже претендует на награду. Она уже пять лет работает в социальной сфере, руководит программой помощи детям в Уэстер-Хейлс.

– Фантастика!

Сжимаю кулачок и дружелюбно тычу ему в плечо, и настает его очередь уставиться на меня с раскрытым ртом.

– Простите! – говорю я и кладу в рот волован. – Это все шампанское на голодный желудок. – (Волован оказался с грибами. Вкусно.) – И нервы, – добавляю я, пытаясь справиться со слоеным тестом. – Извините, что говорю с набитым ртом. Впрочем, неважно… Фантастика, что вы с женой сохранили добрые отношения и она пригласила вас сюда.

– Думаю, тут не обошлось без дочурок… Скорее всего, они заставили пригласить.

Беру еще один волован и на этот раз стараюсь жевать как-нибудь поизящнее. Алкоголь будит во мне буйную фантазию, и я стараюсь представить себе жену О’Рейли. Палитра самая широкая, от маленькой и гибкой красавицы с загадочной улыбкой до высокой и статной спортсменки, любительницы сальных анекдотов.

– Кажется, второго доктора по фамилии Сомерс здесь нет? – спрашивает О’Рейли, обозревая выставленные на фуршетном столе яства.

– Ему пришлось бы тащить с собой новую подружку. – Глаза мои сами собой закатываются в чрезвычайном неодобрении. – Всюду за ним таскается, куда он, туда и она.

– Ну, точно как моя со своей новой подружкой.

Раскрываю рот и наклоняюсь поближе: правильно ли я расслышала, тем более рядом кто-то громко смеется, заглушая конец фразы?

– С подружкой?

– Ну да.

– А-а… – делаю я печальное лицо. – Что ж, уверена, вы ничуть не виноваты…

– Увы, в наши дни это становится нормой. – Он кладет в рот устрицу. – Бабе за сорок, а она вдруг решила заделаться лесбиянкой.

– Правда? А я грешным делом думала, что разделение полов – это абсолют.

– Уже нет. Позиция современного человека – «как хочу, так и ворочу – и крышка».

– Кстати, по поводу «хочу». Я вот хочу спросить, есть что-нибудь интересное про Тесс Уильямсон?

– Буллуоркс разговаривал с девочкой сегодня, – кивает он. – Вообще-то, он с ней и раньше беседовал, она ведь тоже в тот вечер была в пабе, в том самом.

– Да что вы!

Человек рядом со мной беспрерывно гогочет, и, чтобы лучше слышать, подвигаюсь ближе к О’Рейли.

– Ну и что она?

– Говорит, сидела с ребятами за соседним столиком. Свидетели и камеры наблюдения подтверждают. Никто из ее друзей лично Робби не знал, но когда они уходили из паба, видели, что он лежит на тротуаре и врачи «скорой» оказывают ему помощь. Она сказала, что очень расстроилась и захотела узнать, как он теперь.

– Как считаете, это похоже на правду?

– Подозревать ее с приятелями в злом умысле повода нет. Все явились в полицию дать показания сами, без особого приглашения. – Он цепляет шпажкой тигровую креветку. – А вы сами-то спрашивали Робби, знает он ее или нет?

– Говорит, что не знает. – Я делаю глоток шампанского… Ну нет, уже хватит. Ставлю бокал на стол. – И все-таки непонятно, почему она наврала, что учится с ним в одной школе.

– Врачам ведь всегда врут.

– Насчет сигарет и алкоголя может быть, но про школу я ее за язык не тянула. – Я замечаю официанта, беру у него с подноса бокал с водой. – Мне все-таки кажется, она что-то знает. Выскочила из кабинета как ошпаренная.

Пожимает плечами, мол, да, загадка.

– Согласен, поведение странное. Что-то с ней не так, но, вполне возможно, к нашему делу это отношения не имеет.

Гляжу через стол: Робби и Лорен все еще разговаривают с двумя ребятами.

– Ладно… Я рада, что вы пришли, – говорю я, поднимая бокал. – Сразу чувствую себя в безопасности. – (Он слегка кивает, принимая комплимент.) – Простите меня за некоторую фамильярность, – добавляю я.

– Что вы, я успел соскучиться по нашим ежедневным беседам.

– Наверное, всем так говорите.

Он бросает на меня странный, несколько загадочный взгляд, сразу почему-то очень хочется его разгадать. А Лейла права… В нем на самом деле есть некая грубая привлекательность, а пара бокалов шампанского только усиливает это чувство.

– Моя подруга Лейла, вы ее знаете, говорит, что вы чем-то похожи на молодого Шона Коннери, – вдруг срывается у меня с языка.

– Раньше был похож.

– Не думаю, что это сравнение вам не льстит.

Он делает шаг назад, смотрит вниз, на мои ноги, потом медленно скользит по мне взглядом, и глаза наши встречаются.

– Между прочим, красивое платье… Вам идет, – говорит он и глотает устрицу. – Грешно прятать такую фигуру под медицинским халатом.

– Я не ношу халатов.

Он улыбается одними глазами… Господи, что такое? Внизу живота у меня, кажется, разгорается маленький пожар. Ага, значит, не все еще там омертвело, ниже пояса. Лейла бы мной гордилась. Подумав об этом, я рассмеялась.

– Послушайте, инспектор, – щурюсь я на него, – мы с вами, кажется, флиртуем?

– Боже упаси, куда мне! Вы для меня слишком умная. Представить не могу, что вы станете делать со старым, огрубевшим на службе копом.

От шампанского я совсем смелею, гляжу О’Рейли прямо в глаза, прекрасно понимая, что с копом делать. Только для этих дел понадобится отдельное помещение, где его горячие руки смогут проявить особое внимание к тем частям моего тела, которые при свете дня обычно скрываются под одеждой.

– У икры какой-то странный вкус, – раздается над ухом голос Лорен.

Откуда она взялась… Щеки горят, глаза так и бегают, так и сверкают.

– У нее специфический вкус, – поясняет О’Рейли, с видимым усилием отрывая от меня взгляд.

– Все так говорят, но что это значит?

– А это значит, если такую еду будешь есть почаще, научишься ценить ее достоинства.

– Леди и джентльмены! – прерывает нашу беседу ведущий. – Прошу всех занять свои места. Пора начинать церемонию награждения наших почетных гостей.

– Удачи, – говорит О’Рейли.

Благодарно улыбаюсь в ответ, и мы идем к своим местам в первом ряду.

Вместе со мной на награду претендуют еще трое, но жена О’Рейли мне не конкурент, она выступает в другой номинации. Перед тем как назвать имя победителя, ведущий подробно рассказывает о достижениях каждого. Когда произносят мое имя, дети и Мартин бросаются меня обнимать. Я с трудом отделываюсь от них и шагаю на сцену, сосредоточенно глядя под ноги: не хватало только споткнуться и брякнуться. Речь моя короткая и по существу, я гляжу на море лиц в зале, благодарю Мартина, вложившего в проект всю душу, всех остальных сотрудников центра, многие из которых работают в нем на добровольных началах. Награда довольно скромная – стеклянная тарелочка на ореховой подставке. Вернувшись на свое место, я передаю ее Лорен. Она проводит пальчиком по рельефной надписи золотом.

– Смотри, мама, сделано специально для тебя.

Остаток вечера проходит в водовороте разговоров, обещаний и поздравлений. Побеседовать с О’Рейли больше не удается, но я замечаю его в другом конце зала с двумя девочками лет восемнадцати, наверное дочери. Дважды мы пересекаемся взглядами, и оба раза улыбаемся. Я лелею надежду, что, когда все кончится, он пригласит меня куда-нибудь и мы узнаем друг друга поближе.

Потом вдруг мы снова оказываемся в машине, и она мгновенно доставляет нас домой.

– Да-а… – мечтательно тянет Лорен, стоя на краю тротуара и провожая горящим взглядом автомобиль. – Когда еще удастся прокатиться в лимузине.

– Думаю, прокатишься, и не раз, радость моя. – Я целую ее в голову. – Впереди у тебя много радостных дней.

Робби отпирает дверь, мы заходим в дом.

– А где Бенсон? – спрашивает он.

Действительно странно, никто не бросается нам под ноги с радостным визгом.

– Может, мы закрыли его на кухне?

Я пытаюсь вспомнить, правда, от алкоголя и усталости плохо соображаю… Да что уж греха таить, перед глазами так и маячит инспектор Шон О’Рейли, так и смотрит на меня всепонимающими глазами, так и манит грубоватым мужским обаянием.

– Когда мы уходили, Бенсон стоял на лестнице.

– А чем это пахнет? – морщит нос Лорен.

Я тоже принюхиваюсь.

– Похоже на краску, – говорю я. – Очень странно.

– Сейчас посмотрю, откуда несет. – Лорен идет вперед. – Нет, не сверху и не из кухни.

Я сбрасываю тесные туфли. О, какое блаженство! Иду за ней к двери в гостиную. Робби зовет Бенсона, проходит мимо нас на кухню, направляется в садик.

– Пахнет где-то здесь. – Лорен тянет руку к выключателю.

Как туго соображают мозги, мне даже в голову не приходит, что надо остановить ее, что запах не столь уж безобидный, что в наше отсутствие кто-то проник в дом и оставил свои пакостные следы. Но выключатель щелкает, комната озаряется ярким светом, и мы с дочерью застываем как парализованные, с разинутыми ртами: на противоположной стене прямо перед нами нагло темнеет огромная надпись: УБИЙЦА. Потрясение столь сильно, что кажется, мне с размаху врезали по лицу. Буквы не менее фута высотой, кроваво-красные, и к каждой пририсованы капельки, словно с них по стене стекает кровь.

5

Мы стоим как вкопанные, смотрим на стену, потом друг на друга. Лицо Лорен съеживается, она не выдерживает и отчаянно рыдает. Прижимаю ее к себе, она содрогается, уткнувшись лицом мне в грудь. В голове полная каша. Вижу перед собой только это слово – УБИЙЦА. Способности соображать ноль.

– Бенсон оказался в сарае! Всю дверь когтями исцарапал! – кричит Робби, возвращаясь на кухню. – Не представляю, как он туда попал. А ты, мама? – Он входит в гостиную, видит мое застывшее лицо, заплаканную Лорен. – В чем дело?

Смотрю на него, не говоря ни слова, он переводит взгляд на стену.

– Что за фигня? – Робби идет к стене. – Какой псих это сделал? – Изумленно оборачивается ко мне, потом протягивает руку и трогает первую букву. – Уже высохло. Кто-то, значит, залез сюда, как только мы уехали. – Отступает назад и ослабляет на шее бабочку. – Надо срочно звонить в полицию.

– Да, конечно.

Мозги со скрипом начинают работать.

– Робби, – пытаюсь я высвободиться из рук Лорен, – прошу тебя, забери сестру. Наденьте куртки и выходите из дома, стойте на дорожке так, чтобы я видела вас в окно.

Послушно делает, что приказано.

– Все нормально, Лорен, – успокаивает ее он. – Ну что ты, ничего страшного не случилось. Через пару месяцев будем вспоминать и смеяться.

Сомневаюсь, что и тогда это покажется смешным, но он делает все, чтоб она не плакала, и, похоже, ему удается. Я благодарна сыну. Бросаю взгляд на лестницу, ведущую на второй этаж, потом смотрю через коридор на кухню: черным пятном виден выход в сад, где Робби нашел Бенсона.

«О чем я думала? Нельзя было пускать его туда одного!» – мелькает мысль.

Еще у парадной двери я почувствовала, что в доме что-то не так. А если тот, кто это сделал, все еще прятался бы где-нибудь там? Чертово шампанское. Несколько бокалов – и бдительности как не бывало. Размечталась об этом инспекторе О’Рейли, а про детей и думать забыла. Неужели я настолько глупа? Достаю из сумочки телефон и трясущимися пальцами ищу входящие от О’Рейли. Чаще всего он звонил из полицейского участка, но один раз с мобильника. Нахожу нужный номер, выделяю, нажимаю кнопку вызова.

– Алло! – отвечает он. – Доктор Сомерс! Чем могу служить?!

Рядом с ним кто-то смеется, и мне приходится повторять информацию дважды, прежде чем до него доходит.

– К нам залезли в дом, понимаете? На стене в гостиной кто-то краской написал слово «убийца»! Огромными буквами! – кричу я в трубку.

Проходит пара секунд, слышится неопределенный шум, потом хлопает дверь и наступает тишина.

– Вы все еще в доме? – спрашивает он.

– На крыльце. Робби и Лорен рядом с домом на дорожке.

– Выходите на улицу, все, и вы тоже. На всякий случай. – Голос его звучит абсолютно трезво, слышу быстрый стук каблуков, – кажется, он бежит. – Вызываю машину с нарядом, скоро буду у вас.

– Хорошо.

Выключаю мобильник, влезаю в резиновые сапоги. Бенсон вертится вокруг ног, давая понять, что к полуночной прогулке готов.

– Инспектор О’Рейли сказал, что надо выйти на тротуар и ждать полицию, – говорю я, опуская, однако, слова «на всякий случай».

Ну да, на тот случай, если на втором этаже кто-то нас поджидает… Или что-то, какой-нибудь сюрприз.

От этой мысли меня бросает в дрожь. Робби обнимает нас с Лорен. Стоим, тесно прижавшись друг к другу, сколько ждать, неизвестно. Но полиция приезжает довольно скоро. Первый полицейский идет в дом, второй просит подождать в машине, пока они не закончат с обследованием. Послушно залезаем назад и сидим там рядышком, Лорен посередине, Бенсон у нее на коленях. Она уже не плачет, но глаза широко открыты, на лице тревога.

– Поверить не могу, что кто-то залез к нам в дом.

– Ужасно, – киваю я.

– А почему Бенсон не напал на них?

– Доченька, это же не сторожевой пес. Наверняка они принесли с собой пирожное или колбасы, наша собачка сразу завиляла хвостом и радостно побежала за ними в сад.

– Хорошо еще, что ему ничего не сделали. – Лорен гладит Бенсона по головке. – Кажется, с ним все в порядке.

– Да.

Гляжу на дорожку, ведущую к дому. Парадная дверь открыта, сквозь коридор видна кухня. Полицейские по пути зажигают свет в каждой комнате, и наш дом становится единственным на всей улице, где светятся все окна. Я напряженно жду. Вот сейчас послышится крик, топот шагов, преступник, обнаруженный в шкафу или под кроватью, попробует спастись бегством.

– Краска успела высохнуть. – Робби словно читает мои мысли. – Того, кто это написал, давно там нет.

– Да, похоже, ты прав.

Поворачиваюсь к нему и пытаюсь улыбнуться, но он в ответ не улыбается, а его взгляд еще более угрюмый, чем обычно, в отличие от Лорен, испуганные глаза которой широко раскрыты.

– Думаешь, это как-то связано с моим случаем? – спрашивает он полушепотом через голову Лорен, и я отвечаю так же.

– Скорее всего.

– Не понимаю.

– Я тоже.

– Я все слышу, – говорит Лорен, переводя взгляд то на меня, то на брата. – И нечего от меня скрывать правду… Когда ничего не знаешь, только хуже. Если я понимаю, в чем дело, мне уже не так страшно.

– Извини, лапушка, – крепко обнимаю я ее. – Мы просто забыли, какая ты у нас умненькая.

– Скорее хитренькая, – поправляет Робби.

Он щекочет сестру, она хихикает, как четырехлетняя девчонка, но тут мы видим, что возле дома останавливается машина О’Рейли. Инспектор выходит с пассажирской стороны, коротко машет нам рукой и бежит по дорожке к дому.

– Главный начальник приехал, – произносит Робби.

– А он, вообще-то, дядечка ничего, – подхватывает Лорен, наклоняясь к окошку, чтобы видеть, как инспектор взбегает по ступенькам и скрывается в доме. – Полицейские бывают продажные или пьяницы.

– Да брось ты, Лорен! – Робби тычет ей в ребра. – Поменьше смотри телевизор.

Она со смехом вертится, Бенсон переползает ко мне на колени, лапы его тянут за собой подол моего замечательного платья.

– Да хватит вам уже! – цыкаю я и проверяю, нет ли на шелке дыр, – когти у Бенсона ого-го. – Через минуту уже выйдем.

– Мама, кажется, вы с ним нашли общий язык, – замечает Робби, забирая к себе Бенсона.

– С кем? С инспектором О’Рейли?

– А с кем же еще?

– Да, а что? – Я стараюсь говорить как можно более небрежно. – Боюсь, я надоела инспектору за эти две недели, но надо отдать ему должное, он не стал прятаться в другом конце зала и делать вид, что не заметил меня.

– Хороший получился вечер, – говорит Робби.

– Да, – соглашаюсь я.

С грустью вспоминаю, что всего два часа назад я думала, что история с наркотиком позади, и даже отважилась мечтать о новом романе, напрочь забыв про Фила. Несколько сумасшедших минут я ощущала, как бежит по жилам горячая кровь и кружится голова, словно я сбрасываю серую кожу прежней жизни, которая мешала мне после развода, и обретаю новую, атласную и упругую.

– Робби, а помнишь, я спрашивала про одну девочку, Тесс Уильямсон?

– В тот вечер она тоже была в пабе, – кивает он.

– Кто такая? – спрашивает Лорен, и я рассказываю о визите Тесс ко мне на прием.

– Но если Тесс не знакома с Робби, то при чем здесь она?

– По-моему, все очень просто, – отвечаю я. – Если она ни при чем, то наверняка знает, кто это сделал.

– Если вам будет легче, я признаюсь: лично я никого не убивал, – говорит Робби. – Да вы и так это знаете.

– Ну конечно! – вскрикиваем мы с Лорен в один голос, и она прижимается к его плечу.

– Но можно понимать слово «убийца» не буквально, – рассуждаю я. – Вдруг речь идет о фигуральном убийстве… Скажем, ты убил ее мечту или мечту ее близкой подруги… Что-нибудь в этом роде.

– Но как? – смеется он.

– А она, случайно, не хотела записаться в ваш хоккейный клуб?

Чувствую, все мои предположения строятся на песке, но отчаянно хочу докопаться до истины.

– Или, может, вы встречались где-нибудь на вечеринке, ты ненароком обидел ее, оскорбил и сам того не заметил?

– Я не слежу за тем, кто вступает в клуб, кто не вступает. Ну да, – пожимает он плечами, – может быть, и обидел. Все может быть. Не знаю. Но я обычно со всеми нормально общаюсь. Вежливо.

– Да, это правда.

– Ну, здравствуйте еще раз. – Дверь в машину открывается, в нее просовывается голова О’Рейли. – Внутри никого, поэтому возвращайтесь спокойно. Правда, нам нужно выяснить, что еще в доме вам показалось странным или что пропало.

Вылезаем из машины, топаем вслед за ним, все еще в вечерних нарядах. Робби и Лорен с двумя полицейскими расходятся по своим комнатам, я остаюсь с О’Рейли. Мы проходим в гостиную, и мне сразу бросается в глаза багровая надпись на стене. Вид ее опять потрясает меня, сердце наполняется страхом.

– Хочется оборвать обои, – говорю я. – Можно, я сделаю это прямо сейчас?

– Сначала надо сфотографировать, – отвечает О’Рейли. – Эксперты уже едут. Еще они снимут отпечатки пальцев, хотя это может затянуться, поскольку здесь побывало много народу, а преступник наверняка работал в перчатках.

– А когда все это закончится…

– Когда все закончится, можете обрывать обои и наклеивать новые.

– Спасибо.

– Все на месте, ничего не пропало? – спрашивает О’Рейли.

Я отрываю глаза от стенки, оглядываю комнату. Бенсон уже сидит в своей корзинке, положив голову на ее край, глаза полузакрыты. На кофейном столике куча журналов, учебников, листков бумаги. У Лорен с подругами увлечение вязанием уже прошло, и все диваны с креслами теперь украшают цветастые веселенькие подушечки. Одна стена целиком закрыта книжным стеллажом от потолка до пола: на полках выстроилась классика, триллеры, разные самоучители по рукоделию, скопившиеся у меня за долгую жизнь. Синие бархатные шторы закрывают стекло парадной двери и ведущей в садик двери черного хода, несколько «крокодильчиков» оборвалось, и в этих местах ткань провисает, образуя неровные проемы. Заднюю стенку украшают кое-как развешенные фотографии детей в разном возрасте, сделанные в дни рождения и в Рождество.

– Похоже, все, как и было.

– Где-нибудь деньги припрятаны?

– Если бы, – усмехаюсь я.

Снова гляжу на стенку со зловещей надписью. Всякий раз, поднимая на нее глаза, надеюсь, что страх мой притупится, но ничуть не бывало. Надпись отвратительна, будто в фильме ужасов, она словно визжит в ушах, и кажется, что у меня сейчас лопнут нервы. Да-да, теперь понятно, почему дочери позарез нужно понять, осмыслить все, что происходит вокруг, теперь я знаю, что сама не успокоюсь, пока не пойму, что все это значит.

– Как вы думаете, это имеет отношение к тому, что случилось с Робби? – спрашиваю я.

– Очень вероятно.

Интересно, способна ли на это Тесс Уильямсон? Хватило бы ей духу проникнуть в дом, задобрить собаку и написать на стене это мерзкое слово? Нет, пожалуй, на нее не похоже, слишком она проста для таких изощренных хитростей. Впрочем, откуда мне знать? Я видела ее всего пять минут.

– Как по-вашему, Тесс Уильямсон могла это сделать?

– Проверим ее алиби на сегодняшний вечер, попросим добровольно оставить отпечатки пальцев, но чутье подсказывает, что ее родителям это не понравится. Когда мы в первый раз допрашивали ее, папаша привел адвоката, и тот присутствовал от начала и до конца.

– А разве сам факт уже не говорит о том, что она виновата?

– Нет, не думаю. Полиции многие не вполне доверяют.

– Но я на сто процентов уверена, что Робби никого не убивал.

– Конечно, – соглашается он. – Но нам, возможно, стоит прощупать не только друзей Робби. Надо раскинуть сеть пошире. Может, это проделки пациента Фила?

– Хотите сказать, какого-нибудь психа?

– Ну да.

Хм, в этом что-то есть. Психиатры общаются с людьми, неадекватно воспринимающими окружающее, реальность видится им не так, как всем остальным.

– А мог это сделать человек, который хочет отомстить Филу? Считает, что лечение убило его как личность?

– Все может быть, – пожимает О’Рейли плечами.

– Но Фил никогда не жил в этом доме. Мы с детьми переехали полгода назад, и злоумышленник не может не знать этого.

– Верно, – кивает он. – А вы все двери запирали перед уходом?

– Да.

– Странно. Нет никаких признаков взлома.

– Я отчетливо помню, что сама проверяла. Все двери были заперты. И окна все были закрыты, кроме маленьких на самом верху.

В гостиную входит Робби и с ним полицейский.

– У меня в спальне все как было. – Робби успел переодеться, и на нем снова джинсы и толстовка с капюшоном. – Гитара на месте, компьютер с айподом тоже.

– А мы рассуждаем, как преступник мог проникнуть в дом, – говорю я. – Все двери были заперты, и все окна внизу закрыты.

– Ну да, – подтверждает Робби.

– Ключ от черного входа я всегда оставляю в замке внутри, – объясняю я, а потом рассказываю, что Бенсона мы нашли в сарае. – Следовательно, преступник открыл дверь в сад этим ключом.

– Хорошо, – говорит О’Рейли. – Надо снять с него отпечатки пальцев.

– А ключи от парадного входа были у меня.

– Под половиком или под цветочным горшком не оставляете?

– Нет. У каждого есть свой ключ, и мы всегда берем их с собой. – Вдруг чувствую, что Робби рядом со мной как-то странно мнется. – В чем дело, Робби?

– Ммм… – Он явно смущен, теребит мочку уха и делает виноватое лицо. – Понимаешь, мам, я сразу хотел тебе сказать, но потом все время забывал. Кажется, я потерял ключ… Как раз в тот вечер, когда мне подмешали наркотики.

– Что значит «кажется»?

– Просто я с тех пор его не видел. Думал, может, куда-нибудь за диван завалился или еще что…

– А как же ты дверь открывал?

– Взял запасной из ящика в кухонном шкафу.

– Робби! Простите, – бросаю быстрый взгляд на инспектора и снова перевожу на сына. – Все это потому, что ты не принимаешь ничего всерьез.

– Я виноват. Прости меня, пожалуйста.

– Что значит «прости»? При чем здесь, черт возьми, «прости»?! – Я вкладываю в крик все свои страхи, все свое отчаяние. – Полиция с ног сбилась, делает все возможное…

Он опускает глаза, что-то бормочет. Открываю рот, чтобы еще добавить, но меня опережает О’Рейли.

– Что ж, теперь многое становится ясно, – сухо произносит он. – Преступления явно связаны. – Он садится на краешек дивана. – Надо срочно сменить все замки. Я знаю слесаря, который делает это быстро. Хотите, прямо сейчас ему позвоню?

– Да, конечно!

– Вряд ли преступник вернется, – добавляет он. – Но считаю, переночевать вам надо где-нибудь в другом месте, на всякий случай.

– Лейла пустит нас к себе, – машинально произношу я и гляжу на часы.

Господи, уже почти утро, а у нее сегодня, в субботу, свадьба, двоюродная сестра выходит замуж. Надо и родителям помочь, и с четырьмя детьми справиться, да еще с мужем. Ей только нас троих не хватало. Мне отчаянно хочется быть рядом с верной подругой, но ничего не поделаешь.

– Вообще-то, нет, – исправляюсь я, – так не пойдет. Ночь на дворе.

Спешно перебираю в уме варианты. Позвонить Филу, попросить приютить детей до утра? Но я не хочу с ними расставаться, а кроме того, наверняка он найдет повод оставить их у себя подольше.

– Можно пойти в гостиницу. – Я обнимаю Лорен, успевшую подойти к нам. Она тоже переоделась, на ней снова джинсы. – Побалуем себя немножко, продлим прекрасный вечер.

– А деньги у нас есть? – шепчет Лорен мне на ухо, чтобы не слышал О’Рейли. – Можно отказаться от музыкальной школы, я готова.

– Думаю, доченька, бюджет нам пока позволяет, – отвечаю я.

– Придется взять с собой Бенсона.

– Поищем гостиницу, куда пускают с собаками. Хотя сейчас разгар сезона, хоть в какую попасть бы.

– Пойду поищу в Интернете. – Робби радуется поводу поскорей слинять.

Стараюсь не смотреть ему в глаза. Все еще сержусь за то, что не сказал про ключ. И на себя тоже сержусь, сама ушами прохлопала. И сержусь на подонка, который устроил нам веселую жизнь, залез в дом и испортил стенку этой мерзостью. Хочется найти этому кошмару разумное объяснение, но не выходит, к тому же становится вдруг совершенно ясно, что наркотик подмешали Робби намеренно. Пытаюсь сделать несколько успокаивающих вдохов, но легкие словно наполнены водой, и злость терзает мне сердце. А вместе с ней еще и страх, от которого дрожат коленки.

Возвращается Робби, он нашел подходящую гостиницу, совсем рядом. У них только что освободился номер, и нас рады взять хоть с собакой, хоть без. О’Рейли предлагает подвезти, я с благодарностью принимаю его предложение. Иду наверх в свою комнату, проверяю, цела ли моя небольшая коллекция драгоценностей. Все на месте. Переодеваюсь, собираю туалетные принадлежности. Обещаю созвониться с О’Рейли завтра, как только он сможет вручить нам новые ключи от дома и сообщить, что интересного обнаружили криминалисты.

Гостиница не такая тихая, как я ожидала. По холлу бродят какие-то люди (кажется, здесь справляют свадьбу), и Бенсон каждого вдумчиво обнюхивает. Все пьяны и веселы, рады поприветствовать песика, сказать ему что-нибудь ласковое, а также поболтать с детьми, пока я регистрируюсь у стойки. Заказываю большую комнату с двумя широкими кроватями. Конечно, Робби предпочел бы отдельный номер, но мне хочется, чтобы мы все были вместе.

– Можем предоставить поздний выезд, если хотите, – говорит администратор. – Не до двенадцати, а до двух.

– Прекрасно, – отвечаю я, кладя на стойку кредитную карту. – И если можно, поздний завтрак в номер.

– Разумеется.

Зову детей, и мы идем наверх. Зайдя в номер, сразу запираю дверь и с удовлетворением вижу, что в стенах нет дверей в соседние номера. Робби бросается на широченную кровать, а Лорен с Бенсоном инспектируют ванную комнату, суют нос в шкаф и в мини-бар.

– А здесь шикарно, скажи? – Лорен падает спиной на кровать рядом с Робби. – Зря я все-таки сняла платье.

Бенсон одним прыжком забирается Робби на грудь, тот крепко обнимает собаку, гладит, но лицо отрешенное.

– О чем задумался, сынок? – спрашиваю я.

– Да так… Просто… Ты прости меня, мама. И за ключи, и за все остальное. Я думал, подмешали раз наркотики – и этим все закончилось. Серьезно, я был уверен. Не знаю, кому вздумалось портить стену и зачем. – Губы его дрожат. – Представить не могу, кого я обидел… А тут «убийца»…

– Я уверена, что ты ни при чем, сынок. Уверена, что все это неправда. – Я кладу ему руку на плечо. – Это сделал человек, которого ввели в заблуждение, а может, вообще ненормальный. Я тоже представить не могу, что ты как-то связан с такими людьми.

– Думаешь, полиция найдет его?

– Не сомневаюсь, – отвечаю я. – Криминалисты, скорее всего, обнаружат зацепку.

– Господи, как я устала, – зевает Лорен и поворачивается на бочок. – Ни разу в жизни не ложилась так поздно.

Это сигнал для всех. Пора спать. По очереди идем в ванную, потом Робби залезает в одну постель, мы с Лорен в другую.

– Не понимаю, зачем было писать такое у нас на стене, – недоуменно бормочет Лорен, вздыхая. – Ты даже крылья мухам не отрывал, как все мальчишки. Даже долгоножек в моей комнате не убивал, а выпускал в окно. В нашей семье никто никогда никого не убивал, кроме Бенсона, конечно. Бенсон охотится на кроликов, а однажды загрыз белочку. Помнишь, мам? – (Я киваю.) – А мы ее отняли, вся шкурка была в крови.

– Это, Лорен, какой-то чокнутый, – сонно подхватывает Робби. – Хватит о нем, много чести. Глупо придумывать разумное объяснение диким выходкам.

Я не согласна с Робби, я считаю, преступник посылает нам какой-то сигнал, и чтобы все это прекратилось, надо понять, что он хочет сказать. Думаю над словами Лорен «в нашей семье никто никогда никого не убивал», и вдруг мысли мои принимают новое направление. Если этот человек посылает кому-то из нас сигнал, так, может, он посылает его мне?

Но ты ведь не убийца, говорю себе. И это чистая правда, я не убийца. Всю свою жизнь я оберегаю и защищаю жизнь, а не уничтожаю ее – такова моя профессия. Primum non nocere. Прежде всего не навреди.

Но…

– Лучший вечер в моей жизни вдруг стал худшим вечером в моей жизни, а теперь снова немного лучше становится, – шепчет Лорен.

Я глажу ее волосы, и она засыпает. Засыпает довольно быстро, дыхание ее становится размеренным и глубоким, но и тогда я не меняю позы, не устраиваюсь поудобнее. Лежу неподвижно, а мысли бродят где-то далеко, по закоулкам сознания, высвечивая воображаемым фонарем самые темные углы, и наконец я нахожу то, что искала…

Я вздрагиваю и просыпаюсь, сжавшись в комок от страха. Сощурившись, вглядываюсь в темноту, пытаюсь увидеть, что не так со странными тенями, заполняющими незнакомый мрак, – огромными, почти неразличимы ми, незнакомыми, призрачными очертаниями, выступающими из темноты, разрастающимися и медленно подплывающими ко мне. И вдруг вспоминаю, что я не у себя в спальне, а в номере гостиницы, вместе с Робби и Лорен, и нам ничто не угрожает. Я несколько раз моргаю, чтобы определить, что это за чужие тени: ага, это комод, вон там огромное бюро с телевизором и мини-баром, буфет, кровать, в которой спит Робби.

Пульс перестает бешено биться, успокаивается. Я сажусь, прислоняюсь к спинке кровати. Шея болит, вывернутая под неестественным углом. Я осторожно шевелюсь, чтобы не разбудить крепко спящую рядом Лорен. На часах возле кровати светится цифра: 4:16. Я проспала не больше двух часов, но чувствую себя свежей и отдохнувшей. В голове роятся мысли, выстраиваются в логические цепочки. На первый взгляд кажется, что выводы мои неестественны, притянуты за уши, но это как посмотреть… С другой стороны, мои умозаключения чуть ли не идеальны. Робби еще совсем молод, повидал мало, вряд ли у него есть серьезные враги. Тем более Лорен. Фил с нами уже не живет… Значит, остаюсь я.

Перед глазами стоит абсурдное слово «убийца», написанное красной краской, и я никак не могу избавиться от этой картины. Вижу ее и с открытыми глазами, и с закрытыми, мне от нее никуда не деться – вот он знак, нелепое, неестественное обвинение, от которого просто так не отмахнешься. Вдруг вспоминаю, что всего два часа назад я на короткое время погрузилась в странное состояние – полуявь, полусон, полувоспоминание, и сейчас понимаю, что нужно снова докопаться до мыслей, посетивших меня тогда, вытащить их на свет божий. Но не здесь, когда рядом мирно посапывает Лорен.

Осторожно вылезаю из-под одеяла, на цыпочках иду к двери в коридор, проверяю, закрыта ли задвижка, потом направляюсь в ванную комнату и неслышно закрываю за собой дверь. Пускаю воду. В изголовье ванны, на полке, выставлено несколько шампуней. Беру пластиковую бутылочку с ароматной пеной для ванны, составленной из смеси успокаивающих натуральных масел, капаю немножко в поток из крана. Ванна, довольно глубокая и длинная, набирается несколько минут, и все это время я стою, тупо уставившись в белую кафельную стену. Когда ванна почти полна, закрываю кран, раздеваюсь, аккуратно укладываю одежду на крышку унитаза. Такое чувство, будто я готовлюсь к событию огромной важности, особо не тороплю, не подгоняю этот момент, но и не оттягиваю его. Опускаюсь в ванну, с наслаждением впитываю в себя тепло, вода доходит до самой шеи. Пузырьки пахнут сандаловым деревом и корицей; это зимние запахи, они успокаивают нервы в жарком июне, ведь я знаю, что воспоминания, в которые я сейчас окунусь, суровы и холодны и чрезвычайно неприятны.

Нет, я не убийца, и все-таки однажды я убила человека. Эта мысль толкается изнутри, как толкается в чреве беременной беспокойный ребенок. Ее голос звучит все громче: «Ты. Ты единственный человек в семье, который убил другого человека. Ты – убийца». Снова и снова звучит голос истины, и теперь я чувствую, что остается только порыться как следует в памяти, повертеть воспоминание так и сяк, трезво и честно посмотреть на него, как бы ни было мучительно, чтобы ясно увидеть, может ли мое деяние быть причиной того, что кто-то подмешал Робби наркотики и расписал нашу стену.

Первым приходит в голову воспоминание восемнадцатилетней давности, оно прекрасно сохранилось в памяти. Возможно, оттого, что витало где-то во мраке сознания и я не прикасалась к нему. Психологи давно доказали, что точно и подробно воспроизвести в уме прошлые события чрезвычайно трудно. Мы склонны помнить не само событие, а скорее те подробности его, которые всплывали в голове, когда мы вспоминали его в последний раз. Как в игре в испорченный телефон, многие подробности теряются или искажаются. Мы крайне пристрастно относимся к собственным воспоминаниям, в нашем сознании существует инстинктивное желание изменить, преобразить их. Мы хотим, чтобы они вписывались в тот идеальный образ, который мы рисуем, когда думаем о себе. Сейчас, например, мне кажется, что я человек смелый, мужественный, значит, и тогда, в прошлом, я была такой.

Погрузившись по шею в теплую воду, ощущая пузырьки всем своим телом, я прокручиваю память назад сквозь время, извлекая из прошлого мельчайшую подробность, каждый взгляд, каждый поступок, каждый неверный шаг. Воспоминания мои безупречно чисты, нетронуты, незапятнаны временем, не искажены самообольщением. Истина предстает передо мной во всей своей ясности и строгости, она ничем не приукрашена и не будет приукрашена. Широко открытыми глазами я гляжу в прошлое.

6

Август 1993 года. Я добилась своего, стала врачом и не могу сдержать радостной улыбки. Ради этого момента я много и долго трудилась в аудиториях и лабораториях, в библиотеках и больничных палатах. Труд должен был при нести свои плоды. Я хотела стать нейрохирургом, поэтому и для учебы в аспирантуре выбрала нейрохирургическое отделение. Цель моя высока, меня очаровывает, пленяет работа центральной нервной системы, деятельность мозга с его безграничными возможностями, его удивительными, потрясающими свойствами. Все свободное время я провожу в лаборатории, препарируя мозг и позвоночный столб. Мне страшно хочется познать принципы работы проводящих нервных путей, научиться лечить недуги, поражающие ткани центральной нервной системы. Каждый день я просыпаюсь, и сердце мое радостно бьется, предвкушая новые открытия, пальцы мои дрожат от нетерпения. Я чувствую себя Христофором Колумбом, перед которым лежат неизведанные земли новой Америки. Неврология – так называются таинственные земли, что мне предстоит открыть, и я с наслаждением проживаю каждую минуту, которая приближает меня к этому.

Я организовала свою жизнь так, чтобы все в ней служило удовлетворению моей страсти. Поселилась в современной, не требующей особого внимания квартире всего в пятнадцати минутах ходьбы от больницы. К развлечениям типа ночных клубов или поездок на все каникулы на дальневосточные пляжи я равнодушна. Общение с людьми сводится к тому, что я иногда выбираюсь на импровизированные сборища коллег в местный бар, а вечера чаще всего провожу дома с Филом – смотрим какой-нибудь хороший фильм или сидим, обложившись книгами по медицине, обмениваясь друг с другом новыми знаниями и проверяя усвоенное. Мы встречаемся уже почти три года, а недавно вообще стали жить вместе. Он на два года старше меня и уже несколько месяцев с головой погружен в избранную специальность, психиатрию. Кажется, все идет просто идеально. У нас близкие, родственные интересы, но мы не конкуренты. Сферы интересов сближаются, когда мы обсуждаем некоторые проблемы. Например, может ли травма мозга привести к психическому заболеванию. Наша совместная жизнь кому-то покажется скучной, но я бы сказала, что она не скучна, но сосредоточенна. Мы полностью отдаемся избранной работе, так же относимся и друг к другу. Заботимся друг о друге, готовим друг для друга всякие вкусности, через день занимаемся любовью – часто молча, общаются только наши тела.

Месячные у меня всегда приходили нерегулярно, и когда вдруг стало тошнить, сначала я подумала, что подхватила вирус. Совсем не было похоже на утреннюю тошноту первых недель беременности. Меня тошнило круглые сутки, и прошло целых две недели, прежде чем меня осенило провериться на беременность. Положительного результата совсем не ожидала, потому что всегда пользовалась противозачаточным колпачком, но лишний раз убедиться в том, что и так очевидно, не мешало, вреда не будет, зато проще поставить диагноз. Во время перерыва на обед я сходила в кабинет гинеколога, где работала Лейла, и сдала мочу на анализ.

– Результат положительный. – Она смотрела на меня, не зная, что делать, недоверчиво хмуриться или улыбаться.

– Что? – удивилась я и заглянула ей через плечо. – Тут, наверное, какая-то ошибка.

– Ты же знаешь, у нас ошибки случаются крайне редко.

– Но я не могла забеременеть! Давай еще раз сделаем.

– Лив, – спокойно сказала она, – а ты не забываешь вставлять колпачок?

– Еще бы! – фыркнула я.

Но тут же призадумалась, потому что все это делается машинально, и, если честно, бывали случаи, когда я так увлекалась работой, что забывала обо всем на свете.

– Черт… Вообще-то, я не совсем уверена… Несколько недель назад, во время ночных дежурств… Было столько беготни, что я едва доползала до постели… Может быть, у меня просто опухли яичники или еще что-нибудь… – Я погладила живот. – Что у нас там вырабатывает гонадотропин.

– Вряд ли. Скорее всего, ты действительно беременна.

Мы сидели в крохотном закутке, отгороженном для дежурного врача прямо в палате, Лейла смотрела в стеклянную перегородку, туда, где рядами стояли кровати с больными и выздоравливающими.

– Да и откуда у тебя опухоль, сама подумай. Не дай бог!

– Слушай, помоги! Я так устала, что ничего не соображаю.

Я шлепнулась в подвернувшееся кресло. Оно показалось мне удивительно уютным. Немедленно уснула бы в нем, если бы не стетоскоп в кармане, упершийся в живот. Да еще эта принимающая все более отчетливые очертания новость о беременности.

– Значит, ребенок, – резко выпрямилась я в кресле. – Ребенок, да, Лейла? – В другом кармане заверещал пейджер. – Это из палаты. Мне надо бежать.

– Послушай, – сказала она и положила руки на мои поникшие плечи. – Ну что ты так переживаешь? Давай-ка без паники. Не волнуйся. Надо успокоиться и переварить новость. Всегда можно повторить тест.

– А что толку? Ведь результат не изменится.

– Скорее всего.

– Вот зараза! – Я сделала несколько шагов к выходу и обернулась. – Надо все как следует обдумать. Только не говори Филу.

– Конечно. – Она ободряюще улыбнулась. – Лив, это еще не конец света.

А для меня это был настоящий конец света. Мне казалось, будто весь мир качнулся на своей оси. Меня сейчас швырнет, и я полечу совсем по другой траектории, в иное будущее, какого не планировала и ни в коем случае не хотела. Мы с Филом никогда не говорили о детях, но если бы разговор зашел, я бы сказала: «Да, конечно! Настанет день, и у нас появятся дети. Но не сейчас и не в ближайшее время… Потом когда-нибудь».

Я решила в тот же вечер все рассказать Филу, но, когда вернулась домой, он уже лег спать. Все выходные он был на дежурстве и устал как собака, так что свои тревоги я оставила при себе, молча скользнула под одеяло и тесно прижалась к нему. Он был теплый и такой уютный, все мои косточки пели от радости, когда я обнимала его и молилась неведомому богу, чтобы наутро проснуться с обычным кровотечением.

И на следующий день я ничего не сказала, прошла неделя, все было по-прежнему, если не говорить про постоянную тошноту, растущее утомление и апатию. Фил на несколько дней уехал в Глазго на какие-то курсы, а в выходные снова дежурил, так что за рвотой он поймал меня только один раз, и я ему наврала, что это, скорее всего, от жирной пищи в больничной столовой.

К тому времени я уже приняла решение. Это мой организм, это моя жизнь. Я имею право делать все, что считаю нужным и необходимым для себя. В этом я нисколько не сомневалась. Пригласила Лейлу, чтобы обсудить все с ней. Было воскресное утро, и я знала, что нам никто не помешает. Лейла уже вышла замуж за Арчи. Они поженились сразу после окончания колледжа, и Арчи в тот день, как и Фил, был на дежурстве. Они с Лейлой не скрывали, что хотят много детей, что медицина в их жизни занимает второе после семьи место. Лейла собиралась стать терапевтом, с более гибким графиком, а Арчи очень хотел специализироваться на рентгенологии, в этой области всегда стандартный рабочий день с девяти до пяти. Когда она пришла, я налила ей чашку кофе, усадила в удобное кресло, покрытое огромной шалью, которую я везде таскала с собой с восемнадцати лет.

– Лейла, мне нужна твоя помощь.

– Пожалуйста, – сказала она, выпрямилась в кресле и застыла с чашкой в руке, ожидая продолжения.

– Я хочу сделать аборт.

– Что-о?

Чашка качнулась, кофе чуть не выплеснулся ей на юбку. Я взяла несчастную чашку и поставила на каминную полку.

– Но зачем? Неужели Фил недоволен?

– Я еще ничего ему не сказала.

– Ничего не сказала? – Она встала и заглянула мне в глаза. – Ради всего святого, Лив, почему?

– Прошу тебя, сядь. И выслушай меня.

Лейла разочарованно посмотрела на меня и снова села.

– Нельзя же такое от него скрывать, – пробормотала она. – На зависть дружная пара, таких, как вы, на свете не сыщешь.

Она говорила правду, мы с Филом были очень близки. Фил за последний год уже дважды предлагал пожениться, но оба раза я отказывала. Не потому, что не любила его или не чувствовала, что надо. Я хотела стать хирургом, мне надо было во что бы то ни стало устроиться на работу в хорошее место, а вся эта свадебная суета могла только помешать. А с ребенком было бы еще хуже! Ведь все наши планы на будущее, особенно мои, коту под хвост!

И вот я принялась все это растолковывать Лейле, понимая, что она станет допытываться, насколько мое решение серьезно, и приводить доводы против аборта.

– Я еще слишком молода, чтобы заводить детей, – сказала я.

– Как молода? Когда ребенок родится, тебе уже будет двадцать четыре года.

– Я еще не готова.

– Потому природа и дает тебе девять месяцев, чтобы ты подготовилась, привыкла к этой мысли.

– Я совсем не гожусь в матери, Лейла. – Я постучала кулаком в грудь. – Клянусь, у меня организм не приспособлен к материнству. Я терпеть не могу гинекологов, с ужасом думаю, что придется тратить драгоценное время на все эти анализы, часами сидеть с такими же, как я, будущими мамашами со вздутыми животами и распухшими ногами, без конца обсуждать, какие коляски лучше, какие кроватки удобней, черт бы их всех подрал! Я умом тронусь, если попаду в этот клуб.

– А ты не попадешь! – сказала она весело. – И из тебя получится потрясающая мамаша.

– Ты так думаешь? И я стану во всем подражать собственной мамаше? И закончу так, как закончила она?

– Конечно нет! Она была несчастной только потому, что не смогла проявить себя в полную силу. Как и многие женщины ее поколения. Ей приходилось все время сидеть дома, отсюда депрессия и озлобленность. А ты ведь у нас будешь хирургом.

– Каким хирургом? – горько рассмеялась я. – Ты что, думаешь, профессор Фиггис возьмет к себе, если у меня будет ребенок?

– Это гендерная дискриминация, Лив. Он не имеет права тебе отказать только потому, что у тебя ребенок.

– Но ты сама подумай, Лейла. С чего это он возьмет на работу мамашу с грудничком, если у него под рукой другой кандидат, не менее опытный и умелый? Какая здесь дискриминация? Здесь здравый смысл, больше ничего. Где найти сил, чтобы одновременно управляться с ребенком и повышать квалификацию? Представь, сколько времени надо проводить в больнице и в анатомическом театре. Прощайте все мои мечты.

– Почему прощайте? До скорого свидания. – Она стала убеждать меня взглянуть на дело пошире. – Реальная жизнь не бывает без сучка без задоринки, – говорила она. – А ты что, хотела, чтобы все у тебя всегда шло как по маслу? Всякое случается, и радость и горе, судьба может подсунуть и не такое.

– Да, но ребенок! Надо будет все бросить и заниматься только им.

– Так уж и все? И это совершенно не значит, что надо от него отказываться. Можно все прекрасно организовать, нанять хорошую няньку, в конце концов. Ты здорова. У тебя есть мужчина, который тебя любит. Фил, конечно, сначала слегка обалдеет, но мы-то с тобой знаем, потом он будет только рад. – Она встала и крепко меня обняла. О да, она из кожи вон лезла, лишь бы переубедить меня. – Подумай, это же будет твой ребенок, Лив. В мире появится новое существо, новый человечек! Ведь это удивительно, это просто чудо!

Но я в эти романтические бредни не верила. Более того, мне не давала покоя мысль, что скажет Фил, как сложатся наши с ним отношения, ведь мы оба считали, что на первом месте должна быть карьера. А Лейла выкладывала все новые аргументы, ей во что бы то ни стало надо было заставить меня переменить решение. Она напомнила, что, в конце концов, я католичка. Но я отпарировала, что в Бога я, конечно, верю, но ни к какой церкви больше не принадлежу.

– Уж если кто родился католиком, останется им на всю жизнь, – сказала она.

– Неправда. Я совсем не чувствую себя католичкой.

Тогда она принялась рассказывать про аборты, которые ей довелось видеть: процедура сама по себе ужасная, да еще грозит осложнениями. А недавно она наблюдала, как недоношенный плод даже пытался дышать.

– У меня от силы недель восемь, – защищалась я. – Как тут можно говорить о человеке, зародыш какой-то.

Она попыталась надавить на чувство вины: почему, мол, не сказала Филу. Неизвестно, как мое решение отразится на нашем с ним будущем.

– А мы еще не женаты, – отбивалась я. – Мой организм, что хочу, то и делаю.

– Ну, ты прямо железная леди, на все у тебя есть ответ, – заявила она. – А самой, небось, подсознательно хочется ребенка!

– Нет, Лейла, ошибаешься, не хочется, и хватит об этом! – чуть ли не прокричала я, она даже отпрянула. – Когда полно работы, я поесть забываю, и я не сунула вовремя колпачок, куда надо, вовсе не потому, что втайне хотела забеременеть, а потому, что дура круглая.

Тут она сдалась, взяла свою чашку кофе с каминной полки, снова уселась в кресло и залпом выпила. В черных ее глазах стояли слезы.

– Лейла, ты моя лучшая подруга, – сказала я, опускаясь перед ней на колени. – Я понимаю, ты со мной не согласна, но, прошу тебя, помоги.

– Да, не согласна, – сказала она. – И не хочу, чтобы ты совершила роковую ошибку.

Я ждала. Видно было, что в груди ее идет борьба, она пытается заглушить голос совести. У нее три брата, все старшие, восемь племянников и племянниц, она росла в атмосфере, где каждый ребенок считался Божьим даром. Я чувствовала себя полной мерзавкой, склоняя ее к соучастию в преступлении, но что мне оставалось делать, без ее поддержки было не обойтись, не говорить же Филу. Тут рисковать нельзя, вдруг он не согласится, тогда от аборта придется отказаться. А если так, что со мной будет?

Следующие пару дней все свои действия я совершала втайне. Удалось выдержать, потому что решение я приняла твердо и самостоятельно и менять его не собиралась. Сходила к терапевту, записалась на операцию в клинике в другом конце города, где меня никто не знал. Пробуду там совсем недолго, говорила я себе, Фил ничего не заподозрит.

Приехала в клинику в восемь утра (Фил думал, что я, как всегда, отправилась на работу), а Лейла на вторую половину дня отпросилась, чтобы забрать меня. Пока ждала своей очереди, наблюдала за стайкой студентов-первокурсников. Они бродили по коридору в белоснежных, немного мятых халатах. Несколько лет назад я сама была такой, лица светлые, горят энтузиазмом и желанием учиться. Я бросила мать, уехала из Ирландии, чтобы пойти по стопам великих людей. Свято верила в то, что благородней профессии врача нет ничего на свете, что врачом стать под силу не каждому, что это профессия избранных, что врач – это воин, объявивший священную войну на стороне здоровья против болезни, на стороне жизни против смерти. Хотя я была уже далеко не религиозна, сильное ощущение присутствия Духа Святого в каждом из нас не покидало меня.

И вдруг меня поразила мысль. Став дипломированным врачом, я приняла клятву Гиппократа, а один из основных принципов ее – «Прежде всего не навреди». Я торжественно обещала, что все мои действия будут направлены не во вред человеку, а только во благо, ради его здоровья. Исполняя свои служебные обязанности, была ли я только врачом? Я разделяла эти идеалы, я служила им (в сущности, они определяли всю мою жизнь), и вот я здесь, сознательно, намеренно встала на пути другой жизни, решила погубить ее. Я все думала, думала об этом, и решимость моя постепенно таяла, прежняя ясность сменялась сомнением. Зачем я пришла сюда? Как зачем? Я пришла, чтобы убить живое существо, да не просто живое существо, а собственного ребенка, нашего с Филом.

Но ведь не прошло и десяти недель, уговаривала я себя. У него и сердце еще не бьется. Его почти не видно, он меньше двух сантиметров. Он, в конце концов, почти неживой!

Да, возражал мне чей-то голос, почти. Но он оживет.

Минут десять я мучилась, пыталась перебороть себя, но к приходу врача уже собрала манатки и готова была бежать без оглядки.

– Я не могу сделать аборт, – призналась я. – Простите, что отняла у вас время.

Говорю, а сама боюсь: сейчас заявит, что уже поздно менять решение, уложит меня на каталку и повезет на операцию.

Но она нисколько не рассердилась, наоборот, широко заулыбалась:

– Вот и хорошо, милая, для вас же лучше.

Я взяла такси, вернулась на работу, разыскала Лейлу. Она сидела в столовой, задумчиво ковыряя ложечкой йогурт. Я сообщила, что передумала, и она чуть с ума не сошла от радости, прыгала, смеялась, хлопала в ладоши.

– Я тоже возьму и забеременею, и мы с тобой вместе будем ждать, вместе пройдем через это! И сиськи у нас будут болеть, и плакать будем от каждого пустяка, и учить ся ухаживать за маленьким. Ты и я, вместе! И нам совсем будет не страшно! – Она взяла меня под руку. – И наши дети, когда подрастут, будут дружить. Представляешь, как здорово?

Но меня все это мало радовало. Ребенка я, как и прежде, не хотела и прекрасно понимала: если не вмешается сама судьба и не случится выкидыш, прощайте все мои мечты. Касательно ребенка, который сидел во мне, я все сделала правильно, но самой от этого легче не стало, мысль о том, что отныне я сама себе не принадлежу, повергала меня в уныние.

Как я и ожидала, узнав о моем положении, Фил сначала раскрыл рот, а потом дико обрадовался. Сказал, что медицину я бросать ни в коем случае не должна, но в глубине души я понимала, что теперь это не для меня, и распрощалась со всеми своими амбициями.

Прошло два с лишним месяца, появились первые признаки. Ложась на спину и ощупывая низ живота, я чувствовала, что над лобковой костью уже выступает часть матки. Она казалась твердой, как грейпфрут. Я ведь как-никак врач, я понимала, что там внутри происходит и с точки зрения анатомии, и с точки зрения биохимических процессов, но самого ребенка никак не могла представить. Хуже того, к собственному ужасу, я осознала, что уродилась неспособной любить маленького, что возьму его в руки и не почувствую ничего, кроме тяж кого груза ответственности, мельничным жерновом висящего на шее. Я боялась повторить судьбу моей матери, слишком много вложившей в детей надежд, но не внимательной к их нуждам, она слишком много страдала по своим утраченным иллюзиям.

Я думала, что тошнота пройдет где-то к четырнадцатой неделе, но, увы, мне не повезло: с завидной регулярностью каждые четыре часа меня выворачивало наизнанку. Я постоянно ощущала страшную усталость, казалось, все косточки болят непонятно от какой работы. По ночам мучила бессонница, спала я не больше пяти часов, остальное время только и мечтала лежать в кровати и никогда не вставать. В голове был сплошной туман, спина болела, стоило провести несколько часов на ногах – распухали лодыжки. Мне казалось, что я скоро превращусь в зомби, и мешал этому только страшный дискомфорт, который я постоянно испытывала. Я представляла себе беременных женщин прежних эпох. Ведь им приходилось работать в поле, нередко в поле они и рожали, впрочем, и сейчас в развивающихся странах беременные находятся в тех же условиях. Мне казалось, что я просто тряпка, хилое, слабовольное существо, нытик, желаю невозможного, думаю только о себе и не способна оценить счастье, дарованное мне судьбой.

И вдруг однажды прозвенел тревожный звоночек. Это было воскресным вечером, заканчивалась очередная долгая, суровая и изнурительная рабочая неделя. У нас умерло двое пациентов, которым не было еще и сорока, оба от церебральной аневризмы. Мы все, и врачи и сестры, были свидетелями их угасания и горя родственников, и это не могло не сказаться, нам было очень тяжело. Другие больные, хотя не знали подробностей, тоже переживали общую скорбь. Несколько послеоперационных больных сидели в креслах с забинтованными головами и грустно смотрели в окно на непрерывный дождь, а рядом с ними, как часовые, стояли капельницы.

Где-то часов в пять мне позвонили и сказали, что из другой больницы к нам переводят женщину. Врач сообщила немного, только то, что ее зовут Сэнди Стюарт, что у нее повысилось внутричерепное давление, двигательные реакции нарушены, мучают страшные головные боли и постоянная рвота.

– Да, чуть не забыла, она беременна. Тридцать две недели.

Я позвонила дежурному ординатору. Оказалось, он ушел домой с сильной простудой. Позвонила ему домой.

– Зарегистрируй ее, – попросил он, немилосердно хрипя в трубку. – Завтра на обходе ее осмотрят.

Значит, принимать больную выпало мне, самой молодой из всего врачебного персонала. Я пошла к лифту, встала у двери и прислушалась. Где-то внизу лязгнула дверь, лифт со скрипом поехал вверх, на наш этаж. Сэнди Стюарт лежала на каталке, с одной стороны стоял врач «скорой», а с другой – ее муж. Она была совсем маленькая, я бы подумала, что передо мной девочка, если бы не огромный, выдающийся под простыней живот. От постоянного недосыпания под глазами у нее были черные круги. Волосы белокурые, немытые, судя по всему, их давно не касалась расческа. Видно было, что в последние несколько недель у нее не хватало ни времени, ни сил заниматься собой, но она улыбалась.

– Меня зовут доктор Нотон, – сказала я и протянула руку, и она обеими руками вцепилась в меня. – А вас, наверное, Сэнди.

Мы с сестрой уложили ее в кровать в отдельной палате.

– Я так рада, что наконец есть диагноз, – щебетала она. – Меня непрерывно рвет, а все кругом говорят, ничего страшного, это обычная утренняя тошнота. Но я-то знаю: тут что-то не так, мой ребенок не мог со мной такого сделать. – Она погладила свой живот. – А еще страшно болит голова.

Мне стало стыдно за все свои жалобы. Я всего лишь беременна. А у этой Сэнди Стюарт в черепе опухоль размером с теннисный мячик, она давит на мозг, искажает его строение, мешает его работе. Прогноз малоутешительный. Опухоль быстро растет, пространство, которое она занимает, уже огромно, процесс достиг критической точки. В понедельник профессор Фиггис просмотрел снимки и сказал, что осталось два варианта: оставить опухоль в покое либо немедленно оперировать. В любом случае долго она не проживет, но операция может дать ей лишних полгода или даже год.

– Я хочу увидеть моего ребенка. Больше мне ничего не надо, – улыбнулась она. – Ведь это такое чудо, это удивительно, правда?

Профессор Фиггис сообщил ей, что акушерка предложила рожать на тридцать четвертой неделе, таким образом мы достигли бы компромисса. Сэнди останется у нас в отделении на две недели, ей будут поддерживать жидкостный баланс, давать противорвотное, и она сможет рожать. Она подержит ребенка на руках и перед операцией несколько дней проведет с ним.

Во вторник нам, как всегда, не хватало персонала. Врач-ординатор еще болел, профессор Фиггис уехал в Глазго читать лекции. Одно это было нехорошо, а тут еще затемпературил ординатор в соседнем отделении, и мне пришлось взять на себя и его обязанности. Я понимала: придется бегать туда-сюда в постоянном цейтноте. Однако, когда я заглянула в палату Сэнди, чтобы взять кровь на анализ, ей вдруг захотелось со мной поболтать.

– Простите за любопытство… Но вы ведь тоже беременны?

– Да. Пять месяцев, – ответила я, наматывая ей на предплечье жгут. – Еще не так долго.

– И у вас это будет первый?

– Да.

– Вы уже приготовили для него комнату?

– Еще нет… Но золовка вяжет всякие вещи, – ответила я, нащупывая вену. – Приданого хватит на пятерых.

Сэнди принялась увлеченно рассказывать, что приготовила она. Комнату она обставила еще несколько месяцев назад, покрасила стены в светло-розовый цвет, убрала их картинками, которые могут быть ребенку интересны, понавесила всякие разноцветные штуки, запаслась памперсами, приготовила пеленальный столик и много всего другого, что может пригодиться для ухода за новорожденным.

– У нас с мужем десять лет не получалось, никак не могла забеременеть, уж как мы старались, и вот наконец, – говорила она, излучая такую радость, что в палате становилось светлей, словно в окнах сияло солнышко.

– А вы знаете, кто будет, мальчик или девочка? – спросила я, когда четыре пробирки на подносе наполнились кровью.

– Нет еще. Нам хочется, чтобы был сюрприз. Но я все равно часто представляю, какой он, на кого похож. – Она смущенно засмеялась. – Мне кажется, у него веселенькие глазки, милый носик и полные щечки с ямочками. И он будет всегда улыбаться. – Она снова засмеялась. – Тревор говорит, что груднички красивыми не бывают. Сморщенные, с родимыми пятнами – и всю дорогу кричат не переставая. Но мне, честное слово, все равно, пусть кричит, ведь я знаю, что у меня ничего лучше в жизни не будет. – Она откинулась на подушки и мечтательно уставилась в потолок. – Если родится мальчик, назовем его Майклом, а если девочка – Кирсти. – Сэнди удовлетворенно вздохнула. – Наш ребеночек. Представляете?

– Честно говоря, не очень, – улыбнулась я. – Пытаюсь, но не получается.

Она говорила что-то еще, и я не видела в ней ни капли страха, даже малейшего трепета за собственное здоровье, ужаса перед тем, что ждет ее в ближайшие недели. Я даже засомневалась, поняла ли эта женщина, что именно ей недавно сказал профессор. А вот муж ее, Тревор, похоже, испугался, в глазах у него жила тревога, и я понимала, что уж у него-то нет никаких иллюзий насчет будущего.

Потом я отправилась в процедурный кабинет готовить внутривенные препараты. Я доставала из холодильника пузырьки и вводила стероиды или антибиотики в колбы с солевым раствором, каждая в сто миллилитров, всего пятнадцать. Они стояли передо мной в ряд, я занималась этим, а сама мечтала только об одном – поскорей выспаться. Я наклеивала на каждую колбу бумажку с названием препарата и именем пациента. Меня три раза прерывали: то и дело вызывали в отделение, чтобы уладить кое-какие проблемы. Половина среднего медицинского персонала, включая старшую сестру, была на больничном, и дежурила только младшая сестра, еще не очень опытная.

Оглядываясь назад, я отчетливо вижу, что назревала беда, что-то должно было стрястись, но тогда я ничего не замечала. Носилась по двум отделениям, хваталась то за одно, то за другое и старалась всюду успеть.

Во время двухчасового обхода Сэнди нужно было ввести солевой раствор со стероидами, который я приготовила. Этим занималась одна из сестер, в точности как было расписано в графике. Через пять минут меня срочно вызвали в палату к Сэнди, у нее вдруг появилась крапивная лихорадка, сопровождаемая страшным зудом. У меня на глазах кожа ее распухала и краснела. Но хуже того, она с трудом дышала. Губы посинели, из груди вырывались хрипы. Очевидно, в легких не хватало кислорода, и каждую секунду становилось хуже. Налицо были классические симптомы острой аллергической реакции, причиной которой, скорее всего, явился препарат, введенный ей внутривенно. Я проверила емкость, наклейку и название стероида. Все правильно. На это вещество у нее аллергии не было, она уже несколько раз принимала его без каких-либо отрицательных последствий. Я лихорадочно соображала, что же могло случиться, и вдруг с ужасом поняла. Из-за страшной усталости, из-за того, что меня то и дело дергали, я, похоже, перепутала наклейки. Сэнди Стюарт категорически противопоказан пенициллин, а как раз он содержался в двух приготовленных мною колбах.

Я была так потрясена, что ребенок в животе опустился вниз и головкой нажал на мочевой пузырь. Господи, какая страшная, жуткая ошибка! Надо срочно исправлять ее – немедленно, пока Сэнди не стало еще хуже. Трясущимися руками я остановила внутривенное вливание и приказала сестре вызвать бригаду неотложной помощи, а сама ввела Сэнди адреналин. Через несколько секунд дыхание стало легче, но в глазах Сэнди была такая обреченность, какой я никогда еще не видела.

– Сэнди! – Я взяла ее за руку. – Скоро здесь будут врачи. Мы сделаем все, чтобы тебе стало лучше.

Я видела, она мне не верит, и совсем растерялась. Я словно забыла, что я врач, разом утратила все свои навыки. И без того ограниченные знания в области неврологии словно ветром сдуло, в голове ничего не осталось, и когда я лихорадочно соображала, как аллергическая реакция подействует на и без того поврежденный мозг, там гуляли сквозняки.

Сэнди крепко держала меня за руки и, не отрываясь, смотрела мне в глаза, словно требовала, чтобы я внимательно ее слушала и запоминала.

– Позаботьтесь о моем ребенке, – проговорила она, впившись ногтями мне в кожу.

Ей снова стало трудно дышать. Я попыталась вырваться, чтобы ввести еще порцию адреналина, но она держала меня крепко и не отпускала.

– И еще… Скажите Тревору, что я его люблю.

Когда прибыла бригада, Сэнди уже лежала без сознания, и я готовилась вколоть ей второй шприц адреналина. Дежурный врач из другого отделения неврологии пробовал одну процедуру за другой, но, что бы он ни предпринимал, ей становилось все хуже, и шансов на спасение почти не оставалось. Тогда ей срочно сделали кесарево сечение, и ребеночка, весом всего в три фунта, сразу поместили в инкубатор. Когда врач констатировал смерть, в палате стало тихо, а одна сестра не выдержала и разрыдалась.

Я укрылась в туалете. Лучшее место для осознания масштабов собственной некомпетентности вряд ли найдешь. Я сидела на стульчаке, в голове не укладывалось, как это все могло получиться. Мысли блуждали по кругу, меня попеременно охватывал то ужас, то чувство нереальности происходящего.

В конце концов пришлось выйти. Отделение возвращалось к нормальной работе. Больные ужинали, профессор Фиггис, только что вернувшийся из Глазго, беседовал с Тревисом Стюартом, сообщая, что жена его умерла. Перепробовали все средства, ничего не помогло. Состояние ребенка тоже вызывало серьезные опасения. Он не дышал самостоятельно, его немедленно подключили к аппарату искусственного дыхания. В борьбе за жизнь Сэнди я даже не узнала, мальчик это или девочка.

Я ужасно боялась встречи с мистером Стюартом, и когда он закончил разговор с профессором и пришел в отделение, спряталась в процедурной и подглядывала за ним в щелку двери. Лицо его было белое как мел, невидящие глаза смотрели куда-то в пространство. Сестры собрали вещи Сэнди, упаковали в несколько мешков, они стояли на кровати, уже заправленной чистым бельем, и ничто не напоминало, что здесь совсем недавно лежала его жена. Он устало поднял пакеты и, согнув спину, по-стариковски волоча ноги, направился к лифту. Горе сломило его.

Профессор Фиггис вызвал меня к себе в кабинет, указал на стул и только потом уселся сам за рабочий стол, оперся о него локтями и положил подбородок на руки. В окне за его спиной светило клонившееся к закату солнце, и мне пришлось прикрываться от его прямых лучей. Я рассказала профессору все как было, от начала и до конца, ничего не утаила и ждала, что он немедленно уволит меня. Он выслушал с серьезным лицом и согласился: да, ошибка ужасна.

– Я напишу заявление об уходе, – сказала я, пугаясь собственных слов.

– А толку? – строго спросил он. – Вы молодой и, смею сказать, перспективный врач. А врачам порой приходится учиться на собственном горьком опыте… Вам не повезло, да, и вы сделали глупость. Так не делайте еще одной.

– А как же мистер Стюарт? – Я сдвинулась чуть в сторону, прикрыв глаза от солнца ладонью. – Он знает, как это произошло?

– Мистер Стюарт знал, что его жена неизлечимо больна, и ни вы, ни я не могли тут ничем помочь.

– Да, но…

– Ваша ошибка заключалась в том, что вы поверили в безграничность собственных возможностей.

– Надо было попросить кого-нибудь помочь.

– Надо было, – согласился он. – Но у нас, к несчастью, не хватает персонала, так что удивляться нечему.

– Я понимаю, ничего уже не исправишь, но…

– Мы не боги, доктор Нотон. Мы не в силах исправить то, что исправить в принципе нельзя.

– Да, но будь я более добросовестна, по крайней мере…

– По крайней мере – что? Она бы воскресла, точно Иисус? И все возрадовались бы? – Он устало покачал головой. – У нее диагностировали рак. Конечно, никто не думал, что она умрет сегодня, но месяца через два в любой день можно было ждать развязки.

– Но я приблизила ее кончину. – Я сощурилась на солнце, глаза наполнились слезами. – Я убила ее.

– Вы тоже человек, доктор Нотон, и нет такого врача, который не совершал бы ошибок. Моим учителем был профессор Льюис Маркхэм. Слыхали о таком? – (Я кивнула.) – Так вот, однажды он сказал мне, что врач только тогда становится настоящим врачом, когда убьет пациента. Звучит, может быть, резковато, но, к несчастью, в этом есть значительная доля правды. – Он обернулся и поправил шторы, почти задернул, осталась лишь узкая щелочка, сквозь которую проникал тонкий солнечный лучик, прорезая пространство кабинета. – А сегодня и вы поняли, что способны совершать ошибки.

– Сэр, я…

– Это как в бейсболе, когда бросают крученый мяч. Он летит по непредсказуемой траектории, но отбить его надо, отбить и бежать. Если бы вы работали на государственной службе, учителем или адвокатом, у вас вряд ли получилось бы своими руками убить человека. Но в нашей профессии… – Он пожал плечами. – Это очень даже возможно. Каждый день мы рискуем навредить другому человеку, но чаще всего как-то избегаем этого. А видя сейчас на вашем лице такое раскаяние и муки совести, я не сомневаюсь, что благодаря этой ошибке из вас получится замечательный врач. – Он встал и проводил меня до двери. – С этого момента все, что вы делаете, вы должны делать чуточку лучше. Мистеру Стюарту вы ничего уже не вернете, зато в будущем не допустите ошибок. И в заботе о людях станете примером для подражания.

Я поблагодарила его за все и вышла. Итак, осознание того, что работу я не потеряю, нисколько не умаляло ужаса, который, словно раковая опухоль, терзал все мои внутренности. Когда я приехала домой, Фил обнял меня, повел на кухню, погладил мой раздувшийся живот.

– Как поживает моя вторая девочка?

– Или мальчик, – машинально ответила я.

Бросившись в кресло, я сильно стукнулась лодыжкой о ножку стола и уже не думала ни о чем, кроме боли, пронизавшей всю ногу до колена. Фил приготовил ужин, но ела я тоже машинально. Что-то похожее на курицу, абсолютно безвкусную. Минут пятнадцать говорил только он, но потом вдруг опомнился:

– С тобой все в порядке?

– Помнишь, я рассказывала тебе про пациентку, – сказала я, и перед глазами снова встали муки этого дня, сердце мое разрывалось на части. – Она умерла. – Я отодвинула тарелку, уронила голову на руки и разрыдалась. – Она умерла, Фил. Черт бы меня побрал, она умерла.

– Послушай, Лив, – крепко взял он меня за плечи и приподнял. – Ты очень устала, любовь моя. Пойдем в гостиную, там удобнее, тебе надо отдохнуть.

– Вовсе я не устала. То есть устала, конечно, но плачу я не из-за этого. Я плачу, потому что я плохой врач.

– Ты слишком совестлива, и в этом твоя беда.

– Но я же убила ее.

– Никого ты не убивала! – Он усадил меня в большое кресло, сам устроился рядышком. – Ты ведь неопытный врач! И не обязана отвечать за все, что происходит в отделении. Решения должны принимать ординатор и врач-консультант, они там для этого и сидят. – Он крепко обнял меня; обычно так тепло и уютно в его руках, но тогда мне было тесно. – Твоей вины здесь нет, любовь моя.

Я резко отстранилась:

– Нет есть! Господи, как я устала и… – Я задохнулась от злости. – Черт побери!

– Ты принимаешь все слишком близко к сердцу. Для врача это, конечно, неплохо, но тебе мешает. Надо учиться отсекать ненужные переживания.

– Фил, я серьезно. – Я схватила его за рубашку. – Выслушай меня, прошу.

– Посмотри, что я сегодня нашел! – весело сказал он, беря какой-то каталог с журнальной полки. – Я ходил в магазин, хотел посмотреть детские кроватки. Смотри, вот эта мне понравилась. – Он заглянул мне в глаза, чтобы убедиться: я вижу, что он показывает. – Ну, что скажешь?

– Скажу, что ты должен меня выслушать!

Я чуть не кричала, потому что эти картинки с детскими кроватками и счастливыми мамашами живо напомнили мне про Сэнди и ее ребенка, которого дома, если он вообще когда-нибудь попадет домой, поджидает детская комната, где будет все, кроме мамы.

– Она тоже ждала ребенка.

– Матрасик придется купить отдельно. – Он совсем не слушал меня. – И еще надо выбрать коляску. Ручку нужно будет подогнать по высоте, так удобней класть и доставать крошку, да и возить тоже.

А передо мной возникло лицо Сэнди, рассказывающей, как они с мужем выбирали коляску.

– Она все приготовила для своего ребеночка. Коляска у них была такая…

– Да ради бога, Лив!

Он рассердился, лоб его прорезала вертикальная морщина. Раньше я ее не замечала. Я подумала, что мы с ним стареем, если стали замечать на лице друг у друга каждую складку. А я лишила этого счастья Сэнди и ее мужа. Они любили друг друга, были друг для друга единственные, у них должен был родиться ребенок, которого они сотворили вместе.

– Ее звали Сэнди Стюарт. Мать умерла, а ребенка сунули в инкубатор. – Я сидела, раскачиваясь взад-вперед. – Если бы я была повнимательней… И зачем только убежала из кабинета, надо было сначала закончить с этикетками…

– Пойду наберу ванну. Тебе надо поскорее забыть об этом и думать только о нашем ребенке. – Он вздохнул и встал.

Пока он готовил ванну, я потихоньку выскользнула из дома и побежала к Лейле. Рассказала все, видела, как ужас метнулся в ее глазах и быстро исчез, она стала меня успокаивать. Лейла, как и Фил, старалась убедить меня, что я не совсем права, но Фил не хотел слушать, а Лейла села рядом на диван и выслушала не перебивая, от начала до конца и убежденно заявила, что во всем виновата не я, а руководство.

– И кто додумался оставить тебя одну во главе сразу двух отделений?! – возмущалась она. – Это же ужас! И ты тут совершенно ни при чем.

Потом за мной явился Фил. Лейла вышла с ним из гостиной, и они долго о чем-то шушукались. Не знаю, что там она ему наговорила, но, кажется, помогло. Он был со мной чу́ток и внимателен, отвел домой, уложил в постель, лег рядом и крепко обнимал, пока я наконец не выплакалась.

На следующий день я отправилась на работу, но мне было так тяжело сознавать свою ошибку, что все валилось из рук. Профессор Фиггис отвел меня в сторонку и сказал, что в последние две недели моей аспирантуры я должна отдохнуть.

– А потом куда собираетесь? – спросил он.

– В Северную центральную больницу, – ответила я.

– Превосходно! Вот отдохнете как следует, и вам станет намного лучше. Тем более совсем другая больница. Прекрасная возможность начать все сначала. Будет время освоиться… Увидите, вам все откроется в другом свете…

Мне показалось, что он просто хочет от меня избавиться, но я это заслужила. Первые несколько дней я без всякого энтузиазма возилась с детской комнатой, но взбудораженные мысли были заняты другим. Передо мной все еще стояло лицо Сэнди, я слышала ее голос, мне казалось, что я обязательно должна повидать Тревора. Ведь я слышала последние слова его жены, нужно было передать их.

На память не жалуюсь, адрес я запомнила, когда регистрировала Сэнди. Я подъехала к их дому, подошла к двери и постучала. Ответа не последовало. Я стучала еще и еще. Безрезультатно. Подумала, что он, наверное, отправился в больницу навестить ребенка, села на ступеньки и написала письмо с соболезнованиями и добавила, что перед смертью Сэнди просила передать, что очень его любит. В самом конце написала, если ему когда-нибудь вдруг захочется со мной поговорить о Сэнди, он всегда может позвонить. Внизу страницы большими цифрами записала номер своего телефона, сложила листок вдвое и бросила в щель дверного почтового ящика.

Прошло дня два, я все ждала звонка, но он так и не позвонил, и тогда я попросила Лейлу сходить в отделение интенсивной терапии для новорожденных и узнать, как дела у ребенка. Она сходила, а вечером сообщила, что ребенок умер.

– Господи…

Живот перехватило таким острым, болезненным спазмом, что я перегнулась пополам. Пришла, как говорится, беда – отворяй ворота. Двойная трагедия. Ребенок родился слишком рано, его силком вытащили из чрева матери, да еще в таких, мягко говоря, неблагоприятных обстоятельствах.

– Мальчик или девочка?

– Мальчик.

Я представила себе улыбчивую Сэнди с ее бьющей через край любовью к людям и к жизни и пожелала ей в лучшем мире встретиться со своим мальчиком и не расставаться уже никогда. Я горько плакала, Лейла держала меня за руки, а Фил готовил нам горячие напитки.

– Может, хочешь чего-нибудь покрепче? – спросила я Лейлу, когда слез уже не осталось и я смогла посмотреть ей в глаза. – Я бы тоже выпила, но мне сейчас нельзя.

Она поставила чашку с чаем на стол и легонько толкнула меня в живот:

– И мне нельзя. Я тоже беременна. – Она засмеялась, и ямочки на ее щеках стали еще глубже.

– Да что ты?! – воскликнула я, и мы крепко обнялись. – Господи! Это же потрясающе!

– Ну вот, теперь мы будем вместе рожать и воспитывать наших детей, – улыбнулась она. – Правда, ты на несколько месяцев меня опередила, но ничего! Несколько месяцев пустяки для таких подруг, как мы с тобой.

Мы снова обнялись, она посидела у нас еще часок, мы обсудили планы на следующие несколько дней. Она взяла четыре отгула в счет отпуска, и эти дни мы ходили по магазинам и покупали все, что, как Лейла считала, понадобится нашим детишкам: кроватки и коляски, пакетики с тальком и влажные салфетки, пастели для покраски стен, ткани на занавески. Горячий энтузиазм Лейлы зажег во мне первую искорку материнского чувства, я больше стала думать о растущем в утробе малыше. Если правда, что ребенок чувствует боль матери, то мой бедняжка в последние недели много страдал, и теперь надо сделать все, чтобы этого не повторилось. Конечно, я знала, что никогда не забуду о своей ужасной ошибке, но старалась думать только о ребенке и о Филе, обо всех нас, о семье, членом которой нашему крошке предстояло стать. Я твердо решила: сделаю все, чтобы смерть Сэнди не сказалась на нашем будущем.

И у меня не получилось.

7

Робби с Лорен проснулись поздно и теперь завтракают, конечно уткнувшись в телевизор. Перед ними два подноса с едой. Дети заказали апельсиновый сок и настоящий английский завтрак: ветчину, яйца, сосиски, кровяную колбасу, помидоры, а также поджаренный хлебец с вареньем. Бенсон лежит на кровати рядом с Лорен и провожает взглядом каждый кусочек, путешествующий на кончике вилки от подноса до ее рта. Они едят и смотрят кино, ничего вокруг не видя и не слыша. Я жалуюсь, что плохо спала всю ночь (это правда) и что мне надо еще немного отдохнуть (это не совсем правда). Отдыхать я совершенно не в состоянии. Теперь, когда я извлекла из темных закоулков памяти события октября 1993 года, стало совершенно ясно, почему пытались отравить Робби и почему у нас на стене появилось слово «убийца». Сэнди Стюарт я не убивала, но преждевременная смерть ее наступила в результате моих действий, а это значит, что, по сути, я и есть убийца. Я горько жалела тогда о случившемся, и если можно было бы изменить прошлое, то все переиграла бы, но вину свою я постаралась поскорей забыть навсегда, а если это звучит слишком грубо, то в защиту свою могу лишь сказать, что сделала это ради ребенка, которого носила под сердцем.

Глядя теперь на Робби, я с трудом представляю, что когда-то собиралась избавиться от него. В то время я была совсем другой – тщеславной девчонкой: если чего захотелось, подавай немедленно, а все остальное хоть гори синим пламенем. С тех пор я больше не ставила честолюбивые планы на первое место. Прежде всего семья, друзья, а уж потом все остальное. Мне бы сразу осознать, что беременность – дело серьезное. Сидела бы себе дома на больничном, а не крутилась на работе как белка в колесе, ведь понимала, что от этого только вред, а признавать не желала.

И вот на тебе, приехали… Неужели Тревор Стюарт решил наконец отомстить нам? Небось, прочитал про меня в газетах и все вспомнил. Когда в сентябре меня номинировали на награду, в прессе одна за другой появились три статьи о моей работе в центре реабилитации, и каждую неделю читателям напоминали, чтобы они не забыли «проголосовать за своего фаворита, который трудится на ниве общественного блага». Все эти назойливые, кричащие публикации вполне могли пробудить доселе спящую жажду мести. В свое время Тревор не подал ни одной жалобы на врачей, не обеспечивших надлежащий уход за его женой, но я неплохо изучила человеческую природу и понимаю, что чувство обиды может дремать годами, и признание, которое я получила сейчас, вполне вероятно, послужило детонатором, побудившим его к действиям.

Все мои размышления могут показаться притянутыми за уши, но, с другой стороны, они нисколько не противоречат логике вещей. Вряд ли злоумышленник пошел на преступление без достаточных оснований, а история многолетней давности вполне может быть таким основанием. Во что бы то ни стало надо докопаться до истины, и как можно скорее, пока не случилась еще одна беда.

Сползаю с кровати, выдвигаю ящики тумбочки. В них стандартная информация о гостинице, Библия и телефонная книга Эдинбурга. Листаю страницы, нахожу букву «С», пальцем веду вниз по строчкам… Вот, фамилия Стюарт. Стюартов здесь много, несколько колонок, шестеро носят имя Тревор. Я прекрасно помню, как опус кала в щель почтового ящика письмо, наверняка вспомню название улицы, а может, и номер дома. Читая адреса, вижу, что один из Треворов Стюартов живет как раз на той улице.

Закрываю справочник. Сердце так и бухает. Погоди, это еще ничего не значит. Не исключено, что там какой-то другой Тревор Стюарт… Впрочем, маловероятно… Итак, скорее всего, это он, но есть шанс, что он женился еще раз, у него новая семья, и воспоминание о том далеком времени мучит его лишь по ночам, да и то не всегда, а в зимнюю стужу, когда кругом полный мрак и само небо оплакивает тех, кто давно от нас ушел.

– Мам! – кричит Робби.

– Что? – виновато поднимаю я голову.

– Это папа, – машет он мобильником. – Отвечать?

Ах да, стоило позвонить Филу, рассказать, что случилось накануне, но мне было не до этого, я копалась в собственном прошлом.

– Дай мне трубку, сынок.

Слезаю с кровати, хватаю телефон, успеваю нажать до того, как сигнал прекратится.

– Фил, привет, это я. – Иду в ванную комнату, закрываю за собой дверь. – Как раз собиралась тебе позвонить.

– Зачем? Что-то случилось?

Рассказываю, что мы обнаружили дома, вернувшись с церемонии награждения, стараюсь сообщать только самое главное.

– Почему не позвонила сразу? – раздраженно спрашивает он.

– Было уже поздно. Больше двенадцати. С детьми все в порядке. Я думала…

– А вдруг этот тип вернется?

– Мы сейчас в гостинице…

– А что Робби говорит по поводу этой надписи? Как объясняет?

– Да никак! При чем здесь Робби? Он в жизни никому не делал вреда, ты по…

– А полиция? Какая у них версия?

– Приезжали криминалисты, сняли отпечатки пальцев, я договорилась встретиться у нас с инспектором О’Рейли до…

– Где-где?..

– Может, хватит перебивать? – взрываюсь я. – Я и так пытаюсь все объяснить!

– Надо было сразу сообщить, я бы тогда не злился! – кричит он в ответ.

– Вот именно, – стараюсь говорить ему в тон. – Если не перестанешь задавать дурацкие вопросы, будто я на скамье подсудимых, толку будет мало.

Он молчит. Сижу на краю ванны и упорно жду, не собираясь открывать рот первой. После развода два взрослых человека превращаются в злобных подростков, которым позарез нужно взять над противником верх. В этой игре победителей нет, а я все равно играю, как последняя дура.

– Ну, прости, не буду больше, – слышен наконец его голос, на этот раз гораздо более спокойный. – Просто меня все это возмущает. Честно говоря, не знаю, что делать.

– Мы все не знаем, что делать.

– И за детей беспокоюсь… Волнуюсь, как бы вы там дров не наломали.

У Фила есть одна удивительная способность: он умеет ловко ввернуть несколько нужных слов о своих чувствах. Я только через несколько лет после свадьбы догадалась, что на самом деле все это показное. Нет, он, конечно, и беспокоится, и волнуется, но за этим кроется нечто другое, в чем он ни за что не признается. Он прекрасно понимает, как убедить собеседника в своей искренности, мастерски это делает, собеседник тает, а он этим пользуется, чтобы получить свое. Фил будет это отрицать, но я-то наблюдала за ним не один год и теперь подозреваю, что он симулирует искренность, чтобы умаслить меня. Сейчас он наверняка о чем-то попросит.

– Послушай… Дети должны быть у меня только завтра, но, может, ты позволишь, я заберу их прямо сейчас? – говорит он. – Свожу куда-нибудь, выпьем чайку. Подышим воздухом в парке. Сегодня, кажется, будет хороший денек.

Ну вот, я так и думала. Просьба. Как на ладони еще один побочный продукт развода: использование детей в качестве поощрения или наказания. Я много раз наблюдала, как этот трюк проделывают мои знакомые или пациенты – запрещают, например, своим бывшим встречаться с детьми, если те в чем-то провинились.

Но я в такие игры не играю.

– Сейчас спрошу у них, – говорю. – Подожди минутку.

Оставляю мобильник в ванной, возвращаюсь в спальню. Фильм заканчивается, подносы с едой похожи на поле битвы. Бенсон лежит, уткнувшись носом в край подноса, и ждет разрешения расправиться с последней корочкой жареного хлебца.

– Папа предлагает сводить вас куда-нибудь выпить чаю и развеяться, покормить уток, выгулять Бенсона.

– Ура! – кричит Робби. – Я так и хотел провести субботу.

– Но мы ведь только что поели, – мрачно отзывается Лорен.

– Сначала погуляйте, – говорю я. – А поедите потом.

– А завтра что, тоже идти к нему? – спрашивает дочь, внимательно разглядывая ногти.

– Не знаю, – отвечаю я, садясь на кровать. – Но он очень хочет вас видеть. Беспокоится о случившемся.

– И Эрика будет с нами? – Лорен находит заусенец и впивается в него зубами.

– Думаю, да, – отвечаю я, беря ее за руку. – А что в этом плохого?

– Когда она рядом, папа всегда какой-то другой. – Лорен выдергивает руку и бросается на подушку. – Становится какой-то странный, сам на себя не похожий, порхает вокруг нее, суетится, будто она ничего сама не может сделать… С тобой он таким не был.

«Это потому, что он любит ее. Хочет все время быть рядом, не может с собой сладить».

Я глубоко вздыхаю:

– Поговорить с ним об этом?

– Он подумает, ты от себя говоришь, ревнуешь, – мотает она головой.

Тут Лорен права, и мне очень не нравится, что по нашей вине ей приходится видеть разлад между родителями.

– Он как-никак твой папа, Лорен, – говорю я и щекочу ей пятку. – Эрика в его сердце, возможно, останется не навсегда, а ты там будешь всегда.

Она отдергивает ногу и недоверчиво улыбается:

– Ты так думаешь?

– Я это знаю. Любовь к детям никогда не проходит, что бы ни случилось.

Она оглядывается на Робби, словно хочет увидеть, что он думает по этому поводу. Он, уставившись на экран, кажется, не слушает, но я вижу, что он сжимает зубы.

– Ну, что сказать папе? Вы согласны? – Я делаю веселое лицо. – Попросите, чтоб повел вас в ресторан, который вам понравился, возле школы.

– Робби! – Лорен трясет его за коленку. – Пойдем?

– Только если вместо завтра, – бесстрастно произносит он. – И только если не будет читать нам нотаций. – Бросает на меня язвительный взгляд. – Особенно теперь, когда сам убедился, что я не врал насчет наркотиков.

– Вполне здравая мысль, – отзываюсь я. – Но я почему-то уверена, что теперь он уж точно перестанет читать нотации.

Возвращаюсь в ванную, сообщаю Филу, что дети согласны, но с условием.

– Завтра они остаются дома. И еще… – Я делаю паузу. – Робби надеется, что теперь ты забудешь свои нравоучения.

– Это с твоей, небось, подачи?

– Ты про нравоучения? Нет, конечно.

– Но ты их не отговаривала?

– В общем-то, нет, потому что… Фил, Робби не хочет идти. А поскольку теперь очевидно, что он не врал насчет оксибутирата, может, действительно хватит пилить его? – (Молчание.) – Пойми меня правильно, эта надпись на стене… конечно, ужасна, зато теперь понятно, что Робби не виноват.

– Я все-таки считаю, что для Робби, да и для Лорен, было бы полезно поговорить о нашем с тобой разводе со специалистом.

– А им эта идея не по душе.

– Значит, надо их как-то убедить. Некоторые вещи самому надо попробовать, чтобы увидеть пользу.

– Я с этим не спорю, но…

– Оливия, родители не должны перетягивать канат, доказывать друг другу, кто больше любит детей.

– А я и не перетягиваю!

– Тебе надо больше думать об их воспитании.

Как обычно, мы переливаем из пустого в порожнее, а я слишком устала, чтобы спорить, и пропускаю это мимо ушей, дав себе слово поговорить с детьми потом. Сообщаю Филу, в какой гостинице мы остановились, он говорит, что будет через полчаса. Собираем вещи, спускаемся вниз как раз вовремя. День опять погожий, сквозь листья каштанов, выстроившихся вдоль тротуара, струятся солнечные лучи. Бенсон быстренько обнюхивает стволы, потом садится рядом с нами и тоже ждет.

– А с тобой ничего не случится, когда ты вернешься домой одна? – спрашивает Робби.

– Все будет в порядке. Спасибо, сынок. Приедет инспектор О’Рейли. А потом я, может быть, выскочу ненадолго.

Навестить Тревора Стюарта. Хочется увидеть его как можно скорее, чтобы вычеркнуть из списка подозреваемых.

«Послушай, ты что выдумала? – нашептывает в голове голос. – Ты явишься на порог этого человека восемнадцать лет спустя… И что ты скажешь?»

«Что скажу, не знаю, – возражает другой голос, – но уж точно знаю, что сделать это надо. Я должна успокоиться, убедиться в том, что надпись „Убийца“ не про меня».

Приезжает Фил. Останавливает машину рядом с нами, выходит. На переднем сиденье высится Эрика. Выглядит, как всегда, невозмутимо и величественно, этакая принцесса или герцогиня, сверху вниз взирающая на простых смертных. Из машины не выходит, однако стекло опускает.

– Оливия, может, подвезти вас? – спрашивает она так, словно обращается к одному из своих подданных.

– Нет, спасибо.

«Черта с два! Представляю картину: на заднем сиденье брошенная жена с детишками».

– День такой чудесный. Лучше прогуляюсь, – лучезарно улыбаюсь я.

Отдаю Филу сумки, прощаюсь с детьми и Бенсоном и отправляюсь пешком домой. Дорога идет под гору, от силы через пятнадцать минут буду дома. До прихода О’Рейли куча времени. Только начало второго, но солнце уже высоко. Теплый воздух ласкает кожу, словно целебный бальзам, и через несколько минут мне уже жарко. Неужели надпись на стене не приснилась? Неужели это не кошмарный сон, в котором всюду подстерегают опасности и окружают злодеи? Вот я проснулась, густая травка зеленеет кругом, птички поют, солнышко светит, и жизнь прекрасна.

До встречи еще около получаса. Я сворачиваю за угол на свою улицу и вижу О’Рейли. Он сидит в машине перед моим домом. Глаза закрыты, кажется, спит. Челюсть слегка отвисла, руки на коленях, беззащитный, как ребенок. Усталость туманит мне мозг. Голова тяжелая, глаза слипаются, хочется, как и он, плотно закрыть их и поспать хоть немножко. Останавливаюсь возле машины, гляжу на инспектора сверху вниз, вспоминаю, о чем думала прошедшим вечером, когда была пьяна и счастлива, когда О’Рейли казался самым красивым мужчиной в моей жизни за много лет. Он и сейчас кажется красивым, но после ночных событий романтизма во мне, как в копченой селедке.

Собираюсь постучать по стеклу, но передумываю. Пусть отдохнет, из-за меня, небось, вымотался. Шагаю по садовой дорожке к парадному входу. Ключ, естественно, не подходит, ведь все замки поменяли, а новые ключи у О’Рейли. Может, полежать на травке перед домом? Но мне не терпится поскорее добраться до Тревора Стюарта. Я искренне надеюсь, что ошибаюсь и он не имеет к делу никакого отношения, но хочется знать наверняка и успокоиться.

Возвращаюсь к машине О’Рейли, осторожно стучу по стеклу. Он сразу вздрагивает и просыпается, смотрит на меня прикрытыми глазами и распахивает дверь.

– Простите, – говорю я. – Не хотела вас будить, но Фил забрал детей, а у меня накопилась куча дел, пока я одна, надо все успеть.

– Ничего страшного. – Выходит и сладко, с хрустом потягивается. – Криминалисты закончили работу, а ваши новые ключи у меня. – Он снова лезет в машину, достает с заднего сиденья сумку. В ней четыре связки ключей. – От парадного, от черного и во дворик. Счет пришлют по почте. И возможно, удастся вернуть деньги по страховке.

– Спасибо. – Я беру ключи. – Позабочусь, чтобы Робби больше не терял. И вот что я подумала…

Я умолкаю. Хочется открыть свои подозрения насчет Тревора Стюарта, но что я скажу? Поведаю давнишнюю историю про юную врачиху, которая совершила страшную ошибку? Стыдно. Придется копаться в подробностях, а мне бы очень не хотелось. Нет уж, лучше сначала сама все разведаю, а уж потом, если надо будет, привлеку О’Рейли.

– О чем вы подумали? – Он закрывает дверь и включает сигнализацию.

– Да так, ни о чем, – качаю я головой и иду по дорожке к дому. – Просто хотела спросить, как идет расследование. Чем занимаетесь, каковы результаты?

– Теперь никаких сомнений, этот случай связан с событием в пабе, остается только подтвердить, что тут замешано одно и то же лицо.

– Тесс Уильямсон?

– Она – подозреваемый номер один. Я заглянул к ней утречком. Алиби у нее нет, но она отрицает, что связана с этим делом.

– Думаете, говорит правду?

– Нет, не думаю… Но думаю, вряд ли оба преступления она совершила сама, девочка не того калибра. Скорее всего, она покрывает настоящего преступника. Девочка нервная, ведет себя подозрительно и, возможно, больше боится злоумышленника, чем полицию.

Отпираю парадную дверь, О’Рейли проходит в дом вслед за мной.

– Мы поговорили с вашими соседями, но никто ничего не видел и не слышал.

– Как вы считаете, нам безопасно оставаться здесь?

– Да. Замки поменяли, только обязательно запирайтесь. И соблюдайте прочие меры предосторожности…

– Я детей никуда не отпускаю одних. По вечерам из дома ни ногой, по крайней мере сейчас. Из школы забираю их я или надежный человек из друзей. Они запираются, знают, что парадную дверь никому открывать нельзя. Если заметят что-то подозрительное, сразу позвонят девять-девять-девять.

– Отлично, – говорит он. – Кажется, вы все предусмотрели.

Проходим в гостиную, снова вижу слово «убийца», и голова дергается, словно от крепкой пощечины. Прямо как в голливудском боевике. Но это, увы, не кино, нам угрожает реальная опасность. Только за что? Жили, жили – и вот на тебе.

– Теперь можно оборвать? – спрашиваю я.

– Валяйте. Давайте я помогу.

– Думаю, отдерется легко, – говорю я. – Обои довольно плотные, двуслойные.

Нагибаюсь к полу, ногтем подцепляю уголок над самым плинтусом. Тяну на себя, и вся полоса целиком отстает, а вместе с ней и половинка буквы «У».

– Молодчина! – кричит О’Рейли, и мы улыбаемся друг другу. – Если так дело пойдет, управимся быстро.

Он заходит с другой стороны, и очень скоро мы встречаемся посередине. Большинство обойных листов отодрались целиком, осталось лишь несколько кусочков. Еще пара минут, и мы отходим, любуемся работой: перед нами голая стена, позади куча хлама.

– Мне эти обои все равно не нравились.

– Значит, вы не сами их клеили?

– Не было времени, да и денег тоже, – смеюсь я. – Так что нет худа без добра. Цвет просто ужасный, блеклый какой-то. Неужели вы думаете, что я могла такой выбрать?

– Да я что, я человек простой. Откуда мне знать, какие вам нравятся, какие модные?

Он снова улыбается, и я, не в силах устоять перед его обаянием, чувствую, что коленки мои слегка подгибаются. Вдруг охватывает смущение: я один на один в доме с мужчиной, с которым только вчера мне так хотелось завалиться в постель. В голову лезут непрошеные мысли – его сильные руки задирают мне платье, а губы прижимаются к моим, – и, к собственному ужасу, я, кажется, краснею как рак.

– Что-нибудь не так? – спрашивает он.

– Все отлично, – отвечаю я.

Подхожу к окну, гляжу на улицу, жду, когда щеки перестанут пылать и можно будет снова повернуться.

– У вас, наверное, в субботу много дел. – От смущения голос звучит несколько отрывисто. – Не хочется вас задерживать.

– Может, помочь вам убрать все это? – Он машет рукой на кучу мятых обоев.

– Нет, не надо. – Почти бегом направляюсь к двери, открываю. – Вы и так потратили на меня кучу времени, а сегодня выходной.

Пытаюсь изобразить улыбку, чувствую, что не получается, наоборот, похоже, сейчас расплачусь. Хочется прижаться к его груди, хочется услышать от него, что все будет хорошо, все будет просто отлично. Откуда вдруг на меня накатило? Вспомнилось прошлое? Достало затянувшееся одиночество? Или фильмов насмотрелась, где вдруг является настоящий мужчина, и все у нас, у бедненьких и беззащитных женщин, налаживается, и приходит счастье?

Видит Бог, я, как никто другой, не должна питать никаких иллюзий насчет романтической любви, но вот на тебе, сердце стучит, как Биг-Бен.

– Хорошо. Свяжусь с вами завтра. – Вид у него явно озадаченный и несколько разочарованный. – А вы в случае чего знаете, где меня найти.

– Конечно. Спасибо.

Он выходит, и я сразу закрываю за ним дверь. Черт, черт, черт! Не хватало еще именно сейчас потерять над собой контроль. Нет, надо взять себя в руки и заниматься только тем, что важно, не пудрить себе мозги дурацкими мечтами о любовных интрижках. Прежде всего надо успокоиться – и вперед, к Тревору Стюарту.

Несколько минут как заведенная меряю шагами пол, но все без толку, буря в груди не утихает. Последние несколько недель меня дергали со всех сторон, но, несмотря на страх, а я была жутко напугана последними событиями, плакать я себе не позволяла. А теперь, видимо, пора дать волю чувствам. Сажусь на диван, обхватываю себя руками и плачу, пока не кончаются слезы. Кажется, наревелась от души, все выплакала – и страх за Робби, и собственное одиночество, и тревогу о том, что семена, посеянные в прошлом, дали в настоящем такие плоды. Закончив реветь, иду в ванную комнату, ополаскиваю лицо холодной водой. В зеркале картина ожидаемая: красные глаза, распухшие губы, пунцовые пятна на щеках – словом, видок еще тот. Надо подождать, пока лицо не придет в норму, а потом уж двигать в сторону Тревора Стюарта. Еще час посвящаю обоям, навожу порядок, затем убираю на кухне, подметаю мусор, вытираю пыль, загружаю стиральную машину. И только потом снова гляжусь в зеркало: не супер, конечно, но с помощью румян и туши можно поправить. Вот так, теперь я готова к бою.

Мой докторский саквояж всегда стоит перед дверью, я беру его с собой и еду по адресу, который нашла в справочнике. Что скажу, если он откроет дверь, пока не знаю, но можно прикинуться, будто иду по вызову, но не могу найти адрес. А если он меня узнает?.. Если узнает, буду действовать по ситуации. Там разберусь.

Он тоже живет в южной части города, но ближе к окраине. Надеюсь, он снова женат, обожает свою жену, но, как только я вижу его обиталище, надежда рассыпается в прах. Улица чистенькая, с ухоженными садиками, сверкающими окнами, но нужный мне дом – исключение. Трава по колено, глиняные горшки для цветов обломаны, под эркером валяется размокшая картонная коробка, полная пустых бутылок из-под виски. Не давая себе опомниться, хватаю саквояж, прохожу через скрипучую калитку и иду прямо к парадной двери. В соседнем садике лает собака, хозяйка кричит на нее. Парадная дверь застеклена, но стекло матовое, что творится в коридоре, видно плохо. Кажется, на циновке внутри навалена куча писем и рекламных проспектов. Звоню и жду, без особой надежды, что мне откроют.

– Вы кого-то ищете? – слышу голос.

Женщина стоит за живой изгородью, руки сложены на груди. Типичная соседка, которая всюду сует свой нос. От такой ничто не укроется. Такие люди чрезвычайно полезны, когда замещаешь участкового врача и разыскиваешь адрес больного.

– Я ищу Тревора Стюарта, – отвечаю я. – Вы, случайно, не знаете, где он?

– А вы кто, агент по недвижимости?

Это уже другой голос, на этот раз мужской. Голова его возникает рядом с головой женщины.

– Нет, я врач. Правда, Тревор не с моего участка, – добавляю я на случай, если их обслуживает один доктор.

– Наверное, замещаете? – говорит мужчина. – Да-а, всем надо хоть немного подзаработать, такие времена настали.

– И не говорите, – отзываюсь я, не подтверждая, но и не опровергая его догадки. Подхожу поближе к живой изгороди. – А вы давно его видели?

– Тут какая-то путаница, доктор. Тревор в лечебнице. – Он поворачивается к жене. – Сколько уже, а, Маргарет?

– Минимум месяца три. Я помню, когда за ним приехала «скорая», землю покрывал иней.

– Поместили в психушку на принудительное лечение, по закону, – говорит он. – Совсем крыша поехала… Бедняга. – Пожимает плечами, отчего колышется его огромный живот. – И ведь еще совсем не старый.

– Опасно было оставлять его без присмотра, – подхватывает Маргарет. – Пил много. Все соседи вам скажут, все видели, он буквально каждый день то из винного магазина тащится, то из паба, чуть не ночью, еле на ногах стоит, а бывало, и в канаву свалится.

– Все по Сэнди своей убивается, – вставляет муж. – Любит ее без памяти.

– Опухоль в мозгу у нее обнаружили, подумать только, – продолжает Маргарет, словно отвечает на вопрос, задавать который мне нет нужды. – Страшная смерть, что ни говори.

– А я надеялся, вы агент по недвижимости, – сообщает муж. – Дом-то продавать надо. – Он с опаской смотрит по сторонам, потом доверительно наклоняется поближе. – Послушайте, доктор, может, хоть вы там поговорите с кем надо, растолкуете, что Тревор все равно уже не вернется, а дом надо скорей продать, пока совсем не развалился. Сами видите.

– Хорошо. – Я демонстративно смотрю на часы. – Господи! Надо скорей бежать. Опаздываю. – Улыбаюсь обоим. – Спасибо вам за помощь.

– Так не забудьте поговорить там про дом, доктор! – кричит мне в спину мужчина, и я машу рукой в ответ.

Пока не влезла в машину, чувствую на спине их взгляды. Интересный получился разговор, есть о чем подумать, только мне это мало что дает. Похоже, после смерти Сэнди жизнь Тревора пошла под откос. Они очень любили друг друга, такое теперь редко встречается, я это знаю не понаслышке. Я и тогда заметила, но все же надеялась, что он снова женится и нарожает детей.

А если бы Сэнди еще несколько месяцев оставалась жива, сложилось бы у него все иначе? Кабы не моя несчастная ошибка, она прожила бы еще полгода, возможно, даже год. Потом все равно болезнь взяла бы свое, Сэнди умирала бы долго и мучительно, а уж я-то знаю, каково приходится в таких случаях и страдальцу, и его родственникам. Ее организм угасал бы постепенно. Она потеряла бы способность глотать. Могла бы ослепнуть. Почти наверняка развилась бы эпилепсия. Наблюдать все это мистеру Стюарту было бы крайне тяжело, а ведь пришлось бы еще ухаживать за новорожденным.

Не исключено, что он так и так бы запил. Впрочем, всякое бывает, чего гадать.

А теперь он лежит в Королевской клинике Эдинбурга, а это епархия Фила. Королевская клиника – это городская психиатрическая лечебница, она всего в пяти минутах ходьбы от моего дома. Первоначально его, скорее всего, отправили на принудительное лечение, но оно длится всего две недели, и если показаний к продлению нет, пациента могут перевести на стационарный режим, а это значит, ему разрешается днем выйти за покупками, погулять, подышать свежим воздухом… А заодно подмешать наркотик в напиток Робби. И наведаться в мой дом.

Но оба события произошли вечером, а в это время больной должен находиться в клинике.

«Но ведь существует еще и ночной пропуск», – напоминаю я себе.

Еду домой, мысли скачут по кругу, от возможности к вероятности и обратно, и я прихожу к заключению, что надо обязательно сходить в клинику, навестить Тревора Стюарта. Не удалось повидаться с ним много лет назад, наверстаю упущенное сейчас.

Останавливаю машину у дома и вижу, что одновременно со мной подъезжает Фил. Мы здороваемся, я вручаю детям новые ключи. Они идут в дом, я остаюсь с Филом и Эрикой, которая на этот раз выходит из машины. Молча стоят передо мной, прижавшись друг к дружке. Потом Фил, для начала взглянув на Эрику, открывает рот:

– Послушай, Лив, может, позволишь детям пожить немного у нас?

– С какой стати? – удивляюсь я и делаю шаг назад.

– Так безопасней. Квартира надежная, оборудована сигнализацией. Мы по очереди будем забирать детей из школы, а дома они всегда будут с кем-нибудь из нас.

– Здесь тоже безопасно. Я сменила все замки.

– Лорен еще совсем маленькая, ее нельзя оставлять одну.

– Лорен никогда не остается одна. Если меня с Робби нет дома, она уходит к Эмбер.

– И ты считаешь, это нормально?

– Знаешь что, Фил, – знакомое раздражение жжет мне грудь, – мы, кажется, договорились об условиях опеки и подписали соглашение.

– Ну да. Но у меня есть некоторые соображения на этот счет… Я хочу пересмотреть наше соглашение. Мы с Эрикой желали бы переоформить опеку на равных условиях.

– Ах вот как! Ну а я, к вашему сожалению, не желаю его пересматривать, и, кстати, дети тоже.

– Но ведь обстоятельства изменились. – Он наклоняется ближе. – Оливия, если Робби угрожает опасность, ему требуется дополнительная защита.

– Полиция во всем разберется. И это не значит, что дети должны жить не со мной.

– А тебе не кажется, что это с твоей стороны просто… – Он беспокойно оглядывает садик в поисках подходящего слова. – Упрямство?

– Упрямство?

Ах, как хочется бросить ему прямо в лицо: «Упрямство? Что за чушь ты несешь?» Но я этого не делаю. Зато делаю глубокий вдох и думаю, прежде чем ответить. Неужели это и правда упрямство? И я подвергаю детей опасности? Фил с Эрикой живут в современной квартире в нескольких милях отсюда, в самом центре города. Для меня – будто у черта на куличках. Это значит, что я не смогу часто видеться с ними. В квартире для них есть отдельные комнаты, но Лорен, например, не хочет уезжать далеко от своих подружек. У Эрики сейчас годичный отпуск, она пишет докторскую, поэтому часто работает дома.

Я окидываю взглядом свой дом, слегка обветшалый. Собственно, это половина двухквартирного дома эдвардианской постройки. Пришлось-таки в него вложиться, привести в порядок, ведь дети хотели остаться в том же районе, где мы жили до развода, поэтому вариант переехать на окраину, чтобы выиграть в цене, не рассматривался. И хотя деньжат у нас было маловато, последние полгода каждый лишний цент мы тратили на дом. И теперь вот, когда поменяли замки и получили поддержку О’Рейли, я нисколько не сомневаюсь, что здесь, в собственном доме, в окружении привычных предметов, дети в полной безопасности.

– Нет, милый мой, это не упрямство, – отвечаю я. – Я, конечно, ценю твою заботу, но детям лучше будет, если они останутся со мной.

– И ты действительно думаешь, что им здесь ничто не угрожает?

– Я их мать, дорогой Фил. Ты что, в самом деле считаешь, что я позволила бы им остаться, если бы думала, что им угрожает опасность?

– Оливия.

Мы с бывшим мужем одновременно поворачиваем к Эрике головы, но она, как всегда, две секунды молчит, выдерживает паузу.

– Я уверена, что в глубине души… – Снова умолкает, и я считаю удары сердца. Раз… Два… – Вы согласны, что лучше будет для детей… если они поживут у нас.

– Нет, не согласна, – резко отвечаю я. – В глубине души я считаю, что лучшего места для моих детей, чем родительский дом, нет. Я по закону – главное лицо, осуществляющее уход за детьми, и здесь их дом.

На этих словах оба как по сигналу молча разворачиваются и идут прочь. Довольно красивая пара. Не очень красиво, правда, то, что, отойдя на несколько шагов, они начинают шептаться. Фил достает из кармана мобильник, тычет пальцем в кнопки. До слуха доносится имя О’Рейли, и мне становится ясно, что он надеется завербовать инспектора на свою сторону. Но я знаю, О’Рейли не считает, что нам здесь угрожает опасность, мы ведь приняли разумные меры предосторожности. Фил заканчивает переговоры, и парочка снова топает ко мне.

– Ну что, инспектор О’Рейли твоих опасений не разделяет?

Ребячество, конечно, но я снова считаю очки в нашей стычке.

Он, похоже, не обращает внимания.

– Мне кажется, сейчас самое время поговорить про лето.

– Хорошо, поговорим про лето, – киваю я.

– В свете последних событий я подумал, что разумно было бы поскорей увезти детей из Эдинбурга.

– Знаешь, на днях звонил Деклан. Моя мать ложится в больницу, и мне надо лететь в Ирландию.

– Когда?

– Через три недели. По времени как нельзя лучше. Как раз наступят летние каникулы.

– И ты хочешь взять с собой Робби и Лорен?

– Конечно, – пожимаю я плечами. – Им там очень нравится. Ты сам знаешь.

– А я надеялся, в этом году они поедут куда-нибудь со мной.

– Нас не будет всего две недели. Потом я выйду на работу, так что остальное лето твое, пользуйся.

– Я хотел бы увезти их, как только закончатся занятия. И… на все лето.

– Что? Да кто ж тебе даст двухмесячный отпуск?

– Есть такой вариант… – Он смотрит на Эрику, а она так и сияет, на лице совершенно блаженная улыбка. – Мы хотим отвезти их к родителям Эрики. В Баварию. Лорен могла бы заняться верховой ездой. Ей всегда хотелось научиться ездить на лошади. А Робби будет ловить рыбу, кататься на лодке, гонять на водных лыжах.

– Для детей это просто чудесное место, – вставляет Эрика, обрушивая всю мощь своей улыбки на меня.

– Заведи своих детей и вози куда хочешь, – говорю я сквозь зубы.

Эрика не слышит, но Фил слышит прекрасно, и лицо его вытягивается.

– Простите, что? – наклоняется ко мне Эрика, скаля длинные лошадиные зубы. – Не поняла, что вы сказали?

– Я сказала…

– Эрика, дорогая… – прерывает меня Фил, становясь между нами. – Прошу тебя, посиди немного в машине.

– Хорошо, милый.

Отворачиваюсь, не хочу смотреть, как они целуются. Интересно, долго будет длиться это бесстыдство на виду у всех.

– Ты же знаешь, мы с Эрикой любим друг друга, – бормочет Фил, провожая взглядом подругу. – И давно пора уже с этим смириться.

– Учитывая все обстоятельства, у меня неплохо получается, как видишь.

Он пристально смотрит мне в лицо:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Посторонний наблюдатель, глядя, как вы то и дело лижетесь при мне, мог бы сказать, что вы это делаете нарочно, чтобы утереть мне нос. – Я корчу презрительное лицо, машу рукой. – Может, хватит демонстрировать ваши поцелуйчики, посмотрите, мол, как мы любим, как мы обожаем друг друга. Лично мне на это совершенно наплевать.

– По-твоему, я задеваю твои чувства?

– Вот именно.

– Но я-то в чем тут виноват?

– Ну конечно, ты не виноват! Потому что ты никогда и ни в чем не виноват! Ты и бросил меня вовсе не потому, что тебе захотелось спать с другой женщиной, нет! Тебе этого было мало, тебе позарез хотелось другого. Если я правильно помню, ты говорил, что наши с тобой отношения «тесны для тебя и как для мужчины, и как для психиатра». – Я делаю паузу. – До сих пор, хоть убей, не могу понять, что это значит.

– Если бы мне хотелось утереть тебе нос, я давно сообщил бы, что мы с Эрикой скоро поженимся. Да, в Германии. Этим летом.

Вот так новость! Несколько бесконечных секунд стою как оглушенная. Разум нашептывает: «Это тебя вполне устраивает!» – но сердце рыдает и воет, глаза наполняются слезами. Нет, конечно, я совсем не хочу, чтобы он вернулся ко мне. Первые полгода очень хотелось, это правда, но в последнее время я, кажется, стала выздоравливать. Да, факт, когда-то этот человек принадлежал мне, я по-настоящему любила его. Но он как-то незаметно перешел к другой женщине и теперь, судя по всему, гораздо счастливее, чем в последние лет шесть со мной. Как тут не страдать?

– Скотина! Ты собирался забрать детей в Германию, не предупредив ни меня, ни их, что они едут на твою свадьбу?

– Потому что догадывался, как ты к этому отнесешься.

– Как?

– Болезненно.

– Да уж, болезненно, – говорю я и делаю несколько шагов к дому. – Хоть плачь, хоть смейся.

– Оставь этот тон, тебе не идет.

– Да пошел ты… – Я гляжу в небо, качаю головой. – Проваливай куда хочешь! Мне наплевать. Женись хоть на Еве Браун! Вали в свою Германию навсегда. Кстати, прекрасная мысль.

– А как насчет лета…

– Не сейчас.

Иду к дому, он плетется за мной. Закрываю дверь у него перед носом и жду: сейчас позвонит. Очень надеюсь, что позвонит, я еще далеко не все сказала… Впрочем, нет, надеюсь, не позвонит, хватит уже разговоров. Ужасно не хочется становиться бывшей женой-скандалисткой, которая, чуть что, срывается в истерику. Хочу поскорей вернуться к собственной жизни, правда, еще не совсем понимаю какой. Даже желаю им счастья. Тем не менее мои синяки еще не прошли, и мне кажется, сейчас он заехал ногой в самое больное место.

Выглядываю в окно на кухне, вижу, как он залезает в машину. От мысли, что он женится, мне, конечно, хреново. Но как ему могло прийти в голову забрать на все лето детей? Два месяца разлуки с ними! Да я просто не выдержу. Я не могу без детей. Говорят, материнское чувство с годами может притупиться, но только не мое. Мне еще рано. Лорен совсем маленькая, да и вообще, что я без них стану делать, я с ума сойду.

Несколько раз глубоко вдыхаю, чтобы успокоиться, иду наверх. Робби и Лорен сидят в комнате Робби, уткнувшись в экран монитора.

– Ну-ка послушай, мам, что тут написано! – говорит Робби.

Ложусь на его кровать.

– Давай, слушаю.

Он смотрит в экран и читает:

– «Цианидом кальция и кристаллической кислотой можно наполнить стебли искусственных цветов. При соприкосновении с водой это дает реакцию, в результате которой выделяется газообразный цианид». – Он откидывается на спинку стула и поднимает брови. – «Остерегайтесь интерфлоры».

– В чем дело? – Я поднимаюсь на локте и гляжу на обоих. – Что тут у вас происходит?

– Это я придумала, – говорит Лорен, вертясь в кресле. – Провести исследование и быть начеку. Мало ли, что случится на этот раз.

– Кто-то нас очень не любит, – произносит Робби.

– Очень не любит, – эхом вторит Лорен.

– Поэтому надо придумать, как перехитрить его, – продолжает Робби.

– На всякий случай, – поддакивает Лорен.

– А при чем тут этот ваш цианид? – Я рывком опускаю ноги на пол и встаю.

– Как при чем? В следующий раз принесут, например, цветы, – говорит Робби как нечто само собой разумеющееся.

– Поэтому, когда принесут, сначала проверь стебли, а потом только ставь в воду, – подхватывает Лорен.

Очень смешно. Не смеюсь только потому, что мне самой близко их желание опередить события.

– Не беспокойтесь. Обязательно проверю.

Целую Лорен в макушку, гляжу на экран. Они залезли в Google и набрали «Изощренные способы убийства».

– Смотри, вот еще! – кричит Робби, тыча пальцем в монитор, где видна фотография человека с красными рубцами по всему телу.

– Перестань, – говорю я. – Перепугаешь сестру до смерти.

– Она сама попросила!

– Это правда, мама. – Лорен теребит мою футболку. – Понимаешь, однажды у Эмбер мы смотрели по телевизору передачу про одну женщину, за которой кто-то охотился, и она получала письма по имейлу, сообщения всякие, а потом однажды открыла дверь, а там на пороге мертвый кролик. – Она вздрагивает и быстро облизывает большой палец. – А потом ее мама выключила телевизор, и я не узнала, чем все кончилось.

– Жизнь – это тебе не кино, тут все по-другому.

Тяну ее к себе, чтобы обнять, а сама думаю, что в жизни порой все кончается прямо как в кино, если не хуже.

– Обычно всякое происходит три раза. – Она поднимает голову, смотрит огромными глазами, в которых я вижу страх и желание представить картину будущего. – Сначала Робби, потом кто-то проникает к нам в дом… А дальше что?

– Ничего, Лорен. – Я прижимаю ее к себе. – Больше ничего не случится.

8

В воскресенье просыпаюсь в половине пятого, рановато, еще даже толком не рассвело. Надеваю халат и спускаюсь вниз. Бенсон выплясывает у ног, открываю заднюю дверь, пусть побегает по саду, вспомнит знакомые запахи, забыл уж, наверное. И в открытую дверь вижу небо. Я очень люблю наш дом еще и потому, что он развернут к юго-востоку, вокруг нет высоток, заслоняющих панораму, небо видно до самого горизонта, и сейчас оно окрашено малиновой рябью.

«Небо красно поутру – пастуху не по нутру», – звучит в голове отцовский голос. Меня всегда поражало, как много мыслей и чувств бессознательно привязаны к детству. Наши реакции подобны звуковой дорожке граммофонной пластинки, мы вспоминаем старые мелодии так же легко, как переходим из гостиной в кухню. Думаю, люди не меняются. Мне кажется, для нормального человека это лишь игра на публику, на самом деле нас переделать невозможно, мы всегда останемся такими, какие есть. За нами тянется длинный шлейф прошлого, он неотделим от нас, как хвост от собаки, и нельзя пристегнуть новый, более модный, это не платье. Наше прошлое всегда с нами.

Никогда не была заядлой курильщицей, да и к спиртному отношусь прохладно. Только чашка кофе способна поддержать меня, когда страх мешается с усталостью, как алые и розовые тона на утреннем небе. Сегодня я иду в психиатрическую клинику Эдинбурга встречаться с Тревором Стюартом, чтобы окончательно убедиться: не он чуть не убил Робби, не он в пятницу тайком проник к нам в дом. Дети сегодня не с Филом, я не хочу оставлять их одних, и надо договориться, чтобы они провели время в гостях у друзей. Лейла, конечно, с радостью примет у себя обоих. Она всегда рада присмотреть за чужими детьми, особенно за моими.

Звонить ей сейчас рановато. Иду в гостиную, оглядываю стену. Слова «убийца» там уже нет. Никаких следов. Но я прекрасно помню, где и как оно было расположено: буква «у» в нескольких футах над штепсельной розеткой, а последняя буква «а» над столиком, где у меня хранятся счета и письменные принадлежности: бумага, конверты, ручки. Смотри, ничего не осталось, говорю я себе. Никто даже не догадается, что здесь было. Просто мы решили поменять обои, вот и все.

Наливаю себе чаю, открываю книгу, гляжу в нее, но вижу перед собой не строчки, а все ту же голую стену. Пяти минут не проходит, как я снова встаю. Еще только шесть часов. Гулять с Бенсоном я боюсь, не оставлять же детей одних в доме. Кажется, ничего не остается, кроме как ждать, бороться с глупыми мыслями, мучиться угрызениями совести, искать виноватого. Никогда не прощу себе, если моя давняя ошибка навлекла на Робби, а возможно, и на Лорен беду. Может быть, поначалу я и была плохой матерью, не хотела ребенка, но теперь без детей мне нет жизни. Звучит, конечно, банально, но это правда. Без них я никто.

На глазах выступают слезы, и я иду на кухню, чтобы как-то отвлечься. Вижу несколько перезрелых бананов в вазе для фруктов, пакетик шоколадной крошки в шкафу, рядом липкую банку с черной патокой и овсяные хлопья, срок годности которых вот-вот истечет. Выкладываю все на стол. А не испечь ли банановый хлеб, овсяное печенье с шоколадной крошкой? Компания у меня подходящая: Бенсон и включенное радио. Пока все готовится в духовке, перетряхиваю холодильник, нахожу остатки ово щей, как раз хватит на кастрюльку супчика. Выкладываю печенье на решетку остывать. И тут звонит телефон.

– Что у вас стряслось в пятницу? – слышу в трубке тревожный голос Лейлы. – Робби прислал Марку сообщение, будто к вам в дом залезли воры.

– Да не то чтобы воры…

Подробно рассказываю, что случилось с того момента, как мы вернулись домой, до того, как отправились ночевать в гостиницу.

– Почему мне ничего не сказала? – В голосе явная обида. – Могли бы остаться у меня.

– У тебя вчера была свадьба. Не хватало только нас в доме, и так, небось, дым коромыслом.

– Я тебе подруга или кто, глупая ты корова? – Она тяжко вздыхает. – Ну что тебе стоило позвонить? Разве с друзьями так поступают?

– Прости, я виновата, но сама видишь, Фил от нас ушел, и я привыкла справляться сама.

– Так вот знай, что я всегда рада тебе помочь. У нас все пополам, и радость и горе, понятно?

– Понятно. Спасибо тебе. – Беру Бенсона на колени и глажу между ушей. – Я тут все утро пеку. Заходи на чай. Зайдешь?

– С удовольствием. А вы приходите на воскресный обед.

– Прекрасно.

Вот и решена проблема. Уверена, Лейла не станет возражать, если после обеда я ненадолго исчезну, навещу Тревора.

– Принесу банановый хлеб и печенье. Где-нибудь в районе двух?

– Отлично. До встречи.

Кладу трубку, некоторое время сижу с Бенсоном на коленях, гляжу в окно. Пророчество о том, что погода испортится, начинает сбываться. С запада надвигаются тучи, небо темнеет. Инспектору О’Рейли я про Тревора Стюарта ничего не говорила. А Лейле сказать или нет? Когда все случилось, она очень мне сочувствовала, и, возможно, стоит обратиться к ней за помощью. Но я еще не решила, пока раздумываю. Интересно, в чем тут загвоздка? Что мне мешает это сделать? Ага, вот в чем, доходит наконец до меня, в том, что никому нельзя рассказывать о своих подозрениях только потому, что очень хочется. Тогда подозрения превратятся в реальность, а я очень надеюсь, что это плод моего воспаленного воображения, которое уже выходит из-под контроля. Господи, сделай так, чтобы вдруг явился О’Рейли и сообщил: Тесс Уильямсон раскололась, она, оказывается, с ума сходит по Робби и решила таким оригинальным образом с ним объясниться.

И мое прошлое тут ни при чем.

В жизни и не такое бывает.

Лейла живет в обстановке управляемого хаоса. У них такой огромный дом, что в нем легко заблудиться, на содержание его уходит почти вся зарплата обоих, детей куча, постоянно ссорятся и снова мирятся, но счастливей семьи я в жизни не видела. Общаться с ними одно удовольствие. К нашему приходу воскресный обед, конечно, еще не готов. Лорен с тремя дочерьми Лейлы накрывают на стол, мальчики во главе с Арчи идут колоть дрова для камина. После утреннего дождя в воздухе сыро и прохладно, улицы словно вымыты, блестят как новенькие, травка изумрудная.

– Прямо как в «Домике в прериях», – говорю я, скребя морковку. – Разделение труда: женщины занимаются женской работой, мужчины мужской. А я-то думала, в шестидесятые с этим было покончено.

– А ведь так лучше, – отвечает Лейла, ногой закрывая дверцу духовки. – Я всегда мечтала, чтобы по воскресеньям вся семья занималась по хозяйству, нам ведь приходилось еще маме с папой помогать в магазине. Выходных у нас не было.

– Зато теперь у вас все в порядке. – Я кусаю сырую морковину. – Родители должны вами гордиться. Своего рода рекорд: четверо детей, и все четверо врачи.

– Кстати, они про тебя вчера спрашивали. – Она с грохотом роняет передо мной на стол жареную баранью ногу. – Давненько тебя не видели.

– Знаю. Все собираюсь заглянуть к ним в магазинчик, но на Толлкросс теперь машину приткнуть негде. – С наслаждением вдыхаю запах жареного мяса. – Ммм, вкуснотища. Как прошла свадьба?

Лейла заводит длинный рассказ про невесту, про обряд бракосочетания, про последующее веселье, дочери вставляют свои замечания: кто во что был одет, кто как себя вел, кто скандалил. Я слушаю и забываю про Тревора Стюарта, про сюрпризы, поджидающие нас в будущем, и только когда обед подходит к концу – мы сидим, отдуваясь, с набитыми животами, щеки у всех раскраснелись от смеха, – вдруг вспоминаю о своем деле. Все вместе убираем со стола, девочки бегут во двор прыгать на батуте, мальчики уходят слушать музыку к Марку, Арчи идет соснуть на террасу, обложившись воскресными газетами.

– Послушай, Лейла… – Я уже закончила мыть кастрюли, а Лейла ставит тарелки в посудомоечную машину. – Ты не против, если я быстренько кой-куда смотаюсь?

– Ты еще не рассказала, что случилось в пятницу. – Она достает из шкафа две чистые чашки, ставит на огонь чайник и добавляет: – Просто не хотелось говорить об этом при детях.

– Слушай, давай выпьем кофе, когда я вернусь? Всего часик, и я снова здесь.

– Куда собралась?

На лице такой искренний интерес, что сразу хочется ей все рассказать. Но сейчас меня этим не купишь.

– Надо срочно встретиться с инспектором О’Рейли. Узнать результаты криминалистической экспертизы. – Вот ведь вру как сивый мерин и глазом не моргну. – Ладно, соврала, извини.

– А тогда что? Что-то еще случилось? Выкладывай! – хватает меня за руку Лейла. – Лив, ты ведь мне все скажешь?

– Нет, больше ничего не случилось, честное слово. Это, конечно, бред, но все-таки… – Я гляжу на нее во все глаза. – Понимаешь, мне обязательно надо убедиться, что не я виновата в том, что с нами происходит.

– Не ты? Как тебе такое в голову пришло?

– Я, наверное, совсем уже чокнулась, – целую я ее в щеку. – Все расскажу, когда вернусь.

– Тогда не спеши, выясни все как следует, – озабоченно говорит она. – Когда сможешь, тогда и приходи. Арчи всегда закинет детей к тебе.

Я благодарю ее и еду домой. В психиатрической клинике работает Фил, раньше я там частенько бывала, но это давно в прошлом. В воскресенье приемный день, стоянка наверняка забита, поэтому оставляю машину возле дома и иду пешком. На служебной парковке вижу автомобиль Фила. Из груди вырывается стон. Не дай бог сегодня с ним столкнуться. Рано или поздно, конечно, придется поговорить насчет летних каникул, но только не сейчас, да и вообще, лучше как можно позже. Как и многие клиники по всей Британии, Эдинбургская состоит из нескольких корпусов старой и новой постройки. Я рассчитываю отыскать Тревора в отделении интенсивной терапии для взрослых и направляюсь прямиком в регистратуру. Дежурная сестра сообщает, куда идти – в самый конец длинного коридора, а там вверх по лестнице. Вот и кабинет Фила, чуть не бегу на цыпочках мимо закрытой двери и поскорей сворачиваю за угол. Дежурная по этажу моя старая приятельница, мы знаем друг друга много лет. Она работает здесь почти столько же, сколько и Фил, и мы на «ты».

– Лив! – Она поднимает голову от бумаг. – Сколько лет, сколько зим! Каким ветром сюда занесло?

– Привет, Салли. Надо повидаться с Тревором Стюартом.

– А разве он твой пациент? – недоуменно смотрит она на меня.

– Нет. Он друг одного моего больного, лежачего, и я обещала навестить его, узнать, как дела.

В детстве, как и всякая девчонка, я умела врать напропалую, не моргнув глазом, но чтобы сейчас, в моем возрасте. Слушаю себя и удивляюсь.

– Надо же, как ты о своих больных заботишься.

Выходит из-за стола, идет в комнату отдыха, я за ней.

Там включен телевизор, и из семерых сидящих шестеро, похоже, спят, и только один смотрит в экран.

– Кстати, поздравляю с наградой. Мы все здесь голосовали за тебя.

– Спасибо. Теперь хоть про наш центр стало известно, а это, сама знаешь, полезно в вопросах финансирования.

– Вон он, твой Тревор, в углу сидит, – указывает она на мужчину. Он развалился в кресле с прямой спинкой, обитом немарким клеенчатым материалом под кожу, такие кресла часто встречаются в домах престарелых. – Пытаемся организовать для него дом инвалидов, но сама знаешь, как трудно пробить койку.

– Выглядит старше, чем я думала.

Даже издалека я вижу его совершенно седые волосы, спину колесом, как у больного остеоартрозом.

– Да, не подумаешь, что ему всего пятьдесят, – соглашается Салли. – Совсем за собой не следит. Восемнадцать лет назад потерял жену, и вот результат: спился бедняга.

Ничего удивительного, что после смерти Сэнди он запил. Не он один в такой ситуации старался утопить горе в вине. Жаль только, что не смог оторваться от бутылки, ведь был еще совсем не старый.

– А за что его сюда сунули? – спрашиваю я, а сама думаю: небось, накачали лекарствами, вот он сейчас такой и тихий.

– Совсем крыша поехала – размахивал ножом, хотел зарезаться, что ли. Ну, у нас через несколько дней успокоился.

– Сильно пичкали таблетками? Что давали?

– Да нет, вполне умеренные дозы антипсихотиков, и вот, сама видишь.

– То есть у него не самый плохой день? Он всегда такой? – (Она печально кивает.) – Я ненадолго. Передам привет от друга, и все.

– Да, пожалуйста. Если он что-нибудь ответит, считай, тебе повезло. – Она поворачивается, готовая вернуться на свое место. – Загляни перед уходом.

– Обязательно.

Крадусь к Тревору, стараясь не разбудить остальных. Вероятность того, что этот человек пытался отравить Робби, проник к нам в дом и написал на стене слово «убийца», крайне мала, но мне нужно заглянуть ему в глаза и самой убедиться, что это сделал не он.

Тревор дремлет, опустив голову на грудь, дыхание хриплое, на кофту с толстыми круглыми пуговицами стекает слюна. Когда-то у моего отца была такая же кофта, но, слава богу, его ждал не столь ужасный конец, да и вообще, Тревор всего на каких-нибудь восемь лет старше меня. Подвигаю стул, сажусь перед ним.

– Мистер Стюарт…

Даже не шевелится. Вокруг него облако вони, будто что-то гниет, носом стараюсь не дышать. Осторожно касаюсь его колена, он поднимает голову; движения медленны, словно под водой. Вглядывается в мое лицо слезящимися глазами. Редкие ресницы, радужная оболочка голубая на фоне грязновато-белых с прожелтью глазных яблок. Мелькает не то чтобы искра узнавания, нет, просто мимолетный интерес, но и он сразу гаснет, и Тревор снова впадает в дремотное состояние.

Нет, он меня вовсе не узнал. Пытаюсь разглядеть хоть тень того человека, которого я помню. Но он ничем не похож на прежнего мужчину с румянцем на щеках, которого в последний раз я видела восемнадцать лет назад, когда ему сообщили, что жена умерла. Да, в тот момент он был совершенно убит известием, но я никак не ожидала, что он так никогда и не оправится.

– Меня зовут Оливия Сомерс. Я пришла навестить вас.

Глаза его закрыты, но язык тяжело ворочается во рту, словно он пытается что-то сказать.

– Мистер Стюарт, – снова треплю я его по колену. – Вы меня помните? Моя девичья фамилия Нотон, я ухаживала за вашей женой Сэнди.

Имя жены его я произношу довольно громко, но даже это не производит на Тревора никакого впечатления. Голова падает, подбородок снова упирается в грудь. Через секунду голова валится набок, и раздается храп.

– Он у нас много спит, – слышится женский голос рядом. Длинные, давно не мытые волосы, тощая, как трость; она подносит к губам воображаемую сигарету и жадно затягивается. – Замариновали под завязку.

Принимается кашлять, сплевывая мокроту себе на рукав. Кашель будит еще одного больного, он смотрит на меня сначала испуганно, потом с развратной улыбкой начинает часто двигать рукой, словно мастурбирует.

Снова гляжу на Тревора; он уже крепко спит. Господи, этот человек и до туалета самостоятельно вряд ли дойдет, где ему совершать подвиги: надо выбраться вечером отсюда, дойти до паба, а там еще ухитриться подмешать Робби наркотик. Эта женщина права, он ни на что не способен, его организм отравлен алкоголем и лекарствами. В этом отчасти виновата я. Тяжелая мысль.

– Тогда до свидания, Тревор. Прощайте.

Касаюсь его плеча, встаю и направляюсь к дежурной сестре. Салли нигде не видно, и я, не останавливаясь, иду дальше. С души словно камень свалился: с моим прошлым недавние события никак не связаны. Но это чувство сохраняется недолго, на плечах снова тяжкий груз вины при воспоминании о том, что я причастна к смерти Сэнди и ее ребенка. Я хорошо помню слова профессора Фиггиса: «С этого момента все, что вы делаете, вы должны делать чуточку лучше. Мистеру Стюарту вы ничего уже не вернете, зато в будущем не допустите ошибок. И в заботе о людях станете примером для подражания».

Исполнила ли я это его напутствие? Не принесла ли я еще кому-нибудь зла?

Нет, я искренне надеюсь, что такого не было. Я вполне уверена, что отдавала всю себя каждому больному, который искал у меня помощи.

Иду по длинному коридору и, ярдов двадцати не дойдя до кабинета Фила, вижу, как открывается дверь. Не дай бог, застукает меня здесь. Вжимаюсь в стену, потихоньку ретируюсь за угол и снова попадаю в отделение. Я еще не привыкла к ужасной мысли, что он скоро женится, а сможет ли он на целых два месяца забрать у меня детей, мы еще посмотрим.

Прохожу по всему отделению, пытаюсь отыскать Салли. Нахожу ее у бельевого шкафа, она перебирает и складывает чистые простыни.

– Ну, удалось пообщаться? – спрашивает Салли.

– Нет, ты была права. Бедняга.

– И не говори.

– Наверно, к нему мало кто приходит.

– Дочка приходит почти каждый день, а больше никто.

– У него есть дочь?

Вот это номер! Соседи Тревора говорили, что он так и не оправился от горя после смерти супруги, и я поняла, что он так и не женился.

– А я и не знала.

– Ее отдали на воспитание в дом ребенка.

– А мать?

– Я же говорила, мать умерла.

Молчу, пытаясь сообразить.

– Так у него что, было две жены и обе умерли?

– Да нет, насколько мне известно, одна. – Салли складывает простыню в идеальный прямоугольник и кладет на аккуратную стопку таких же белоснежных прямоугольников, края у нее получаются строго параллельные. – Она умерла от рака мозга.

– Нет, этого быть не может… – Я прислоняюсь к деревянному стеллажу, в нос бьет густой запах больничного белья. – Ведь его ребенок умер.

Салли на секунду замирает с очередной простыней в руках, думает.

– Может, ты и права. Всех подробностей я не знаю. Только то, что мне рассказала Кирсти.

Кирсти. В памяти тяжело всплывает далекое прошлое: больница, юная женщина, такая чувствительная, я беру у нее кровь, а она рассказывает о будущем ребенке, о том, как они с мужем решили его назвать. В ушах звенит, я гляжу на Салли и чувствую, как на губах моих застывает мертвая улыбка.

– Сколько ей лет?

– В этом месяце будет восемнадцать. Она просила разрешения сводить отца куда-нибудь пообедать, но ты видишь, куда его поведешь, совсем плох.

Киваю, а сама чувствую, как у меня дрожат щеки.

– А она молодец, эта Кирсти. Ей повезло, попались хорошие приемные родители. Помогли поступить в школу сценического искусства в Ливингстоне. Наверное, талантливая девочка, из нее вышла настоящая актриса. Одна практикантка рассказывала, что месяц назад видела ее в постановке в театре «Лицеум». – Салли кладет последнюю простыню и смотрит на часы. – Пора делать об ход, раздавать лекарства. Ни сна ни отдыха нам, грешным, – улыбается она. – Приятно было повидаться. Я очень расстроилась, когда узнала, что вы с Филом разошлись.

Мне едва удается пожать окаменевшими плечами.

– Жизнь есть жизнь, никуда не денешься.

Прощаюсь, ноги сами несут меня в коридор, ступаю легко и осторожно, словно внизу не пол, а яичная скорлупа. Иду затаив дыхание, а извилины в мозгу раскаляются и чуть не искрят.

Значит, ребенок остался жив.

Ребенок Сэнди и Тревора – девочка, а не мальчик, как сообщила мне Лейла, и она выжила. Но ведь Лейла уверенно сказала, что ребенок умер. Не представляю, как она могла перепутать. Пытаюсь увидеть эту картину: она спрашивает о ребенке в отделении интенсивной терапии для новорожденных, ей отвечают, что ребенок умер. Лейла обязательно должна была назвать фамилию ребенка: Стюарт. Может быть, в тот день умер мальчик с такой же фамилией? Может быть…

– Оливия! – Окрик такой громкий, что я чуть не подпрыгиваю от испуга. Передо мной стоит Фил. – Ты ко мне?

– Нет.

– Точно?

– Да.

– И как ты объяснишь, что толчешься у моей двери?

Нетерпеливый тон, раздраженные жесты выводят меня из себя, кровь бросается в лицо. Он смотрит мимо меня в окно и глубоко вздыхает, на физиономии написано: господи, как же с тобой трудно.

– Мне, конечно, очень жаль, ты, наверное, расстроилась, когда узнала, что я собираюсь жениться, но…

– Почему ты уверен, что каждое мое действие касается только тебя? – обрываю я его. – Я приходила к больному, а в коридоре стояла, потому что думала об этом больном, а тут ты… явился не запылился.

Он снова вздыхает, давая понять, что не верит ни одному моему слову. Он считает себя знатоком людских душ, тонким аналитиком мотивов человеческого поведения, и, что ни говори, его не убедишь в обратном.

– И я не собираюсь стоять тут с тобой и выяснять отношения, понятно? – Я отворачиваюсь.

– А детей куда дела?

– Дети у Лейлы.

Он плетется за мной до лестничной площадки.

– Нам все-таки надо поговорить о летних каникулах.

– Не здесь, – отрезаю я. – И не сейчас.

Злость душит меня, я не замечаю, как выскакиваю из клиники, иду по улице и оказываюсь возле дома. Отдышавшись, открываю дверь. При виде голой стены в гостиной напрочь забываю про Фила и мгновенно вспоминаю все, что только что узнала о ребенке Сэнди и Тревора. Иду на кухню, сажусь за стол, пытаюсь привести в порядок мысли. Нет, тут явное недоразумение. В больницах часто такое бывает: то информацию дадут неправильную, то фамилию перепутают. Но очень маловероятно, что так все и было, если учесть, что Лейла – врач, а отделение гинекологии, где она работала, расположено рядом с отделением интенсивной терапии для новорожденных. Ей надо было пройти по коридору и спросить прямо там, и она бы сама увидела младенца.

А если не было никакой путаницы, то Лейла мне солгала. Но зачем?

Есть только один способ узнать. Зову Бенсона, он забирается на заднее сиденье, и мы едем к Лейле. День прекрасный, дети все в саду. Девочки Лейлы, все в купальниках, протянули шланг, подключили разбрызгиватель и с визгом бегают вокруг, уворачиваясь от струй холодной воды. На травке, куда не долетают капли, лежит Марк в окружении вновь прибывших членов хоккейной команды. Все лениво машут мне, и я скорыми шагами иду к ним. Странно, что среди них нет моих детей.

– А Робби и Лорен где? – спрашиваю я.

– Кувыркаются на батуте, – отвечает Эмили, садится, скрестив ноги, на травку и гладит Бенсона. – И отец с ними.

– Ага.

Скорее всего, после разговора в клинике Фил помчался сюда, чтобы опередить меня и побеседовать с деть ми. Зря старается, я не собираюсь отговаривать их от поездки в Германию, не собираюсь рассказывать и то, что он скоро женится. Конечно, Фил мне не доверяет, но если они сами захотят провести с ним лето, я только за. Да, наш брак развалился, но я не хочу, чтобы мои дети потеряли отца.

– Робби рассказал нам про надпись на стене, – произносит Эмили, поднимаясь. – Дикость какая-то.

– Это точно. – Я гляжу на девочку, лицо у нее встревоженное. – Полиция взялась за расследование, надеюсь, скоро все разъяснится.

Бенсон тянет ее за шнурки, она отбивается ногой и смеется, потом, видимо, пугается и резко его отталкивает.

– Пошла прочь, глупая собачонка!

– Это он так, стращает, – успокаиваю я ее, потом направляюсь в дом. – Будет доставать, позови.

Лейла у окна, смотрит во дворик. Там на батуте сидит Фил, свесив ноги и болтая ими в воздухе.

– А-а, вернулась! – Она поворачивается ко мне, и мы обнимаемся. – Ты уж извини, – говорит она, показывая на Фила. – Только что появился.

– Ничего страшного.

Подавляю желание с места в карьер приступить к допросу о ребенке Стюартов, гляжу, что там происходит за окном, прислушиваюсь к разговору. Лорен с мрачным видом, как часто бывает в последнее время, когда с ней говорит отец, стоит возле батута. Робби лежит на нем и явно старается не глядеть на отца. Смотрит куда угодно, только не на него: на улицу, на небо, на дом, снова на улицу.

– Интересно, о чем он с ними толкует? – роняет Лейла.

– Забрасывает удочку насчет летних каникул, – отвечаю я. – А может, сообщает свежие новости.

– Какие новости?

– Женится на Эрике.

– Что-о? – Лейла складывает руки на груди, смотрит на меня недоверчиво, а потом сердито спрашивает: – И когда же?

– Летом.

– Выбрал время! Ведь вы совсем недавно развелись! – Она всплескивает руками, нестройно брякают серебряные браслеты. – И это в то время, когда тут такая каша заварилась! Совсем у мужика крыша съехала.

– Лично меня это мало волнует.

На лице ее вопросительный знак.

– Серьезно! Нужно, конечно, время, чтобы привыкнуть, приспособиться, но… – Я беру ее за руки. – Спасибо тебе за заботу и все такое. Я очень ценю, можешь мне верить. – Я киваю в сторону сада. – Просто не хочется, чтобы дети переживали.

Следуя моему взгляду, она снова смотрит в окно:

– Лучшего места не нашел, чтобы порадовать детишек.

Мы обе смеемся, потому что и вправду Фил выглядит совершенно нелепо: уселся на край батута, Робби то и дело ерзает, батут раскачивается, и Фил пытается удержать равновесие.

– Если честно, я просто… – Лейла умолкает, качает головой, а потом резко продолжает: – Никогда бы не подумала, что он такое дерьмо.

– Что ж, люди со временем меняются. И не всегда в лучшую сторону. – Я тычу пальцем в стекло. – Кажется, закончил.

Уходя, Фил машет детям. Лорен неохотно поднимает руку, на жест прощания это мало похоже, она словно хочет сказать: «Да уходи же скорей». Робби и вовсе не шевелится. Мне почти жалко беднягу Фила.

Почти.

Дожидаюсь, пока он скроется, потом выхожу к детям. Лорен смотрит на меня виновато.

– Все хорошо?

– Папа только что приходил, – отвечает она.

– Правда? – спрашиваю я с наигранным интересом. – И что же ему надо было?

– Опять говорил своим менторским тоном, – вступает Робби, закрываясь ладонью от солнца. – Никак не могу понять сути, когда он так разговаривает.

– Хочет, чтобы мы поехали с ним на каникулы в Германию, – говорит Лорен. Она подходит ко мне, становится рядом, слегка подталкивая меня бедром. – Лично я не знаю, что ответить. – Она теребит в пальцах длинную травинку. – А ты как думаешь, мам?

– Как я думаю… – Пару секунд я молчу. – Думаю, что решать вам. Но я считаю, вам обоим полезно будет пожить какое-то время с папой.

– Придется жить в доме Эрики. У нее там есть лошади. Или у ее родителей, я не поняла. Они в Германии. Эрика умеет ездить верхом. – Лорен бросает вконец истерзанную травинку на землю и, щурясь, смотрит на меня. – Эх, как было бы здорово, если бы ты с нами поехала. Хоть Робби будет рядом, и то хорошо. То есть я хочу сказать, мне вообще туда ехать не очень хочется.

На лице у нее все написано, ей и хочется, и не хочется, выражение меняется каждые две секунды, но я вижу: Фил проделал неплохую работу, она заинтригована.

– Летние каникулы длинные, – говорю я. – Первые две недели мы проведем в Ирландии. Мне надо помочь маме, поухаживать за ней после операции. Она наверняка станет раздражительна, надо будет потакать ей во всем, но вы с Робби поживете на ферме у дяди Деклана, поможете по хозяйству, нагуляетесь. После этого пара недель с отцом вам покажется раем.

– Ты так считаешь?

– Да, считаю. – Прижимаю ее к себе и гляжу на Робби, по-прежнему лежащего на батуте. – А вы что скажете, милорд?

– Пожалуй. – Он глубоко вздыхает, перекатывается на край и спрыгивает на землю.

– Что еще говорил вам папа? – интересуюсь я, когда мы идем к дому.

– Ты о чем? – подозрительно спрашивает Робби. – Говорил, что консультация у психотерапевта отменяется. Это правда?

– Думаю, да. Он не стал бы вас обманывать, сынок.

Лоб его морщится в раздражении.

– Я просто хотела знать, говорил ли он что-нибудь конкретное про поездку в Германию.

«Например, про свадьбу».

– Да нет, просто рассказывал, чем там можно заняться.

– Хорошо.

Сворачиваем за угол, видим, что Эмили с девочками помладше соревнуется, кто лучше пройдется колесом, Лорен бежит через лужайку, чтобы тоже поучаствовать. Робби становится на ворота, и мальчики стараются забить ему гол, и всякий раз, когда получается, беззлобно поддразнивают его. Так, отлично, дети при деле, самое время поговорить с Лейлой.

– Как им у тебя весело, – замечаю я, вернувшись на кухню, она все сидит на том же месте. – Минут десять можно передохнуть, пока они развлекаются.

– Я сварила тебе кофе. – Подруга подвигает мне чашку, я сажусь за стол. – Ну что, Фил сообщил им, что женится?

– Нет еще. Так что и мы помолчим, пусть сам скажет.

– Буду молчать как рыба. – Она подвигает ко мне стул. – Давай рассказывай. Куда ездила?

– В психиатрическую клинику.

– Правда? Зачем?

– Помнишь Тревора Стюарта?

– А кто это? – Она хмурится, глаза ее туманятся, пытается вспомнить. – А-а, тот самый Тревор Стюарт… Как давно это было…

Я пробую кофе.

– Да, тот самый. Я думала, он мог иметь отношение к отравлению Робби. Как увидела на стене надпись, так сразу вспомнила прошлое, когда я работала… Когда… – Зубы мои впиваются в губу. – Когда я фактически убила Сэнди Стюарт. Конечно, не нарочно, но все-таки… Кого еще у меня в доме можно назвать убийцей? Вот и решила навестить его, посмотреть, не сменил ли он адрес.

Лейла слушает открыв рот.

– Соседи сказали, что его поместили в психиатрическую клинику, и я ездила к нему.

– Лив, – Лейла касается моего плеча, – все это вряд ли имеет отношение к смерти Сэнди.

– Понимаю, связь сомнительная, но мне нужно было самой убедиться в том, что Тревор не предпринимал ничего, чтобы мне отомстить.

– Да что ты, восемнадцать лет прошло!

– Но сама посуди, в последнее время я стала в некотором роде известной личностью! Какая-то врачиха уморила твою жену, а ее вдруг прославляют, как какую-нибудь кинозвезду. Кого такое не разозлит?

– Может быть, но…

– И не важно, сколько лет прошло, это все равно очень неприятно и даже больно. Ну ладно, – вздыхаю я, – Тревор оказался совершенной развалиной. Даже чашку ко рту поднести не способен. Уж кто-кто, а он точно не мог отравить Робби или залезть к нам в дом. – Изображаю вздох облегчения. – Но я обнаружила кое-что еще.

– Что?

– Ребенок-то его не умер. – Не отрываю глаз от лица Лейлы и, ей-богу, будь я хоть в другом конце комнаты, увидела бы, как она смутилась. – Лейла!

Она смотрит в пол, губы крепко сжаты.

– Лейла! – трясу я ее за плечо. – Ты что, знала?

– Вот зараза! – Она поднимает голову, глядит на меня, из правого глаза сочится слеза. – Прости меня, Лив.

Теперь моя очередь смотреть на нее с отвисшей челюстью.

– Так ты обманула меня?

– Не надо было этого делать. Я не хотела! – Она протягивает ко мне обе руки. – Честное слово, не хотела!

– Тогда зачем?.. Зачем, черт возьми, тебе понадобилось врать?

– Фил сказал, что вся эта история на тебя сильно подействовала: смерть Сэнди и еще ребенок, а Тревор вряд ли оправится от горя. Сказал, что ты совсем помешалась.

– Ничего я не помешалась! У меня была нормальная реакция! Нормальная, понимаешь? Всякому станет плохо, если он совершит что-нибудь подобное.

– Он настаивал, что это может подорвать твое здоровье. И когда сообщил, что Тревор Стюарт звонил тебе…

По спине бегут мурашки.

– Тревор звонил?

– Да, звонил. Хотел с тобой поговорить.

– Да ведь я оставила ему письмо с номером телефона! – кричу я. – Лейла, этому человеку нужно было помочь!

– Лив, если честно, кто угодно должен был ему помогать, только не ты. В больнице существует специальная служба, есть благотворительные учреждения…

– Господи! – Я совершенно потрясена. – Он ведь подумал, что я нарочно от него бегаю.

– Фил сказал ему, что ты плохо себя чувствуешь, и попросил не звонить больше.

– Значит, это его работа… Скотина! – Я с размаху хло паю ладонями по столу. – Да как он смел?

– Лив, прошу тебя, успокойся. – Лейла пытается взять меня за руки, но я не даюсь. – Лив, мы с Филом не всегда сходимся во взглядах, но тогда он действительно думал только о тебе.

– Да что ты? – Ладони горят, мне так больно, что приходится дуть на них. – Обращаться со взрослым человеком как с ребенком, по-твоему, правильно?

– Сама вспомни, в каком состоянии ты тогда была. Это сейчас ты такая вся уверенная в себе, а тогда разве ты что-нибудь понимала? Чуть аборт не сделала!

– А это еще здесь при чем?

Услышав мой ледяной тон, она вздрагивает и ежится.

– А при том… Просто хочу напомнить… Ты ж была не в себе!

– Я была в порядке, Лейла. – Я тычу пальцем себе в грудь. – Я была я, все у меня было на месте.

– Фил беспокоился, что ты ввяжешься во что-нибудь. Думал, скажешь Тревору, что виновата в смерти Сэнди, и только повредишь своей карьере. Ты же знаешь, как я отношусь к Филу, но тогда он искренне считал, что защищает тебя.

– А ты? Ты тоже так думала?

– Я думала… что ты совсем не заботишься о себе и о своем будущем ребенке. Вспомни сама. Ты была очень расстроена, а лишние волнения…

Ладно, поговорили, с меня хватит.

– Заботиться и контролировать каждый шаг не одно и то же, Лейла, а Фил этого не понимает. – Я встаю. – И знаешь что? Мне кажется, ты тоже не всегда это понимаешь. Спасибо за прекрасный обед. Я иду домой.

– Лив, не уходи так, давай помиримся, слышишь, Лив? Ну, пожалуйста.

Уже стоя у двери, я поворачиваюсь к ней:

– У Сэнди родилась девочка. Ее зовут Кирсти. И я собираюсь ее разыскать.

– Лив…

– И мне плевать, что ты думаешь. Я не сошла с ума. Попробуй только мне помешать. И не смей говорить об этом Филу, понятно?

Выхожу к детям. В груди вскипают горячие слезы негодования, поднимаются и жгут мне глаза.

9

В понедельник на утреннем приеме всегда много народу, сказывается воскресный отдых. Первый пациент заявил, что работал в саду голый по пояс, сосед увидел, заахал и посоветовал срочно сходить к врачу, мол, солнце плохо сказывается на родимых пятнах. Еще один жаловался на диарею, в просторечии – понос, «периодически донимает уже полтора месяца, и жена совсем запилила, сходи да сходи к врачу». А у последнего, пятнадцатого, что-то в груди побаливает, делаю кардиограмму, вижу явные нарушения в работе сердца, вызываю «скорую».

Прием заканчивается на час позже обычного, если не больше, и только в половине третьего могу сказать, что со всеми делами разделалась: больных приняла, рецепты распечатала, на электронные письма ответила, направления к специалистам выдала, а еще позвонила в хоспис справиться, как дела у моего пациента, у которого рак и которому недавно исполнилось восемнадцать.

Во время обеда в кабинет, как всегда, забегает Лейла, с ходу просит прощения за то, что обманула меня тогда насчет ребенка Сэнди. Я не могу заставить себя посмотреть ей в глаза, сразу хочется накричать на нее, но я говорю, что у меня полно работы, отворачиваюсь, она все понимает и выходит. Но через пять минут незаметно просовывает в дверь бисквитный пирог с шоколадом, мой любимый, вместе с карточкой. На ней нарисован медведь с букетом цветов, а внутри написано: «Прости меня, я была такая дура, я все эти годы дрожала от страха, что ты все узнаешь. Пожалуйста, прости. Лейла». Рядом с именем печальная рожица.

Мне, конечно, хочется немедленно простить ее, ведь ближе подруги у меня нет на целом свете, она так обо мне заботится, и о моих детях тоже. Но я на нее очень сердита. Как посмела она у меня за спиной сговариваться с Филом, обманывать меня? Она же мне как сестра, больно думать, что она затеяла что-то втайне. Конечно, все это пройдет, мы помиримся, но не сейчас. Тем более мне нужно все как следует обдумать.

Когда накануне днем я покидала ее, грудь жгли обида и боль, но у меня не было возможности уединиться и хорошенько обо всем подумать. Робби пригласил в гости Эмили и Эша, пять минут спустя мы были дома. Потом Лорен предложила съездить купить новые обои. Старшие остались слушать музыку, а мы с дочкой наведались в парочку магазинов. Лорен долго выбирала обои и наконец остановилась на ярких, с современным рисунком, а когда мы вернулись, все уже помирали с голоду. Эмили и Лорен занялись ужином, и я успела забыть и про дочку Сэнди, и про предательство Лейлы с Филом. Весь вечер мы болтали, играли в настольные игры. Все это выглядело достаточно подозрительно, словно все решили подбодрить, развеселить меня, но наплевать, я развлекалась от души. Когда Эмили с Эшем отправились домой, а Лорен уже лежала в кровати, Робби помог отодрать в гостиной остатки обоев, чтобы наутро все было готово для новых. В постель я отправилась около двенадцати ночи, совершенно выбившись из сил, куда уж там думать про Кирсти.

А теперь утренний прием закончился и появилась возможность поразмыслить, что делать дальше. Искупить мою вину невозможно, зато я знаю, что ребенок жив, и мне хочется убедиться, что у девочки все в порядке. Салли, кажется, говорила, что к своим восемнадцати годам девочка многого добилась и ее ждет неплохая карьера.

Интересно, в Интернете про нее что-нибудь есть? Я набираю: «Кирсти Стюарт, актриса», и появляется парочка ссылок. В одной про то, как она играла в театре «Лицеум», тут же приводится несколько цитат из хвалебных рецензий. В другой говорится, что она училась в так называемой Сандерсоновской академии под Ливингстоном. Выхожу на сайт этой школы, читаю: «Нашим учащимся предоставляются все возможности совершенствовать свои способности и подняться в избранной специализации, будь то танец, драматическое искусство или музыка, до высочайшего уровня».

Мобильник лежит на столе, звук выключен, но я вижу, что светится экран. Ага, это О’Рейли.

– Алло!

– Я вас не отрываю от дел? – слышно в трубке.

– Нет, у меня перерыв.

– Сегодня утром я снова беседовал с Тесс. Ее, оказывается, не так-то просто разговорить. Родители сообщили, что в школе у нее масса проблем и всю эту неделю она сидит дома. Как я и думал, отец захотел, чтобы присутствовал адвокат, зато она согласилась дать отпечатки пальцев. И еще…

Дальше я не слушаю. Точно вспышка молнии, в мозгу проносится смутная мысль. Надо что-то обязательно вспомнить, это очень важно. Да-да, школа. Школа и Тесс. Что-то такое говорила Лейла, когда я спрашивала у нее про Тесс. Что-то про вшей, про то, что ее мать безуспешно пытается от них избавиться. Да-да, Тесс ходит в школу-интернат, поэтому, наверное, никак не удается. На экране монитора под текстом, который я только что прочитала, подробности учебного процесса, а за этим идет: «Девочки старше четырнадцати лет в Сандерсоновской академии переходят на полное обеспечение и учатся в условиях интерната, чтобы иметь возможность заниматься вечерами по программе углубленного изучения танца, драматического искусства и музыки».

В Шотландии закрытые учебные заведения – редкость. Кажется, я где-то читала, что образование в подобных заведениях получает всего один процент детей. Тесс и Кирсти обе учатся в интернате. Очень интересно. Это о чем-то говорит? А вдруг они учатся в одной школе?

– …насколько мы понимаем, – завершает монолог О’Рейли.

– Да-да, спасибо, что позвонили. Давайте обсудим это немного позже. – Я прекращаю разговор, не дожидаясь ответа: мое внимание снова приковано к экрану монитора.

Сбоку вижу несколько кнопок, нажав на которые можно узнать все о жизни в закрытой школе, от бытовых условий до текущих новостей. Начинаю с первой кнопки и, быстро пробегая текст, не очень вчитываясь, прокручиваю страницу за страницей, вглядываюсь в фотографии: девочки играют на музыкальных инструментах, выступают на сцене, сидят с чашками горячего шоколада в своих комнатах. Надо во что бы то ни стало узнать, в этой ли школе учится Тесс, а если да, значит между ними есть связь. Как выглядит Кирсти, я не знаю, поэтому пытаюсь найти снимок с Тесс и, посидев минут десять, натыкаюсь на фото, под которым написано: «Ученицы четвертого класса репетируют выпускной мюзикл „Энни, хватай свою пушку“». Сердце усиленно бьется, к горлу подкатывает комок, дыхание перехватывает. Вот она, Тесс. Стоит вполоборота, улыбающееся лицо повернуто к камере. В руке губка, она накладывает на лицо сидящей перед ней девушки грим.

Не совсем понимаю, что все это значит, зато понимаю одно: я напала на некий след. Первое, что приходит в голову: Тесс Уильямсон и Кирсти Стюарт – один человек. Салли сказала, что Кирсти росла в нескольких приемных семьях и, очень возможно, ее удочерили. Это довольно легко проверить, ведь, если ее удочерили Уильямсоны, сменили ей имя и дали свою фамилию, то это, скорее всего, зафиксировано в медицинской карте. Я вхожу в базу данных клиники, нахожу карточку Тесс, прокручиваю: вот обязательные прививки, вот запись о рождении. Роды с кесаревым сечением, имя матери – Одри Уильямсон, Тесс у нее третья дочь. Об удочерении ни слова. Значит, версию о том, что Тесс и Кирсти – одно лицо, отбрасываем. Возвращаюсь на сайт академии. В этой школе учится более трехсот девочек в возрасте от семи и до восемнадцати лет, из них сотня детей старшего возраста находится на полном обеспечении, включая жилье. Кирсти скоро восемнадцать лет, Тесс шестнадцать, и, как старшие ученицы, они, конечно же, знают друг друга. Не исключено, что они подруги. И даже близкие.

Нажимаю кнопку «Контакты» в начале главной страницы, и на экране появляется номер телефона. Охваченная любопытством и мрачными предчувствиями, набираю номер на мобильнике, слышу несколько гудков, а потом жизнерадостный женский голос:

– Сандерсоновская академия сценических искусств. Слушаю вас.

– Здравствуйте. Я подумываю отдать свою дочь в ваше заведение. Нельзя ли как-нибудь заехать, познакомиться со школой поближе?

– Конечно! Минутку, сейчас взгляну на расписание директора.

Слышу, как открывается и закрывается дверца, шуршит бумага, потом удар, словно на пол упала тяжелая книга.

– День открытых дверей вы уже пропустили, но родителей будущих учениц директор принимает после обеда. Сейчас посмотрю… Завтра у нее окно в половине четвертого, вас устроит?

Быстренько подсчитываю. У меня прием заканчивается самое позднее в час. Днем женская консультация, но акушерка обычно справляется сама, ко мне обращается в исключительных случаях, если проблема серьезная.

– Да, – говорю я, – вполне.

Она записывает мое имя и телефон и спрашивает:

– Вы придете с дочерью?

– Нет, одна, если позволите.

– Разумеется. Не могли бы вы уточнить, какая область искусства ее особенно интересует?

Быстренько проглядываю сайт.

– Она у меня прекрасная музыкантша. Играет на скрипке и фортепьяно, но еще хотела бы приобрести актерские навыки.

Если честно, Лорен скрипку бросила, к фортепьяно тоже подходит не часто, только когда нужно откупиться, чтобы я разрешила отправиться к подружкам с ночевкой или посидеть за компьютером. А что касается актерства… В школе они ставят спектакли, но ей всегда достаются самые маленькие роли, и к большему она не стремится.

– Сейчас запишу. Это для того, чтобы в беседе с директором вы сразу перешли к делу.

– Большое спасибо и, надеюсь, до завтра.

Кладу трубку, секунды две сижу неподвижно, потом закрываю лицо руками. Что я делаю? Разве так нужно себя вести в этой ситуации? Затевать самостоятельное расследование, оставляя за собой липкий след лжи? Разве не нужно просто передать информацию О’Рейли, ведь он должен решать, есть ли в ней что-то серьезное?

«Нет, сначала я сама получу что-то конкретное, хоть что-нибудь», – говорю я себе.

«У тебя уже есть конкретная информация, – спорит со мной внутренний голос. – Ты убедилась, что между Тесс Уильямсон и Кирсти Стюарт есть связь. А Кирсти Стюарт – дочь Сэнди Стюарт».

Еще несколько минут сижу и размышляю. Нет, О’Рейли об этом сообщать рановато. Дело слишком личное. Я совершила роковую ошибку, и сначала надо выяснить, не вернулась ли она ко мне через много лет бумерангом. Прежде я не всегда понимала, зачем люди утаивают информацию от полиции, но теперь понимаю. Для того, чтобы кое-что проверить, ради самосохранения. Ситуация в моих руках, и пока не случилось еще что-нибудь, я надеюсь, что смогу держать все под контролем.

На следующий день прием идет четко по часам. Прошу коллегу, но не Лейлу, с ней мириться еще рано, в случае чего подменить меня на время женской консультации. До Ливингстона добираться не больше сорока минут, но на кольцевой частенько бывают пробки, и я выезжаю пораньше. По дороге продумываю, какие вопросы обычно задают родители: про учебный процесс, про экзамены, про условия занятий, про отношения среди учащихся, бывают ли конфликты, как на это реагируют педагоги, как в заведении заботятся о здоровье детей и так далее, – и когда сворачиваю с трассы, в голове уже готов полный список. До академии еще мили три по дороге, обсаженной каштанами, с обеих сторон стелются обработанные поля. Школа располагается в нескольких разбросанных как попало зданиях самых разных архитектурных стилей. Следуя указателю, направляюсь к самому старому из них, квадратному строению Викторианской эпохи, когда-то великолепному, но теперь несколько обветшалому, идеально симметричному, если не считать поздней пристройки сбоку – безобразной, с плоской крышей, торчащей, как карбункул на изящной ножке.

Ставлю машину на стоянке для гостей, через парадную дверь попадаю на небольшое стеклянное крыльцо, окруженное цветущими и благоухающими на солнце гардениями и бегониями. Дверь в школу из сплошного стекла, через нее хорошо виден вестибюль с изгибающейся лестницей и четырьмя дверьми по углам. Парадный вход оборудован вахтой, над которой замечаю камеру видеонаблюдения, все это резко контрастирует с интерьером, выполненным, скорее, в стиле середины двадцатого века, тогда как на дворе двадцать первый.

Нажимаю кнопку звонка и жду. Сердце бухает, словно хочет выскочить из грудной клетки, я очень беспокоюсь, что кто-нибудь из персонала меня узнает. Эдинбург совсем рядом, а присуждение премии «Женщина города» широко освещалось в «Курьере». Может, стоило представиться чужим именем, но тогда меня легко уличили бы во лжи, а пока я просто интересуюсь, не подойдет ли эта школа для Лорен. Ничего предосудительного я не делаю, если не говорить о том, что сотрудники школы потратят на меня драгоценное время. И законов не нарушаю.

Одна из четырех дверей открывается, из нее выходит девушка. Высокая блондинка не старше Лорен. Отпирает парадную дверь и улыбается.

– Здравствуйте, – говорю я. – У меня назначена встреча с вашим директором, мисс Бейкер.

– Входите. – Блондинка придерживает дверь, впуская меня. – Вам нужно отметиться у секретаря, миссис Твиди. Она вас ждет.

Иду вслед за ней по вестибюлю. Девочка будто нарочно слегка подпрыгивает при ходьбе, и конский хвостик сзади тоже скачет в такт ее шагам. Откуда-то неподалеку доносятся мелодичные звуки фортепьяно, но, как только мы входим в приемную к миссис Твиди, исчезают. В глаза бросается большая клетка в углу, а в ней два спаниеля, которые немедленно поднимаются на задние лапы и начинают лаять, отчаянно виляя хвостами.

– Мальчики! – кричит миссис Твиди, и они сразу умолкают. Она протягивает мне руку. – Вы, должно быть, миссис Сомерс. Добро пожаловать к нам в академию. Мисс Бейкер сейчас вас примет.

Миссис Твиди смотрит мне через плечо, где все еще стоит, прячась в тени, впустившая меня девочка.

– Ты можешь идти, Порция.

– Спасибо тебе, Порция, – благодарю и я.

Она отвечает отрепетированной улыбкой и вприпрыжку удаляется вверх по лестнице.

– Эти девицы обожают всякие сплетни, – говорит миссис Твиди. – Вся школа уже знает, что мисс Бейкер в данную минуту беседует с одним важным лицом. Из Лондона. – Последние два слова она произносит почти шепотом. – Мы очень надеемся, что двух наших старших девочек пригласят на пробы, для них есть роль в одном сериале. В каком именно, сказать не могу. Секрет. – Она выдерживает многозначительную паузу. – Могу только сообщить, что речь там идет об одной шотландской семье, которая оказывается на улице… В общем, двух наших девочек хотят посмотреть и послушать. – С блаженным видом она вздыхает и опускается в кресло. – Нам здесь скучать не приходится, миссис Сомерс.

– Охотно верю.

Наклоняюсь к собачкам, пытаюсь погладить их через прутья, а миссис Твиди тем временем рассказывает об истории школы, о ее выдающихся выпускниках, блиставших на телеэкране, в театре или прославившихся в области музыки. Звучит впечатляюще, и если бы у Лорен действительно был интерес к сценическому искусству, я при задумалась бы, не отдать ли ее сюда.

Два раза открывается дверь, выходят девочки с какими-то исписанными бумажками, и вот наконец выходит сама директорша. Она представляется, и мы идем с ней в гостиную. По виду ей уже за сорок, короткая, круглая стрижка темно-рыжих волос, лебединая шея. Осанка и стать бывшей балерины, движения на зависть легкие и свободные.

– Прошу вас, миссис Сомерс, – показывает она рукой на диванчик, обитый плотной тканью с узором из розочек. – Расскажите о вашей дочери.

Сажусь и пару минут рассказываю про Лорен, ничего не сочиняю, лишь слегка преувеличиваю ее любовь к музыке и актерству. Покончив с этим, задаю вопросы до тех пор, пока не появляется миссис Твиди с чаем и печеньем. Живот у меня начинает ворчать. Вспоминаю, что еще не обедала, и беру парочку печенюшек. Мисс Бейкер спину держит прямо, нога закинута на ногу, в руке чашка с черным чаем, мы продолжаем беседу, теперь уже, собственно, о ее карьере: Лондонский Королевский балет, потом преподавание в Глазго. Ломаю голову, как повернуть разговор к тому, что меня интересует, а меня интересуют учащиеся старших групп, в частности Кирсти Стюарт, но не задавать же такие вопросы в лоб… Так и не достигнув цели, послушно записываю в блокнот имена и телефоны учителей танцев в Эдинбурге.

– Может быть, вашу дочь больше интересует музыкальный театр? Но для поступления в нашу школу умение танцевать, разумеется, обязательное условие. Я понимаю, некоторые девочки считают, что самодисциплина, необходимая для овладения балетным искусством, груз слишком тяжелый, особенно после тринадцати, когда ими начинают интересоваться мальчики.

Где-то далеко звенит звонок.

– Ах, извините. – Мисс Бейкер встает. – Начинается урок, меня ждет класс. Но я попросила двух старших учениц провести вас по школе, показать что и как. Мне кажется, это наилучший способ ощутить атмосферу нашего заведения. – Она улыбается, и на правой щеке появляется ямочка. – К тому же они не станут скромничать перед вами, в отличие от меня. Так что, не сомневаюсь, вы узнаете все наши секреты.

– Прекрасно, – улыбаюсь я в ответ.

Действительно прекрасно, так мне гораздо легче узнать все необходимое про Кирсти, но, с другой стороны, я опасаюсь случайно столкнуться с Тесс, поскольку есть шанс, пусть и слабый, что она уже вышла на занятия. Если увидит меня здесь, неизвестно, как к этому отнесется, а я не хочу выдумывать очередную ложь. Не дай бог, выпроводят меня под белы ручки за то, что проникла сюда обманом.

Девочек, которых попросили провести меня по школе, зовут Бекка и Ариель. Обеим по пятнадцать, они заканчивают третий курс. Живые, симпатичные мордашки, болтают без перерыва. Они ведут меня в музыкальный блок, показывают театр («такой акустики, как у нас, нет ни в одной школе по всей Шотландии»), бассейн, игровые площадки («не смотрите, что мы такие худенькие, у нас тут все отличные спортсмены»), потом заходим в столовую.

– Вы не думайте, кормят нас здесь неплохо, – говорит Ариель, отбрасывая назад идеально подстриженные волосы. – Мама беспокоилась насчет питания, считала, что в интернатах кормят однообразно, да так, что и есть не захочешь, но здесь готовят вполне ничего.

Не прошу расшифровывать, что значит «вполне ничего», передо мной стоит четкая задача, я должна ее решить теперь или никогда. Нет времени на пустяки, я не прощу себе, если эта поездка пройдет впустую.

– Меня интересуют старшие группы, чем вы занимаетесь, как проходят занятия. Расскажите, пожалуйста.

– Пойдемте в комнату отдыха, – говорит Бекка. – Там фотогалерея, мы все и расскажем.

Звучит многообещающе, я иду за ними в комнату отдыха, большое помещение, где особенно строгого порядка не наблюдается. Несколько довольно потертых диванов, по полу разбросаны разнокалиберные коврики. В углу стоит столик, на нем чайник и тостер, рядом холодильник.

– Конечно, это не отель «Риц», – говорит Ариель.

– Зато довольно уютно, – отвечаю я. – А сколько здесь фотографий!

Одна стена целиком увешана фотографиями и газетными вырезками, и девочки подводят меня к ней.

– Интересно, тут есть Кирсти Стюарт? – спрашиваю я. – Недавно я видела ее выступление в театре «Лицеум», мне очень понравилось.

Школьницы переглядываются. К сожалению, мне не очень понятно почему, но чувствую, здесь что-то есть, но что?

– Вот ее фотография, – говорит Бекка.

Наклоняюсь к стене, гляжу на фото. Девочка в платье елизаветинской эпохи, с фижмами, и в парике стоит на сцене. Снято с большого расстояния, лица не разобрать.

– А вот еще. – Ариель тычет пальцем в другое фото.

На этот раз современная пьеса. На ней джинсы, рубаха в клетку. Смотрит в сторону от камеры, но в линии подбородка что-то знакомое, и в позе тоже. Впервые в голове мелькает мысль, что я ее где-то видела, и мне становится страшно. Но где? На улице возле дома? Вдруг она следила за нами, провожала меня до работы или детей до школы?

– Может сыграть все, что угодно, – говорит Ариель скорее язвительно, чем восхищенно.

– Хоть шекспировскую Офелию, хоть миллеровскую Кэтрин, – добавляет Бекка.

– Кажется, вы не очень-то ее любите, – закидываю я удочку.

Они снова обмениваются многозначительными взглядами.

– Она ужасная хулиганка, – говорит Бекка.

– У нас учится, на курс старше, одна девочка, ее зовут Тесс. И вот… – Ариель умолкает, качает головой. – То есть поймите меня правильно, тут, конечно, ничего такого, но только Тесс от нее всегда достается.

– Ариель, – предостерегающе вступает Бекка.

– Да так и есть! Правда, я не знаю, что она делает в нашей школе. Совсем не старается, по актерскому мастерству и по музыке у нее одни пары.

– Потому что она хочет стать гримером.

Бекка шагает дальше вдоль стены славы.

– А вот Келли Маклеод, – говорит она, указывая на еще одну фотографию. – Что-нибудь слышали про нее?

– Нет, пожалуй, – отвечаю я, а сама думаю про Тесс.

Меня нисколько не удивляет, что Кирсти ее задирает, у этой девочки действительно какой-то затравленный вид. Но главное для меня не это. Я отчетливо вижу связь между Тесс и Кирсти.

– Келли счастливая, уже не учится, – сообщает Ариель. – Уехала в Лос-Анджелес и в прошлом году сыграла в трех пилотных сериях для кабельного телевидения.

– До восемнадцати лет мало кто уходит отсюда, – замечает Бекка.

– А это Фрэнсис Скутер, – продолжает Ариель. – В школе ей предложили переменить имя, и она взяла новое, Эйми Фокс. Ей дали роль в радиопостановке. Кстати, как зовут вашу дочь?

– Лорен Сомерс.

– Звучит отлично, – одобряет Ариель. – Вообще, очень важно, как звучит твое имя. Вот смотрите, разве кто-нибудь стал бы всерьез воспринимать Мерил Стрип, если бы она выступала под именем, например, Кайли Сидкап? Или Бриттни Раск?

– Думаю, нет, – смеюсь я.

– Хороши привычные имена с какой-нибудь неожиданной черточкой, как, например, не просто Эмили, а Эмилия, не просто Элли, а Элисса, – поясняет Бекка.

– А это Кэрри Лофтус. – Ариель указывает на фото. – Обычное человеческое имя, но опять же фамилия дурацкая, так?

– Кто знал, что у вас за кулисами такие сложности, – говорю я, твердо намереваясь повернуть разговор в нужную мне сторону. – Значит, Кирсти не понадобилось менять имя?

– Фамилия у нее, конечно, не очень, но имя вполне ничего, приятное, – подхватывает Ариель.

Я киваю.

– Имя-то, может, приятное, а сама она… Про нее такого не скажешь, – добавляет Бекка.

– Если честно, тут почти все обрадовались, когда она ушла, потому что всегда забирала себе лучшие роли.

Так… Кажется, начинается.

– Значит, она уже закончила школу? – спрашиваю я.

– В Рождество.

– Учителя считали, что она у нас самая талантливая.

– Жаль только, что такая сучка.

– Вы о ней невысокого мнения. Неудивительно, что все обрадовались, когда она ушла. А сейчас чем она занимается? – Следующую фразу произношу как можно более небрежно, как бы ненароком: – Где она живет, в Эдинбурге?

– Кажется, в Слейтфорде.

– Ну да, напротив «Теско экспресс», в многоквартирном доме, – говорит Бекка. – Я знаю точно, моя мама видела ее там на прошлой неделе.

– Ты мне ничего не сказала, – обижается Ариель.

Они начинают обсуждать, как была одета Кирсти, есть ли у нее агент, правда ли, что она скоро уезжает в Лондон. У мамы Бекки, судя по всему, информации об этом было маловато, ничего нового я не узнаю, но у меня такое чувство, что в своем расследовании я сильно продвинулась. Теперь знаю, где она живет. Надо ли сообщить О’Рейли? Или лучше сначала встретиться с ней лично? Сейчас я почти уверена, что Кирсти имеет прямое отношение к нашему делу. Конечно, бывают в жизни совпадения, даже невероятные совпадения, но уж очень все сходится к тому, что Тесс и Кирсти играют важную роль во всем происходящем вокруг нашей семьи.

Девочки говорят, что им надо идти к чему-то там готовиться, отводят меня обратно к миссис Твиди, которая все сидит за своим столом и перекладывает листки.

– Ну как, вам у нас понравилось? – спрашивает она, бросая пачку бумаг на пол рядом со столом.

– Все было просто чудесно, – отвечаю я. – Получила огромное удовольствие.

– Я рада, что не зря приехали. – С довольной улыбкой она достает из какой-то кривой глиняной посудины ручку. – Давайте я запишу ваши координаты, мы пришлем дополнительную информацию.

– Я бы не прочь получить все прямо сейчас, – говорю я, не особенно желая попасть в список их адресатов.

– Да-да, конечно. Сейчас дам вам проспект и бланк заявления, но мы хотели бы пригласить вас с Лорен на какой-нибудь наш спектакль.

С этим уже не поспоришь, тем более меня и так мучают угрызения совести – в школе потратили на меня столько времени. Беру ручку, листок бумаги, пишу номер телефона и все остальное.

– Простите мое любопытство, – смущается миссис Твиди, – а вы, случайно, не та самая доктор Сомерс, которая на днях получила награду «Женщина города»?

– Да, – улыбаюсь я, продолжая писать.

– У меня мать живет в Эдинбурге, она говорила, что голосовала за вас.

– Очень любезно с ее стороны. Крайне важно, чтобы о нашем центре узнали, тогда появятся деньги, и мы сможем больше творить добрых дел.

Передаю бумагу с ручкой миссис Твиди и вдруг замечаю на шкафу с картотекой стопку альбомов выпускных классов. Мне приходит в голову, что здесь я найду более качественную фотографию Кирсти.

– Вы позволите просмотреть альбомы? – спрашиваю я.

– Конечно, пожалуйста. – Она тянется к стопке. – За двадцать лет вон сколько собралось. Вы какой хотите?

– Дочка просила поискать что-нибудь про Кирсти Стюарт. Месяц назад мы видели ее в «Лицеуме», и нам очень понравилась ее игра.

– О да, Кирсти – талантливая девочка. Дар перевоплощения изумительный. – Миссис Твиди понижает голос – видимо, от восхищения. – Одна из самых одаренных в нашей школе. Когда к нам поступила, была такая крошка, тихая, скромная, а вот на тебе. Нашла себя, как говорится. Ее мать умерла при родах, отец тяжко болен, а из нее вон что получилось, чудесная актриса! Оказывается, вот как бывает! Страдания бедных деток оставляют в душах незаживаемые раны, а это способствует пробуждению таланта. Я понимаю, мы все хотим, чтобы у наших малышей было счастливое детство, а выходит, что для актерских способностей это не всегда полезно. – Берет один из альбомов, остальные кладет обратно. – Вот он. Только что из типографии, снято как раз, когда был выпуск ее группы, выпуск две тысячи двенадцатого года. – Передает мне альбом, и я открываю его на первой странице. – У нее теперь агент в Лондоне. Мы многого от нее ждем. Да-да, она многого добьется.

Заглядываю в оглавление. Так, двадцать четвертая страница, ученицы делятся впечатлениями о времени, проведенном в академии.

– Слух у нее изумительный, способна воспроизвести любое произношение. Да что вы стоите, садитесь, пожалуйста, вот здесь вам будет удобно, доктор Сомерс! – указывает миссис Твиди на стул рядом с собачьей клеткой. – Если вы не против, я быстренько отправлю пару электронных писем, пока не забыла.

Усаживаюсь, оба спаниеля, виляя хвостами, подходят к решетке, хотят, чтобы я их погладила. Опускаю левую руку на прутья, правой открываю двадцать четвертую страницу. Выпускниц фотографировали каждую отдельно, как на паспорт, и на первых двух страницах в алфавитном порядке расположены фотографии девочек с фамилиями от А до Д, потом от Е до К и так далее. Добираюсь до буквы С. Кирсти Стюарт, я узнаю ее сразу. Она снята анфас, взгляд твердый, смотрит прямо в объектив. На губах играет загадочная, как у Моны Лизы, улыбка, волосы собраны в аккуратный конский хвостик.

У меня темнеет в глазах, перехватывает дыхание. Хочется кричать: этого не может быть, не верю! Крепко стискиваю челюсти, закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Веки дрожат, изо всех сил сжимаю их, так что на черном фоне передо мной появляется багровое пятно. Считаю до десяти, снова открываю глаза и гляжу в альбом.

Нет, ничего не изменилось. Девочку на фотографии я прекрасно знаю. Это Эмили Джонс. Да, это Эмили Джонс, подруга Робби. Она приходит к нам в дом. Она ест у нас за столом. Она дружит с Лорен.

Так вот кто этот добрый самаритянин, воскресивший нашего Робби.

Мнимый добрый самаритянин, потому что по фото становится совершенно ясно: Эмили Джонс и Кирсти Стюарт – одно лицо.

10

Не тратя больше времени на пустые разговоры с миссис Твиди, торопливо прощаюсь, пулей вылетаю из здания школы и чуть не бегу к машине. Жуткая истина сияет перед моим внутренним взором во всей своей беспощадной наготе. Хорошенькая, жизнерадостная, всегда веселая Эмили, за которой бегают все знакомые Робби! Их мамаши тоже от нее без ума, потому что она «такая красотка, такая милая». Оказывается, она дочь Сэнди и Тревора. Открытие потрясает меня, ввергает в настоящую панику, порой кажется, что я теряю сознание, это настолько невероятно, что кружится голова.

Но постепенно, шаг за шагом, я выбираюсь из обрушившегося хаоса, аккуратно и осторожно нащупываю твердую почву под ногами: ахи и охи здесь не помогут, надо взять себя в руки и во всем разобраться, спокойно и трезво. В любой ситуации я не теряю способности мыслить логически, рассудок мой бесстрашен и всегда мне повинуется. Наблюдает, все замечает и фиксирует, как стенографистка, бесстрастно, не делая скоропалительных выводов, просто аккуратно запоминает факты. Сердце ка чает кровь со скоростью пять галлонов в минуту; дыхание глубокое, на случай если понадобится кричать или бежать, эндорфины несутся по венам, и если придется драться, я не почувствую боли. Нервы оголены. Слух обострился, зрачки расширились, волосы встали дыбом.

Снова звенит звонок, на этот раз девочки направляются в столовую, время пить чай. Сижу на месте не двигаясь, я достаточно далеко, меня вряд ли кто заметит. В конце очереди вижу Ариель и Бекку, Порция в самом начале. Тесс нигде нет. Интересно, ходит она в школу или все еще сидит дома. Визит ко мне на прием и ее разговор с О’Рейли ясно говорят о том, что она много знает об этом деле (или многого не знает) и страшно боится. И не исключено, что она к этому делу не имеет отношения. Тот вечер в пабе, где она видела Кирсти (Эмили), – не в счет. Да, она соврала, что учится в одной школе с Робби, но это, возможно, от смущения, замешательства, ей хотелось показать, что у нее есть серьезные основания спрашивать, как у Робби дела.

А вот с Эмили сложнее. Она записалась в хоккейный клуб в сентябре и с тех пор не раз гостила в нашем доме. Предпочитает тусоваться с мальчиками, но и с Лорен всегда была в прекрасных отношениях. Они с Лорен часто вместе выгуливали Бенсона, однажды она даже пригласила Лорен в кино. Не было ни малейшего повода подозревать, что она выдает себя за кого-то другого. Но на фотографии в альбоме выпускников ее лицо, в этом я не могу ошибиться. Что же происходит?

Сестра в психиатрической клинике говорила, что Кирсти кто-то удочерил… Может быть, Джонс – фамилия ее приемных родителей? Или она примеряет новое имя в качестве актерского псевдонима? Ариель и Бекка говорили, что имя, его звучание, для артистов имеет большое значение, об этом всегда много спорят, непросто найти псевдоним, который подходит тебе во всех отношениях. Но тут одна загвоздка: в качестве артистического имени Эмили Джонс звучит не очень-то. Довольно банальное и распространенное, в нем нет ничего особенного, нет той самой изюминки, о которой говорили Бекка и Ариель.

Мой мобильник лежит рядом с приборной панелью, и я вижу четыре пропущенных звонка от О’Рейли. В груди мерцает надежда. Он настоящий полицейский. И мне станет гораздо легче, если он скажет, что все мои домыслы – плод глубокой паранойи. Я хочу найти человека, который покушался на жизнь Робби, который забрался к нам в дом, но я распутываю дело непрофессионально. С тех пор как меня бросил Фил, сколько бессонных ночей я провела перед экраном телевизора (и растратила здоровья!), глядя, как какой-нибудь детектив по неявным уликам выходит на след злодея и раскрывает загадочное преступление. Этим теперь занимаюсь и я.

Стараюсь дышать ровно, надо успокоить нервы. Это я, Оливия Сомерс. Я простой врач, и жизнь моя ничем не примечательна.

Да, это так, если не говорить о том, что в короткий промежуток времени в ней случилось несколько любопытных событий: меня наградили престижной премией, кто-то покушался на жизнь моего сына Робби, а потом тайно проник в мой дом и испортил стену безобразной надписью.

– Хватит уже! – говорю я вслух.

Надо позвонить О’Рейли, надо проверить, что Робби и Лорен там, где им надлежит быть, и с ними все в порядке, а потом ехать в центр реабилитации. И не изображать из себя доморощенного детектива.

Но сначала я завожу двигатель, выезжаю за территорию школы и останавливаюсь на природе в стороне от трас сы. Номер О’Рейли я внесла в список важных контактов и звоню ему одним нажатием кнопки, мысленно скрестив пальцы, чтобы новости у него оказались хорошими.

– Какие новости? – спрашиваю я, едва услышав его голос.

– Никаких, – отвечает он. – Результатов экспертизы еще нет, но мы не смогли разобраться с отпечатками пальцев, потому что вы куда-то пропали.

– Не понимаю.

– Отпечатки пальцев. Мы же с вами договорились, вы захватите Робби и Лорен после школы и приедете в участок.

– В участок? – Что-то не припомню, чтобы мы с ним об этом говорили. – Простите. Совсем замоталась. Столько дел. Ни минутки свободной, я просто забыла.

– Я звонил вам в клинику, но к телефону подошел доктор Бедфорд.

Сердце мое падает. Адриан Бедфорд – тот самый врач, которого я попросила в случае чего подменить меня в женской консультации. Сказала, что мне надо срочно съездить в полицию, что меня вызывают по делу о нападении на Робби и проникновении к нам в дом.

– Он сказал, что вы отпросились с работы, чтобы встретиться со мной.

– Да.

– Если честно, я испугался, когда вы не ответили на звонки.

– Я выключила телефон.

– В вашей ситуации это неблагоразумно.

– Да, вы правы. Простите.

Лихорадочно шарю в мозгах, ищу оправдание, которым можно объяснить все разом. Но зачем оправдываться? Нужно откровенно все ему рассказать, и тогда я узнаю, что он думает о новых фактах. Да, придется выложить перед ним все свое прошлое, но что делать? Самой мне с этим не справиться. Если Кирсти (Эмили) представляет реальную угрозу моей семье, нужно сделать все, чтобы она и близко не подходила к детям. А если нет, можно наплевать и забыть.

– У меня была назначена еще одна встреча, и я не хотела говорить об этом на работе. Я ездила в Сандерсоновскую академию, где учится Тесс, и обнаружила, что еще одна девочка, которая у них там учится… – Я морщусь, как от боли. – В общем, еще давно во время студенческой практики мои действия послужили причиной преждевременной смерти одного человека. Эту женщину звали Сэнди Стюарт. Она была беременна, у нее обнаружили рак мозга… И я подумала, что тот случай может иметь отношение к последним событиям, вы же сами говорили про бывшего пациента Фила… И…

– Вы обнаружили какую-нибудь связь?

– Да… Вероятно… Думаю, да.

– А именно?

– Знакомая Робби по хоккейному клубу, та самая девочка, которая оказала ему первую помощь, тоже там учится.

– Эмили Джонс?

– Да. Но дело в том, что там она учится под именем Кирсти Стюарт, а Кирсти Стюарт – дочь той самой женщины, к смерти которой я имела отношение.

– Вы в этом уверены?

– Я видела ее фотографию.

– Может, они просто похожи?

– Нет. Это точно она.

– Хорошо. Найду ее адрес и вечером вызову на допрос. Послушаем, что она расскажет.

– А это обязательно? То есть…

Я думаю об Эмили, она мне очень нравится, я ее хорошо знаю, и если она действительно дочь Сэнди, то, может быть, лучше дать ей возможность сначала поговорить со мной.

– А можно сперва я с ней пообщаюсь?

– Зачем?

– Понимаете, тут много личного. Ее мать была прекрасным человеком, я последняя, с кем она разговаривала. Если Эмили… Или Кирсти… Делает все это из-за меня, то…

– Доктор Сомерс, – в трубке слышен усталый вздох, – если эта девчонка чуть не убила вашего сына, залезла к вам в дом и нанесла ущерб имуществу, ее надо остановить, пока она не наломала дров. Вы это хоть понимаете?

– Да, понимаю, но…

Молчу, размышляю о том, что юнцы вечно впутываются в какие-нибудь истории. Я в ее возрасте тоже не была образцом добродетели, и если бы в свое время не нашлись люди добрые и понимающие, могла бы пойти по кривой дорожке.

– Продолжайте, выкладывайте ваши «но», – говорит О’Рейли.

Но я вдруг вспоминаю про Робби, вспоминаю, каково мне было, когда он лежал в больнице, а я дрожала от страха, что он умрет. А через две недели, когда мы вернулись домой такие радостные, на стене гостиной нас встретила отвратительная надпись кровавой краской.

– Вы абсолютно правы, – говорю я. – И никаких «но». Прежде всего безопасность детей. Кирсти живет, кажется, в Слейтфорде, в доме напротив «Теско экспресс».

– Позвоню в школу и возьму точный адрес.

– Спасибо. Вы сообщите что и как?

– Конечно.

– Да, и насчет отпечатков. Мы с детьми можем заехать завтра.

– А сегодня, где-нибудь вечерком?

– Робби и Лорен сейчас с друзьями, а я тороплюсь в центр реабилитации. По вторникам и четвергам мое дежурство.

– Понятно. Тогда завтра во сколько?

– Можно после шести? Или поздно? Просто по средам у детей чаепитие с Филом.

– Нет, нормально.

– Спасибо. И простите, что подвела вас сегодня. Не знаю, как я умудрилась забыть.

– Просто думали не о том, о чем надо. – Он выдерживает секундную паузу, со значением, и я понимаю, что последует вопрос. – А в субботу, когда вы выходили из дома, тоже думали про Сэнди Стюарт?

– Да, – неохотно отвечаю я.

– А мне почему не сказали?

– Полагала, все это звучит неубедительно, притянуто за уши. Совсем не ожидала, что обернется правдой. Тогда я еще считала, что ребенок Сэнди умер. Молилась, что бы подозрения оказались моей фантазией.

– Так. В следующий раз, что бы вам ни показалось убедительным или неубедительным, притянутым за уши или еще за что-нибудь, знайте, надо немедленно сообщить мне.

– Да, я поняла. Простите.

Чувствую, что краснею. Кажется, получила хорошенький нагоняй. Закончив разговор, минуту сижу неподвижно и жду, когда щеки остынут. Конечно, он прав, нельзя ничего утаивать, но во всем этом столько личного, что трудно быть до конца откровенной.

Звоню Лорен. По вторникам и четвергам, когда я в центре, она после школы отправляется к Эмбер. Лорен сообщает, что они с Эмбер сидят за обеденным столом, делают домашнее задание. Выкладывает последние школьные новости, я жду, пока она выскажется, потом напоминаю, что приеду за ней позже, чтобы вещи собрала заранее и была готова.

Робби у Кэмпбеллов, они с Марком в его спальне, смотрят телевизор. Спрашиваю, как у него с уроками, он отвечает, что на завтра ничего не задали.

– Делай на послезавтра. Будет время перечитать и исправить ошибки.

– Это не в моем стиле.

– Очень жаль. – Следующий вопрос задаю, как бы невзначай, мимоходом: – Ты сегодня, случайно, с Эмили не встречаешься?

– Нет. Мы видимся только по выходным. А в чем дело?

– Да просто интересуюсь.

Думаю, говорить или нет, где я сейчас нахожусь и какое сделала открытие. Нет, лучше не надо, подожду звонка О’Рейли. Посмотрю, что он выяснит, а тогда, может быть, сяду с детьми и расскажу им про Эмили, которую на самом деле зовут Кирсти.

Включаю двигатель, еду в город, по дороге пытаюсь снова разложить все по полочкам. Суетиться нет никакого смысла, что случилось, то случилось. Теперь за дело взялся О’Рейли, и мне остается только ждать. Интересно, что бы я посоветовала, если бы ко мне на прием пришел человек, оказавшийся в моем положении? Я бы сказала что-нибудь вроде: «Да, случившееся с вами ужасно. Вы переживаете, хотите получить ответы на все вопросы. Но ради детей вы должны сотрудничать с полицией, лучшего не дано». А закончила бы так: «И не забывайте о своем здоровье. Вам надо успокоиться, постараться поменьше волноваться». Выписала бы снотворное на короткий срок и еще бы посоветовала почаще общаться с друзьями, побольше разговаривать с близкими. Ни в коем случае не нести этот груз в одиночку.

Хороший совет, надо помнить его. Так не хватает Лейлы, так хочется с ней поговорить. Она была рядом всю мою взрослую жизнь, дольше, чем даже Фил. Что с того, что она все эти годы скрывала от меня правду? Разве это сейчас важно?

Двое суток подряд я думаю о ее обмане, хватит уже, и так понятно, что это сейчас не важно. Лейла – моя лучшая подруга, она мне нужна, и уж кто-кто, а я знаю, что Фил способен убедить в своей правоте кого угодно. Не сомневаюсь, что тогда, много лет назад, у нее просто не было выбора, ей пришлось его послушаться. Вот приеду забирать Робби, обязательно поговорю с ней, возьму с нее обещание никогда больше меня не обманывать, и мы забудем прошлое.

Еду по брусчатке улиц Грассмаркета, протискиваюсь в узенький проход между домами и ставлю машину на стоянке. Не успеваю открыть дверь, как меня встречают радостные крики.

– Наконец-то, вот она! Вот она, наша героиня! – кричит Мартин, лицо его так и сияет. Похоже, он на взводе с вечера пятницы. – Ты только посмотри сюда!

Он протягивает газету «Эдинбургский курьер». На передовице фотография: Робби, Лорен и я у дверей Зала собраний. Вот мы стоим, разряженные в пух и прах, все трое улыбаемся, даже смеемся. Хорошо помню, как мы с Робби радовались, глядя, как волнуется Лорен, как бьет через край ее восторг, как она повторяет то и дело, что это «лучший день в ее жизни». Вглядываюсь в лица своих детей, и меня охватывает страстное желание защитить их от неведомой опасности, чувство это непоколебимо и прочно, как сталь. Я всегда знала, что люблю их, люблю отчаянно и безумно, но с тех пор, как от меня ушел Фил, это чувство стало еще крепче. Пусть личная жизнь в последний год покатилась под откос, но я делаю все, чтобы у детей жизнь была полна и прекрасна, чтобы впереди их ждало счастливое будущее. Как говорится в одной ирландской молитве: «Да будет дорога перед ними гладка, как скатерть, да пошлет им Бог попутного ветра, да хранит их десница Господня».

– У тебя сегодня полно народу, – говорит Мартин. – Но, по моим прикидкам, кое-кто пришел, чтобы просто погреться в лучах твоей славы.

– Послушай, Мартин, нас ждут пациенты, а у них совсем другое на уме.

Действительно, пора кончать этот славословный базар.

– Да ладно, – машет он рукой, – не скромничай.

Иду по коридору к своему кабинету, бросаю искоса взгляд в вестибюль. Он прав, там толпа народу, яблоку упасть негде. На два часа плотной работы, не меньше. По вторникам я принимаю без предварительной записи, это и привлекает наркоманов, которые после разгульных выходных вдруг принимают твердое решение завязать и начать новую жизнь. У нас есть программа поддержки таких людей, мы стремимся отбить у них тягу к наркотикам, помочь в трудоустройстве и получении нормального жилья. Путь этот долог и труден, и не со всяким пациентом получается его пройти, но есть и некоторые успехи. Вот, например, Уинстон. Это наш охранник и сторож, зарплата совсем маленькая, зато он получил разрешение поселиться в комнатке в самом конце нашего корпуса. Этот человек нашел свое место в жизни. Я его очень люблю.

– Кабинет к приему готов, доктор Сомерс, – говорит Уинстон, берет у меня куртку и вешает на крючок.

Здесь мой кабинет оборудован довольно скромно, не то что в клинике. Кушетка, рабочий стол, пара стульев, доска с проспектами о безопасном сексе и советами, как сберечь здоровье. Лекарства хранятся в шкафу, шкаф запирается на ключ, но воровать нет никакого смысла. Наркотиков нет, иголок, шприцов и прочего тоже, тем более денег, которые в кабинете никто не хранит, чтобы исключить малейший риск.

На столе чашка кофе и бутерброд.

– Боюсь, вам опять не удалось выпить чайку, – сокрушается Уинстон.

– От вас не скроешься, видите меня насквозь, – улыбаюсь я.

– Даю вам пять минут и запускаю первого, хорошо?

Молча поднимаю большой палец вверх – во рту кусок бутерброда, и Уинстон выходит в коридор присмотреть за порядком. В этом человеке бездна мудрости, мы все здесь, вместе взятые, мизинца его не стоим. Никто, кроме него, не может так легко уговорить рассерженного или расстроенного клиента не устраивать драки, а сесть на стул и успокоиться.

Вечер проходит быстро. Контингент, как всегда, довольно однороден – состоит из тех, кто еще на что-то надеется, и совсем отчаявшихся. Моя работа заключается, в частности, в том, чтобы убедить отчаявшихся, что еще не все потеряно, что можно переменить жизнь к лучшему, не сразу, конечно, но шаг за шагом, постепенно.

В конце приема кто-то звонит, Мартин снимает трубку и, не прерывая разговора, жестом подзывает меня и тычет пальцем в цифру в блокноте: 20 000 фунтов стерлингов.

– Фантастика! – в восторге шевелю я губами.

Еще бы не радоваться, ведь с деньгами, которые мы собрали в пятницу, наш центр обеспечен на два года, все наши планы вполне могут осуществиться. Уинстон провожает меня до машины, сажусь, мы смотрим друг другу в глаза.

– С вами все в порядке, доктор Сомерс?

Машинально собираюсь выдать что-нибудь оптимистическое, но… Я врач, многое повидала в жизни, и мне кажется, понимаю, что судьба, нередко принимающая об лик нашей собственной глупости, может обрушить на нас любое несчастье, понимаю, что люди часто бывают злы и несправедливы друг к другу. По большей части мне удавалось избегать людской злобы. Но после того, как чуть не отравили Робби, появилось чувство, будто меня силком втащили в какой-то иной мир, куда более опасный, где будущее зыбко и не зависит от наших усилий.

– Возможно, скоро обнаружится, кто подмешал Робби наркотик, – отвечаю я и вдруг ни с того ни с сего добавляю: – Мне кажется, я уже знаю, кто это сделал, правда, не на сто процентов уверена. – Делаю паузу. – И если я, не дай бог, права, значит отчасти я во всем виновата. А не права – тоже не дай бог, потому что я очень хочу, чтобы все это скорей прекратилось.

Уинстон кивает с таким видом, будто совершенно все понял. Засунув руки в карманы мешковатых штанов, он раскачивается взад и вперед и не отрывает от меня взгляда.

– Кажется, вас разрывают на две половинки?

– Да.

– На вашем месте, доктор Сомерс, я прислушался бы к шепоту сердца. – Он говорит это тихим мягким голосом, но слова его жгут, как острый перец. – Я видел, как вы обращаетесь с людьми. У вас есть природное чутье… – Он стучит кулаком в грудь. – Вы уж поверьте.

– Спасибо, Уинстон, – отвечаю я без улыбки, слишком серьезен наш разговор, и в благодарность за совет протягиваю руку и касаюсь его плеча. – Спасибо.

По дороге за детьми отгоняю невеселые мысли громкой музыкой. Сначала заезжаю за Робби, чтобы заодно спокойно поговорить с Лейлой, но ее нет дома, ушла на фитнес. Лорен поджидает меня у окна и, как только видит мою машину, выбегает из дома. Она отчаянно размахивает фотографией из «Эдинбургского курьера».

– Это Эмбер дала мне для моего альбома.

– Какого альбома? – спрашивает Робби.

– Я заведу альбом. Почем знать, может, про нас еще напишут в газете. Когда маму снова наградят.

Дома нас встречает возбужденный Бенсон, и голая стена в гостиной напоминает (будто я нуждаюсь в напоминании) о том, что О’Рейли сейчас допрашивает Эмили. Иду прямиком на кухню, освобождаю посудомоечную машину, потом барабанную сушилку и аккуратными стопками складываю белье на стол.

– Мам, а это еще зачем? – удивляется Лорен, доставая из моей сумки брошюру академии.

– Это для одной моей пациентки, – вру я напропалую, уже нисколько не удивляясь открывшемуся во мне таланту.

– Она хочет стать актрисой?

– Ее дочь хочет стать актрисой.

– А мне это занятие совсем не нравится. – Лорен кладет брошюру обратно в сумку. – Пока сама не знаю, кем хочу стать.

– Узнаешь, у тебя еще много времени.

– Зато знаю, кем не хочу стать.

– Для начала и это неплохо.

– Не хочу стать врачом или медсестрой, вообще не люблю больницы.

– Ничего страшного. – Я передаю Лорен стопку белья. – Работа в больнице, конечно, благодарная, но тяжелая, и физически, и психологически.

– А можно Эмбер в субботу придет к нам с ночевкой?

– Одна или со всей бандой?

– Одна. – Она держит белье на вытянутых руках и секунду молчит. – Нам с ней надо кое о чем поговорить.

– Да?

– Ничего особенного, – прикидывается она невинной овечкой.

– Лорен, ты прекрасно знаешь, что бывает, когда девочки начинают делиться на пары. Неизбежно кто-то чувствует себя лишним.

– У нас ничего такого не будет! – Она бежит наверх, я иду за ней до лестницы.

– Я еще не сказала «да»! – кричу я вслед. По дороге обратно на кухню вижу, что Робби стоит у двери в гостиную и разглядывает стену. – Что такое, сынок?

– Да вот думаю, что будет в следующий раз? – качает он головой. Робби поворачивается ко мне. И сразу видно – передо мной семнадцатилетний юнец. Куда-то исчезла бравада, напускное равнодушие («подумаешь, ну и что?»), вместо этого нервозность в лице, которую прежде я не замечала. – Ей-богу, не знаю, что я такое натворил, за что мне это?

– Дорогой ты мой, – обнимаю я сына, и он прижимается ко мне, лицом тычется в шею. – Я абсолютно уверена, что это не имеет никакого отношения ни к тебе, ни к твоим поступкам, ни к твоим словам. А еще я уверена, что скоро полиция во всем разберется, это вопрос времени.

Он отстраняется, подходит к дивану:

– А инспектор О’Рейли что говорит?

– Криминалисты работают с отпечатками пальцев. Кстати, завтра надо сходить в участок оставить и наши отпечатки.

– Значит, в сущности, у них ничего нет?

– Ну-у… Инспектор О’Рейли работает, ищет улики… Пока рано говорить что-то определенное.

Робби перегибается через спинку дивана и берет пульт.

– Поскорей бы их нашли. Не дай бог, еще что случится.

Собираюсь что-то сказать, лишь бы его успокоить. Нет, лучше не надо, мои слова прозвучат впустую, их нечем подкрепить, реальных фактов все равно маловато. А свои соображения лучше держать при себе, пока не получим известий от О’Рейли. Приходит время ложиться спать, а он все не звонит. Можно только предположить, что допрос Эмили затянулся несколько дольше, чем он сам ожидал. Забираюсь под одеяло, выключаю настольную лампу, лежу с открытыми глазами, вглядываясь в темноту. Сквозь щель в занавесках с улицы в комнату сочится свет, светлый лучик рассекает потолок надвое, как трос, по которому идет канатоходец, а с обеих сторон таится мрак, готовый поглотить его, как только он потеряет равновесие и упадет.

Наступает рассвет нового дня. Погода явно испортилась. Идет дождь, по тротуарам бегут потоки воды, в вестибюле то и дело щелкают мокрые зонтики. О’Рейли звонит за десять минут до того, как я собиралась пригласить в кабинет первого больного. Немедленно отвечаю, прижав аппарат к уху.

– Ну, как у вас все прошло?

– В общем, насчет Эмили Джонс вы оказались правы, это действительно Кирсти Стюарт. Она и не пыталась это отрицать. Сказала, что назвалась Эмили Джонс потому, что Эмили ее второе имя, а имя Кирсти ей никогда не нравилось, а еще потому, что очень привязана к своим приемным родителям, их фамилия Джонс. Кажется, она сейчас оформляет официальную смену фамилии.

– И она во всем призналась?

– Нет. Похоже, сама искренне удивилась, когда я предложил вашу версию.

– Похоже?

– До конца убедить меня в этом она, конечно, не смогла. Она производит впечатление девочки очень смышленой, и если иметь в виду, в какой школе она училась… Я не мог отделаться от ощущения, что она испытывает на мне свои актерские приемчики. Невозмутима, совершенно спокойна, готова отвечать на все вопросы – и тут вдруг пугается и пускается в рев.

– Вы говорили о смерти ее матери?

– Нет. Просто спросил, нет ли у нее причин испытывать к вам вражду. Она удивилась и сказала, что нет.

– Не исключено, что она не знает, как умерла ее мать. О таких вещах у нас не принято распространяться… Хотя Тревору, ее отцу, кто-нибудь мог сообщить, сестра, например, или дежурный врач.

– И что ему могли сообщить?

– Не знаю. Что-нибудь типа того, что у его жены была неправильная реакция на лекарство. Я тогда хотела рассказать Тревору всю правду, была готова отказаться от карьеры врача… Но не сделала ни того ни другого. Отказываться отговорили, с Тревором обвели вокруг пальца.

– Как это?

– Мой профессор сказал, что бросать карьеру нет смысла. А с Тревором я пыталась побеседовать, но Фил за моей спиной сделал все, чтобы наша встреча не состоялась.

– Ох уж эти мужья… Кто их только придумал?

Улыбаюсь, оценив попытку О’Рейли поднять мне настроение.

– Так что теперь? – спрашиваю я.

– Она охотно оставила отпечатки пальцев, но они вряд ли пригодятся, ведь она часто бывала у вас в гостях. Мы побеседуем с преподавателями в академии, проверим базу данных, не засветилось ли ее имя в связи с другими преступлениями. Если это она, то ведь у кого-то же она должна была купить бутират. Удастся доказать, что она имеет отношение к наркотикам – получим зацепку.

– Девочки, которые показывали мне школу, говорили, что у Кирсти с Тесс нелады, Кирсти ее задирает.

– Хорошо. Я и это проверю. А вы пока будьте с ней поосторожней. Не пускайте в дом… И мне кажется, Робби и Лорен надо сказать, что она реальный подозреваемый.

– Ладно, – отвечаю я.

Но как им об этом скажешь? Оба любят Эмили, очень даже. Каково им будет узнать, что она и есть тот самый человек, который чуть не насмерть отравил Робби? Придется поведать, кто она такая, как связана с моим прошлым. Да, разговор предстоит непростой.

– Насколько вы уверены, что это именно она?

– У нее есть мотив, средства и возможность. Вероятность, что за этим стоит она, очень большая.

Он напоминает, что ждет нас сегодня в полицейском участке, я отвечаю, что помню. На этом разговор окончен, я иду в кабинет к Лейле, мне сейчас, как никогда, нужно, чтобы меня кто-то успокоил и утешил, но дверь заперта, и я вспоминаю, что у нее сегодня выходной. С коллегами у меня прекрасные отношения, но, увы, близких друзей среди них нет, и напрягать их своими проблемами было бы не очень тактично. Нечего делать, надо отвлечься работой. Стараясь не выглядеть слишком угрюмой, начинаю прием. Потом звонит Фил, сегодня его очередь забирать детей из школы.

– Дети знают, что я за ними приеду? – спрашивает он.

– Да. Послушай, ты не мог бы подбросить их к полицейскому участку? У нас должны взять отпечатки пальцев.

– Без проблем. О’Рейли там будет?

– Да.

– Отлично. Заодно узнаю, как идет расследование.

«Мог бы и у меня спросить».

– Ты собираешься сообщить детям, что женишься?

– Да. Эрика завтра посидит дома. Пойду с ними погулять и все расскажу.

Интересно, о ком он больше заботится, о детях или об Эрике. Скорее всего, об Эрике, еще не известно, как эту новость воспримут ребята, могут и нагрубить ей, но я стараюсь не нарушать принцип презумпции невиновности.

– Прекрасная мысль. Тем более гулять они предпочитают только с тобой. Чтобы вам никто не мешал общаться.

– С чего ты взяла?

– Они сами говорили. Особенно Лорен.

– А мне она ничего не говорила.

– Фил, ей одиннадцать лет. У нее в душе идет страшная борьба. Ей хочется, чтобы родители были вместе, а это невозможно. – Я ненадолго замолкаю. – В ее глазах отец бросил семью, и она боится быть с тобой откровенной – вдруг ты не захочешь больше с ней видеться?

– Вот поэтому я и хотел, чтобы они сходили к психотерапевту, – вздыхает Фил.

– Не думаю, что им нужен психотерапевт. Им просто хочется больше общаться с тобой без посторонних.

– Совместная опека все бы решила.

– Вряд ли они готовы.

– Они? Или ты?

– Да я не об этом. И вообще, не собираюсь обсуждать с тобой эту тему.

Мы холодно прощаемся. До четырех оформляю направления к врачу и занимаюсь другой бумажной работой. Вдруг пищит мобильник: пришла эсэмэска. Вижу, что от Эмили, сердце стучит с удвоенной частотой.

Нам очень надо поговорить. Давайте встретимся. Пожалуйста.

Гляжу на экран почти целую минуту, размышляя, отвечать или проигнорировать. Если Эмили действительно подмешала наркотики Робби, то я не собираюсь выслушивать ее извинения и оправдания и уж точно не собираюсь прощать ее. Злобная и отвратительная месть. Робби мог умереть.

«А ведь без доказательства нет вины. Ты же всегда верила в этот принцип».

Это говорит во мне голос разума, и ведь правда, хотя улики против нее, не исключено, что она ни при чем. Кирсти девять месяцев приходит к нам в гости, мы не видели от нее ничего дурного. Она положительно влияет на Робби и к Лорен относится прекрасно. Она еще совсем молоденькая, у нее было трудное детство, а уж мне ли не знать, что это такое. Не уверена, что могу помочь, но я не желаю ей зла, и если она хочет поговорить, большого вреда от этого не будет.

«Это может повредить расследованию», – напоминает мне голос разума.

Да, О’Рейли вряд ли понравится, если я побеседую с ней раньше, чем он, но ведь он уже допрашивал ее и отпустил, не предъявив обвинения. И все же не хочется перебегать ему дорогу. Звоню ему, но мобильник переключен на автоответчик. Звоню в участок, и женщина-констебль сообщает: он весь день в суде, что передать?

– Ничего, – отвечаю я, – позже сама с ним свяжусь.

Тут я вспоминаю слова Уинстона: надо больше доверять своему сердцу, и ответ приходит сам собой: я должна это сделать ради Сэнди. Я находилась рядом, когда она умирала, и даже не будь я виновата в ее гибели, в знак уважения и в память о ней я не должна пренебрегать просьбой ее дочери. Не всякий раз, конечно, но сейчас, когда Эмили просит меня о встрече, было бы жестоко с моей стороны отказать.

Посылаю ей эсэмэску:

Да, я готова встретиться.

Она отвечает немедленно:

Вы можете зайти ко мне домой? Прямо сейчас? Буду через двадцать минут.

Эмили посылает мне адрес, я выхожу из клиники, сажусь в машину и мчусь через весь город в район Слейтфорд. Идет сильный дождь, дворники на ветровом стекле работают на всю катушку. Думаю о детях, они, наверное, сидят сейчас с Филом в ресторане, и мне становится тревожно: как они отнесутся к новости, которую собирается сообщить мой бывший муж? А тут еще эта встреча, неизвестно, что она мне сулит. Любопытно, конечно, что скажет Эмили, и вместе с тем тревожно, не ставлю ли я под угрозу расследование.

Оставляю машину возле многоэтажки и по мокрому тротуару шагаю к «Теско экспресс». На мне одежда, в которой я работаю: практичный костюм с юбкой, колготки и туфли, удобные и довольно приличные. От потоков воды меня наполовину прикрывает зонтик, но дождь проливной, и уже через минуту юбка промокает насквозь, а тут еще проезжающие машины все колготки забрызгали грязью. Вот тебе и шотландское лето. Редкие прохожие шагают, втянув головы в плечи.

В доме, где живет Эмили, один парадный вход на восемь квартир. Рядом с четырьмя кнопками звонка таблички с фамилиями, но Джонсов или Стюартов среди них нет, остальные четыре безымянные. Надо было спросить номер квартиры. Звоню по мобильнику. Автомат отвечает, что ее телефон выключен. Ладно. Мне приходит в голову, что квартиры без табличек, скорее всего, сдаются. Домофон не работает, но парадная дверь не заперта, и я вхожу внутрь. В нос бьет запах сырости и плесени.

По лестнице поднимается уже довольно немолодая дама. Она оборачивается ко мне:

– Вы кого-то ищете, милочка?

– Да, ищу, – отвечаю я и поднимаюсь к ней. – Кирсти Стюарт, а может, Эмили Джонс. Молодую девушку лет восемнадцати. Думаю, она тут снимает комнату.

– В двух квартирах наверху живут студенты, – говорит она. Платок у нее сбился, видны мокрые от дождя редеющие волосы. – Такие шумные, не дай бог! Дверьми так и хлопают. Оглохнуть можно!

Я улыбаюсь:

– Позвольте, я помогу донести сумки.

– А вам не тяжело, милая?

– Нет, конечно.

Беру сумки, медленно поднимаюсь вслед за ней на второй этаж. Она достает ключи, открывает дверь, запертую на три замка, и при этом ворчит:

– В наши дни не знаешь, чего ждать.

Отдаю сумки и поднимаюсь выше. Звоню наудачу в первую дверь. Звонка не слышно, – наверное, сломан. Стучу ладонью по почтовому ящику, но толку мало, тогда барабаню кулаком. Открывает голый по пояс мужчина. Сухощав, голова как бильярдный шар, в правой руке бутылка пива.

– Да?

– Здравствуйте. Я ищу Кирсти Стюарт.

– А вы кто, ее подруга?

– Не совсем. Но она меня ждет.

– Что ж, проходите. – Он оставляет дверь открытой и удаляется, бросив через плечо: – Ее нет дома, но если хотите, можете посидеть.

Выговор явно ирландский, как и у меня был когда-то, когда я только приехала в Эдинбург, похоже, мы с ним земляки.

Оставляю мокрый зонтик у двери, иду за ним в гостиную и вижу: на диване развалилась какая-то девица с пустыми глазами. В воздухе витает дух только что выкуренного косячка в сочетании с запахом человеческого пота и несвежей еды. Везде грязные чашки, грязные контейнеры из-под готовой пищи, на полу коробка из-под пиццы с присохшей коркой, по которой ползают две мухи, еще несколько летает вокруг. На пуфе-мешке в углу сидит второй мужчина с дредами, подвязанными сзади яр кой ленточкой, лениво бренчит на гитаре, звуки, конечно, приятные, но атмосфера в комнате смердит праздностью и разложением. Хочется распахнуть окно и глотнуть чистого воздуха.

Но я этого не делаю. Подхожу к дивану, однако девица не делает ни малейшей попытки подвинуться. Тот, который открыл мне дверь, садится на единственное свободное место – бывшее кресло с торчащими пружинами без ножек, без спинки – и, вытянув ноги на грязном ковре, фактически оказывается на полу.

– Вы это смотрите? – спрашивает он, имея в виду телевизор, по которому идет какая-то викторина.

– Вообще-то, нет.

– Дерьмо собачье. Но затягивает, зараза… Понимаете, о чем я?

Меня уже пробирает дрожь, не столько потому, что я насквозь промокла, сколько потому, что нервничаю.

«Эмили, – думаю я, – или Кирсти, уж не знаю, как тебя называть, ты ведь знаешь, что я должна прийти… И где же ты?»

– Можно я загляну к ней в комнату? – спрашиваю я. – Вдруг она уже пришла, вы просто не заметили?

– Ага, – отвечает он, не отрывая глаз от экрана. – У нее на двери нарисован подсолнух.

– Спасибо.

Иду по коридору, в горле комок. Пол покрыт тощим ковриком, мало того что дешевым, так еще и заляпанным до невозможности. Оставляю за собой мокрые следы, оглядываюсь на них, останавливаюсь перед дверью с цветком, осторожно стучу. Никто не отвечает, тогда берусь за ручку и толкаю дверь. Она беззвучно и медленно открывается, и я заглядываю в комнату. На окне кружевные занавески, кровать накрыта лоскутным покрывалом, соседнюю стенку украшает множество ярких разноцветных салфеток, оранжевых, голубых, зеленых. И, в отличие от остальной квартиры и в дополнение ко всему этому изящному рукоделию, в комнате царит идеальный порядок, нигде ни пылинки, ни пятнышка.

Снимаю туфли, вхожу в комнату прикрываю за собой дверь. Вижу перед окном два викторианских кресла в хорошем состоянии. Между ними стол, а на нем изящно вышитая салфетка. На салфетке небольшая стеклянная ваза с тремя бледными розами, рядом фотография родителей в рамке. Наклоняюсь, чтобы рассмотреть поближе, и у меня перехватывает дыхание. С фотографии на меня смотрят Сэнди и Тревор, такие, какими я их помню. Несмотря на долгие годы, я до сих пор не могу забыть этой пары. Они, прижавшись друг к другу, улыбаются, глаза светятся счастьем.

Черт побери!

Присаживаюсь на краешек кровати, стараясь держать ноги подальше от пушистого коврика из овечьей шкуры. В который раз больно пронзает мысль о собственной непростительной некомпетентности, в результате которой умерла эта прекрасная счастливая женщина. Вот я сижу здесь, гляжу на ее фотографию, и идея о том, что Кирсти пыталась отомстить мне тем, что чуть не убила моего сына и написала страшное слово на стене моей гостиной, уже не кажется притянутой за уши. Если Кирсти знает, как умерла ее мать, ничего удивительного, что она решилась на это.

Но трудно сказать, что в этой комнате живет человек мстительный и злопамятный. Такой преступник обязательно оставил бы здесь какие-нибудь приметы, характеризующие его. Будь она одержима местью, здесь наверняка нашлось бы что-нибудь, связанное со мной. Да она бы могла целую стену посвятить своему заклятому врагу. Тайком фотографировала бы, как я перехожу улицу, как обедаю в ресторане, вырезала бы последние газетные публикации обо мне или другие свидетельства моего существования.

Разве не так?

Вспоминаю свою девичью спальню. Трое братьев занимали комнату в передней части дома, а у меня была своя крохотная в задней. Окно ее выходило на север, за ним виднелся Атлантический океан, и в ней часто царил жуткий холод. Ветер задувал сквозь щели в рамах, а в зим ние месяцы влага между ними превращалась в лед. Но комнатка была моя, и хотя у меня было гораздо меньше вещей, чем у Кирсти, она была чем-то неуловимо похожа на ее светелку. Как и у нее, у меня был туалетный столик с набором тюбиков губной помады и коробочек с тенями для век, расческами и украшениями. В углу, как и у нее, кучей валялись учебники, а на стене висели плакаты с любимыми артистами – одна стена у Кирсти посвящена группе, которая нравится и Робби. Эта комната более опрятна, чем у большинства девушек ее возраста, но, если не считать кресел и столика между ними, это обычная комната восемнадцатилетней девицы.

Есть еще одно важное сходство между мной и Кирсти, оно касается перемены имени. К ее возрасту я перестала называть себя Скарлетт и стала откликаться только на второе имя. Мне хотелось все переменить в своей жизни, стать другим человеком, а имя Скарлетт было слишком нагружено неоправданными ожиданиями. Этот переход дался мне нелегко, и был момент, когда я оказалась на краю пропасти. И если бы не мой брат Деклан, жизнь у меня сложилась бы совсем иначе.

11

Мать дала мне имя Скарлетт, потому что хотела бросить вызов общепринятым нормам. В нашей деревне девочек обычно называли добрыми католическими именами, традиционными и известными в истории церкви, в сами буквы которых были вплетены понятия самоотречения и вины: Бриджет, Мэри, Энн. Целыми днями занимаясь уборкой церкви и расстановкой цветов, душой мама была в Голливуде, представляя себя героиней таких фильмов, как «Семь невест для семи братьев», «Снежный корабль», «Унесенные ветром». Уже к десяти годам я понимала: матери не хочется, чтобы дочь краснела, когда мимо проходят монашки с развевающимися сзади черными вуалями, и чувствовала себя закоренелой грешницей. Мать требовала, чтобы я не подчинялась никаким авторитетам, чего самой ей так и не удалось. Она жаждала бунта, мятежа. Мечтала, чтобы ее дочь не боялась адского пламени и вечного проклятия, уготованного всякому, кто сделает хоть несколько неверных шагов в сторону (как правило, в сторону радостей общения с представителями противоположного пола); мечтала, чтобы дочь ее поднялась по ступеням школы с гордо поднятой головой, уверенная в себе и своем предназначении.

– Скарлетт О’Хара никогда не подчинялась воле мужчины. Она трудилась засучив рукава и брала ответственность на себя. Она была выше обстоятельств, она подчиняла их своей воле.

Я смотрела этот фильм раз десять, а может, и больше, и мне всегда казалось, что, несмотря на несколько базарного свойства бунтарский дух, Скарлетт хотела в жизни только одного: найти мужчину, но сначала ей попался скучный, совершенно неинтересный нытик и тряпка Эшли Уилкс, худосочный, слегка пришибленный блондин, похожий на одуванчик. А потом, уже позже, поняла, что мужчина, которому она покорится, и есть тот самый сорвиголова, жгучий брюнет Ретт Батлер, но, когда до нее это наконец дошло, он взял и уехал.

– К черту, все это чушь собачья, – говаривал отец.

Он был человек добродушный и веселый, и когда по вечерам возвращался домой, от него приятно пахло свежим воздухом и сигаретным дымом; он позволял мне усаживаться на ручку своего кресла и давал допить за ним чай из чашки, на донышке которой оставались кристаллики сахара.

– Мы живем в современном мире, Скарлетт. Хорошо учись, получишь хорошую профессию. Образование – это путь к свободе. Купишь собственный дом. Захочешь – выйдешь замуж, заведешь детей. И это будет твой выбор. Возможность выбирать – вот что дают человеку образование и работа.

У меня было трое братьев: Дайармейд и Финн, старше меня на два и на четыре года соответственно, и еще Деклан; он был на целых десять лет старше, и на нем фактически держалась вся семья. Он следил, чтобы вовремя выплачивался долг за трактор, чтобы отец не слишком увлекался виски, чтобы у каждого из нас к воскресенью был шиллинг и мы могли положить его на тарелочку в церкви. И в отличие от отца, который относился к резким сменам настроения матери как далекий и довольно равнодушный наблюдатель, Деклан обращался с матерью с ловкостью, которой можно было только завидовать. Он всегда точно и тонко улавливал ее настроение – ни я, ни другие два брата так этому и не научились. Мать обладала весьма широким диапазоном эмоций, от необузданного восторга до лютого гнева, и мастерски им пользовалась, а Деклан был идеальный для нее камертон. Он безошибочно улавливал высоту тона ее состояния, и ему всегда удавалось урезонить ее, сменить ноту. Так брат оберегал меня от языка и кулаков матери, норовивших обрушиться на мою голову. Когда мать хандрила, а это бывало довольно часто, и плакала над раковиной или, прислонясь к ограде, проклинала свою несчастную судьбу, Деклан, чтобы утешить ее, собирал букет полевых цветов и украшал кухонный стол. Или, выполнив мелкие поручения стряпчего, чья земля граничила с нашей, возвращался домой с телячьей ногой или фунтом сыра. Он единственный из всех нас умел зажечь на ее лице улыбку.

Дайармейд с Финном росли шебутными, сумасбродными парнями без царя в голове – куда ветер подует, туда и они. Совершенно не понимали, что хорошо и что плохо, совести не было ни на грош, дикари, да и только. Мать махнула на них рукой. Она ставила перед ними тарелки с едой, стирала им грязную одежду, но в остальном, не попадись они ей на глаза, про них и не вспоминала. Если в дом являлся фермер и жаловался, что они опять что-то там сотворили с его овцами или взяли без разрешения лодку порыбачить, наказывал их всегда Деклан или отец.

Так что внимание матери было обращено главным образом на меня. Монахини говорили, что девочка я способная, что мне надо поступать в университет, но, в отличие от отца, мать не высоко ставила образование. Когда она узнала, что говорят обо мне в церкви, то так разозлилась, что совсем распустила руки – я не знала, в какой угол на кухне спрятаться от ее кулаков.

– Книги тебе ничего не скажут! – орала она во всю глотку, тыча мне в грудь. – Вот здесь ищи мудрости, вот здесь, вот здесь! Не диплом тебе нужен, а голова на плечах! В жизни важна не ученость, а храброе сердце, иначе пойдешь по той же дорожка, что и все бабы в нашей дыре.

Ей бы самой в университете учиться, а она где оказалась? В нашей богом забытой деревушке. В семнадцать лет она уже забеременела, бросила школу и поселилась в тесном деревенском доме с прохудившейся крышей, который более чем на тридцать лет стал для нее родным. Она хотела, чтобы у меня все было по-другому, чтобы я сама стала «другая», стала человеком ловким, «предприимчивым», как, например, Финуала Финниган, бывшая ее одноклассница, которая жила в Лондоне, а сюда приезжала только на август, на краю деревни у нее был собственный огромный дом. Мать боготворила ее за то, что она сама всего добилась. Финуала много путешествовала, носила дорогие наряды и каждые три или четыре года являлась к нам в Ирландию с мужчиной, как правило, нового образца. Ее хорошо знали в «высших кругах», и чуть ли не вся наша деревня суетилась вокруг: кто занимался в особняке уборкой, кто делал для нее покупки, ей служили, всячески угождали, возили Финуалу и ее лондонских друзей в аэропорт и обратно. Мать наводила у нее в доме порядок и считала это за честь.

– Я делаю это не из-за денег, ты понимаешь, Скарлетт? Я делаю это ради нашей дружбы.

Только дружба была неравная. В богатой, яркой и красочной витрине жизни Финуалы мать со своим полунищим семейством занимала крохотный уголок. Помню, в то лето, когда мне исполнилось четырнадцать, она однажды вернулась домой из усадьбы Финуалы – восторгом и воодушевлением пылало ее лицо. Оказывается, мать спросила Финуалу, не будет ли та так добра взять меня по старой дружбе под свое крылышко.

– Зачем это? – спросила я.

– Зачем? Зачем? – чуть не завизжала мать в ответ. – Ты что, не понимаешь? Она же откроет для тебя все двери!

А мне не хотелось, чтобы для меня открывали какие-то двери, тем более эта расфуфыренная индюшка, но мой отказ наверняка породил бы бурю негодования, и поэтому целые три бесконечные недели я провела в доме Финуалы, следуя за ней повсюду, как тень. Я досконально изучила, что кофе она любит пить по утрам, а сэндвичи с копченой семгой и фруктовый чай предпочитает во второй половине дня. Утро она обычно посвящала телефонным разговорам, отчитывала свой лондонский персонал, а то и откровенно угрожала. Она организовала компанию по продаже подлинных артефактов из стран Дальнего Востока, дело пошло, оборот за десять лет вырос невероятно: с первоначального миллиона до сотни миллионов фунтов стерлингов. Каждый день к ней сплошным потоком шли самые разные люди: массажистки, косметологи, искусные повара, бизнесмены, юристы, бухгалтеры, – двери в доме не закрывались. Мне позволили присутствовать на одном из ее «предпринимательских» собраний, но почти все, о чем там говорили, у меня в одно ухо влетело, из другого вылетело. Финуала была существом цепким, с сильно развитым хватательным рефлексом, меня это раздражало, как и то, что она то и дело бросала на меня понимающие или игривые взгляды. А я, хоть убей, не смекала, что она хочет этим сказать.

Я изо всех сил старалась делать вид, что хочу «научиться добиваться успеха», но ясно было, что ее не проведешь. В последний день ее так называемого отпуска, потому что отпуск бывает только у слюнтяев и неудачников, мою мать отвели в гостиную, откуда открывался поразительный вид на бесконечную серую водную стихию, до горизонта в огромных валах, увенчанных белыми гребешками, на голые скалы, отвесно обрывающиеся к пляжу. Этот вид всегда приводил меня в оцепенелый восторг, но Финуала говорила, что уже привыкла и не замечает в нем ничего такого – «просто земля и вода, ничего особенного. Красота только в том, что это принадлежит тебе, и никому больше». Я стояла у двери и подслушивала, а она рассказывала матери, что экзамен я с треском провалила.

– Морин, из твоей Скарлетт ничего не выйдет. Нет в ней никакой напористости. Абсолютно без воображения девица. Деловой жилки тоже нет.

Мать вышла от Финуалы повесив нос, но яростные шаги ее, наверное, слышны были на всю деревню. Я поняла, что дома меня ждет головомойка, так оно и случилось: не успела я перешагнуть порог, как мать набросилась на меня, как смерч.

– Я назвала тебя в честь отважной и смелой девушки, когда ты…

– Твоей Скарлетт О’Хара никогда не существовало на свете! – крикнула я.

И тогда она отвесила мне такую пощечину, что я не удержалась на ногах, брякнулась на пол и сильно ударилась головой. В черепе что-то взорвалось, вспыхнуло, посыпалось искрами… Потом голову, как обручем, сжала дикая боль, в ушах оглушительно зазвенело, застучало, и этот стук мучил и изводил меня еще не один день. Подняться я смогла не сразу. Лежала с закрытыми глазами на полу до вечернего чая. Все думала о том, что случилось, и дала себе слово, что никогда больше не позволю ей тронуть меня хоть пальцем.

И помоги мне, Боже.

Я перестала с матерью разговаривать. Когда она делала замечание или задавала вопрос, я не обращала внимания, притворялась, что не слышу. Буфером между нами стал Деклан, но его часто не бывало дома, он ухаживал за одной красивой, очень спокойной девушкой. Мне всегда казалось, что она собирается стать монашкой, потому что мир и безмятежность исходили от нее, как утренний туман от земли. Ее звали Эйслинг, и когда они с Декланом в первый раз обратили друг на друга внимание, я была рядом и все видела. Он пришел встречать меня после школы, а Эйслинг тоже кого-то ждала на автостоянке. Она была на четыре года старше меня, уже заканчивала школу и собиралась ехать в Дублин учиться на медсестру. Когда глаза их встретились, клянусь, между ними словно искра пробежала. Так влюбляются только в сказках или в кино, в фильмах, которые обожает моя мать; они подошли друг к другу, застенчиво перекинулись несколькими словами и договорились встретиться.

Я очень радовалась за него, но за себя боялась, потому что Дайармейд и Финн уже жили в городе, в Голуэе, а мне приходилось коротать долгие вечера наедине с матерью. Отец частенько бывал занят, работал в поле или, когда становилось темно, пропадал в пабе. Он всегда что-то делал и мог усидеть на месте, только когда в его руке была кружка пива: дома пить ему не позволяли, это разрешалось только матери. А она, напиваясь, мучила меня своими нравоучениями.

– Ни в коем случае не выходи за местного. Все пьяницы, все до единого. Застрянешь здесь на всю жизнь с четырьмя детьми. Мне было семнадцать лет, когда я родила Деклана… Семнадцать!

В шестнадцать лет у меня появился мальчик. Трудно представить, где я с ним познакомилась – на мессе! Он появился там только потому, что мать его сломала ногу и не могла ходить самостоятельно. Он был на два года старше меня, и хотя мы с ним не были знакомы, я знала, кто он такой, потому что с ним общались братья Дайармейд и Финн.

– Мама назвала меня Габриэлем в честь архангела Гавриила, на счастье. Это имя означает «Божья сила», – сказал он. Месса закончилась, он стоял и ждал, когда его мать договорит с отцом О’Риорданом. – Но все это чушь собачья!

– Вот уж верно, – отозвалась я. – У меня у самой такое имя, что моя мамаша считает, что я его недостойна, и ненавидит меня за это.

– И какое же?

– Скарлетт.

– Великая блудница [2] , что ли?

– Нет, – засмеялась я. – Скарлетт O’Хара из «Унесенных ветром».

Он отвернулся, пустил сигаретный дымок над могильными плитами.

– Не так-то просто быть достойным героя кино.

– Да я пыталась ей объяснить. Неделю потом ухо болело.

Я стала с ним встречаться, мне нравились его темные глаза, проказливое, плутовское лицо. Он не был со мной груб, как Дайармейд или Финн. Не тыкал меня локтем в бок, не делал вид, что хочет подставить мне подножку. И не отворачивался, не дослушав до конца. Относился ко мне по-доброму, как Деклан, подчинялся мне. Часто меня смешил. Он не обращал внимания на всякие условности, и я восхищалась им за это. Был смел и отважен, и рядом с ним я ощущала себя так же.

Конечно, наши отношения должны были плохо кончиться, но поди объясни это шестнадцатилетней, да еще влюбленной, девчонке. В последний раз мы встретились ранним вечером и до ночи просидели на улице, только вдвоем, и потом не один месяц я вспоминала каждое его слово, каждый жест, смаковала свои ощущения, как маленький сластена смакует каждый кусочек шоколадки.

Мы сидели с ним, укрывшись от ветра за толстым стволом одинокого старого дуба, в единственном уютном уголке во всей голой местности. Гейб только вернулся из Дублина, где гостил у брата, привез с собой марихуану и свернул косячок. Прикурил, прикрыв огонек ладонями, глубоко затянулся. Я говорила, как мне хочется уехать из Ирландии, что я пойду на все ради этого. Он не отвечал, и тогда я прижалась к нему плотней.

– Ты меня слушаешь?

– Слушаю.

– Ты мне веришь?

– Конечно. Кто не хочет уехать отсюда подальше?

Я улыбнулась, сползла, опершись спиной о ствол, на землю и стала смотреть сквозь ветки на небо. Ночь была ужасно холодная, изо рта шел пар, безоблачное небо светилось яркими звездами. Я искала знакомые созвездия, представляла себе, что где-то там, в пространстве, есть другие галактики, а в них есть планеты, похожие на нашу Землю, а на этих планетах живут такие же девочки, как и я. Мне хотелось знать названия далеких галактик и звезд, словно так они стали бы более реальны, более осязаемы. И почему в школе нас не учат ничему полезному?

– У меня аттестат с отличием.

– Что?

– Мистер Бирн нас учил. В следующий раз притащу бинокль. В это время года довольно хорошо видны Сатурн и Марс.

У меня челюсть отвисла.

– Ты мои мысли читаешь или как?

– Или как, – ответил он. – А теперь поцелуй меня.

Я приблизилась, но в последний момент увернулась и взяла у него косяк.

– Так и знал, что ты это сделаешь.

– Видишь меня насквозь? – спросила я и глубоко вдохнула дым.

– Словно стеклянную.

Подымить косячком для меня – очень смелый шаг. Я знала, если застукают, буду проклята навеки, из дома больше не выпустят. Но с Гейбом мне море было по колено. Я затягивалась, дым обволакивал легкие, глаза сужались, потом передавала самокрутку Гейбу и прислушивалась к своим ощущениям. Наркотик бродил по моему телу, проникал в кровь, потом в мозг, я ощущала удивительную легкость, казалась себе чуть ли не ангелом; время замедлялось и почти останавливалось, не существовало ни прошлого, ни будущего, сплошное настоящее, и мне в нем было хорошо.

– В детстве мне казалось, – медленно проговорила я, – что ночное небо – это одеяло, а звезды – это такие дырочки в одеяле… А за этим одеялом свет.

Гейб протянул руки кверху, а потом снова уронил.

– У нас дома попугай, и по вечерам, в восемь часов, мама накрывает клетку покрывалом. В нем тоже есть дырочки.

– Точно! Прямо как Божье покрывало. Бог накрывает нас по ночам, чтобы мы могли немного поспать!

Мы похихикали, потом снова замолчали. Сознание было как неподвижная вода, и на поверхность время от времени поднимались пузырьки мыслей, лопались и растворялись в воздухе. Я ощущала такой покой, хотелось остановить это мгновение и так жить всегда. Не остановить течение времени, а приостановить, как на фотографии.

Мы прикончили косячок, и Гейб полез меня целовать. Язык у него был теплый и влажный, он прокладывал себе дорогу, ощупывая мой рот изнутри. Руки его беззастенчиво шарили по мне, длинные и проворные пальцы заползли под плащ, потом под свитер. Я не противилась, пусть погуляют. Вот они юркнули за спину и двинулись ниже, к попе. Было довольно приятно, и я ему не мешала. Он был дюймов на шесть выше ростом, и обниматься было удобно, мои округлости идеально совпадали с его впадинами. Вот руки его залезли под лифчик, он еще сильней прижался ко мне. Пальцы ласкали соски, и в нижней части живота у меня что-то проснулось.

– Ну, хватит, – оттолкнула я его.

Один раз мы с ним уже занимались сексом, один лишь разочек, но я плохо помню, была совсем пьяная, и очень надеялась, что во второй раз все будет гораздо романтичней.

– Ну что ты, Скарлетт, – бормотал он, целуя меня в шею, и я чувствовала, что кровь закипает в жилах. – Ты же знаешь, я с ума по тебе схожу.

– Ага, чувствую, как сходишь, в живот мне уперлось, – хихикнула я, отстранила его и совершенно серьезно спросила: – Думаешь, мне очень хочется забеременеть?

Я не могла без дрожи представить, какой позор это будет для всего нашего семейства. Гейб снова притянул меня к себе.

– Я сначала выну, потом кончу, – пробормотал он и вжикнул молнией на ширинке. – Честное слово.

Руки его потащили с меня джинсы, я шлепнула его перчатками по лицу, но без толку, потому что в душе уже сдалась. На секунду ощутила обжигающий холод, но Гейб тут же накрыл меня горячим телом, потом поднял, прижал спиной к дереву. Он что-то шептал мне на ухо, в чем-то пытался убедить, но в этом уже не было нужды, мной полностью овладели ощущения, передаваемые нервными окончаниями, и я ни о чем не могла думать, да и не пыталась. Погрузилась в свои чувства, растворилась в них.

Потом мы разгладили на себе одежду, застегнулись и оба рухнули на землю. Я уселась ему на колени, свернулась клубочком, прижалась к теплому телу. И когда послышались голоса его друзей, сунула руку ему под куртку, потянулась, чтобы поцеловать в последний раз до того, как они нарушат нашу идиллию. Друзей его я не любила. Они все были грубые, не то что он. Такие же, как Дайармейд и Финн, вечно толкались, пихались, мерялись силой.

Мы вышли из-за ствола, зашагали по полю. Говорят, Ирландия – самая зеленая страна в мире, потому там постоянно идет дождь, и в ту ночь у нас лица были мокрые от дождя, да и сильный ветер дул, так что приходилось двигаться боком, как ходят крабы. Гейб держал меня за руку, но разговаривал со своими дружками, их было трое. Чтобы не отстать, мне приходилось то и дело бежать трусцой. Почти полная луна света давала мало, не разберешь, что под ногами, которые путались в высокой траве, проваливались в ямы и борозды, я то и дело спотыкалась. И каждый раз Гейб тащил меня вверх, чтобы я не упала.

В нижней части поля был полузамерзший пруд, и его друзьям захотелось выяснить, кто дальше проедет по льду. Они пыжились друг перед дружкой, как дураки, подстрекали на подвиги. На лице Гейба отразилась внутренняя борьба: остаться со мной – но тогда он рискует прослыть бабой и трусом – или поучаствовать в этом дурацком состязании. А по дороге к пруду, с правой стороны, нам попался какой-то сарай.

– Слушай, Скарлетт, подожди меня здесь. – Гейб вытащил из кармана бутылку виски, сделал глоток и передал мне. – Я пойду с ребятами, а то бог знает, мало ли что с ними случится.

Как послушная девочка, я засеменила к сараю. Я понимала, что сарай чужой и мне туда лучше не лезть, но до дому было далеко, так что я подумала: ничего страшного. Открыла засов, вошла внутрь. Сквозь дыры в крыше и в стенах сочился тусклый свет. Сарай был довольно большой, футов тридцать в длину, и полный сена, пять рулонов в высоту и десять в длину. В нижнем ряду нашлась щель, и я протиснулась между двумя рулонами. Попивала себе виски и ждала, извела почти треть бутылки, с каждым глотком мысли становились все бессвязнее. Как бы отреагировал Деклан, если бы узнал, что я по ночам не сплю в своей кроватке, а часов в десять вылезаю в окно и бегу на свидание к Гейбу? Не дай бог еще забеременеть. Мать сдерет с меня кожу живьем. И жизнь моя в точности повторит ее собственную. Все тогда пойдет прахом, пропадет моя головушка. Мне, конечно, не хочется огорчать Деклана, но я так люблю Гейба. Кажется, я принадлежу только ему. Это чувство появилось благодаря сексу. Да-да, именно сексу.

Глаза уже слипались, когда я услышала крик и громкий топот. Я встала, подошла к двери, думала, сейчас увижу Гейба с друзьями, но там было еще человек двенадцать, и все они бежали вверх по склону в мою сторону. А за ребятами совсем близко двое мужчин с ружьями. Один из них выстрелил в воздух.

– Проваливайте с моей земли, сволочи, я вам покажу, как воровать! – кричал он.

Когда парни поравнялись со мной, я услышала, как меня зовут по имени. Потом кто-то схватил меня за руку и потащил за собой. И только когда мы добежали до дороги, я поняла, что меня тащит не Гейб, а мой брат Дайармейд.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я, хотя прекрасно понимала, что Дайармейд со своей бандой может оказаться где угодно.

Дело в том, что Дайармейд с Финном состояли в шайке юных мародеров и грабителей, которых повышибали из всех местных пабов.

– А ты что тут делаешь? – ответил он вопросом на вопрос.

Я выдернула руку и повернула обратно.

– Мне надо вернуться, найти Гейба.

Он схватил меня за волосы и рванул назад:

– При чем тут Гейб?

– Он мой парень, если хочешь знать.

Он снова с силой дернул меня.

– Ой, больно! Прекрати!

Попыталась освободиться, но брат держал меня крепко.

– Признавайся, ты с ним трахалась? Говори!

Я не ответила, но по моему лицу он и так все понял, и кулак его просвистел в дюйме от моей головы.

– Ах ты, потаскуха! – Он схватил меня за плечи и стал трясти. – Стой на месте и не двигайся, понятно? Стой и не двигайся, слышишь, сучка!

Он свистнул Финна, тот сбегал за машиной, и они отвезли меня к Деклану. Домишко у него был маленький, всего две спальни, стоял на склоне холма. Дайармейд ворвался без стука, волоча меня за собой. Эйслинг сидела у камина (сестра ее, Дейрдре, родила недавно мальчика, и Эйслинг вязала для него крохотную голубенькую кофту), и когда мы ввалились в комнату, она вскочила со стула.

– Скарлетт! Откуда ты? В чем дело?

Но я только плакала навзрыд и не могла сказать ни слова. В машине Дайармейд ругал меня на чем свет стоит, обзывал грязными словами, совсем как наша мать.

– Где Деклан? – рявкнул Финн.

– Его нет дома, – ответила Эйслинг, взяла меня за руку и подвела к камину погреться.

– Придет, расскажи ему про эту… – прошипел он, злобно ткнув в меня пальцем. – Блядует, сучка, задницей вертит по всей деревне.

– Что ты такое говоришь, – спокойно сказала Эйслинг. – Как у тебя язык повернулся, да еще о своей сестре? Ты этот свой поганый язык попридержи! – Она отчаянно замахала на братьев руками. – Ну-ка, убирайтесь отсюда оба! И не приходите, пока не научитесь разговаривать как приличные люди, понятно?

Эта маленькая женщина говорила так властно, что братья сразу замолчали, пулей выскочили из дома, сели в машину, и только мы их и видели, я даже «Аве Мария» не успела сказать.

– Господи, – прошептала Эйслинг, обняв меня за плечи. – Сколько шума перед самой субботой! Деклан скоро придет, а ты пока прими горячую ванну и согрейся у огня.

И снова я послушно сделала все, что было велено, и когда уже вытиралась, пришел Деклан. Я слышала его голос в гостиной, он что-то тихо бормотал, а Эйслинг говорила громко, словно успокаивала его и утешала. Я поняла, что он встретил Финна с Дайармейдом, и они рассказали, где меня нашли и с кем я была. Я вышла из ванной комнаты в ночнушке и в халате Эйслинг, а на ноги надела толстые носки Деклана. Брат крепко обнял меня и долго прижимал к себе, я снова заплакала.

– Послушай, Скарлетт, тебя ведь могли серьезно ранить. Не стоит гулять с такими мальчиками, как этот Гейб Дагген. Он такой же, как Дайармейд и Финн, даже еще хуже.

– Нет, он совсем не такой! Он добрый, он меня любит!

– Он опасный человек! Обещай, что больше никогда с ним не встретишься.

– Не могу!

– Нет, пообещай, Скарлетт, прошу тебя!

И я пообещала, потому что еще ни разу не видела, чтобы он так огорчался, и мне невыносима была мысль, что это из-за меня. Я так и не узнала, что он сказал родителям, но я ушла от них и перебралась к Деклану. Эйслинг училась в Дублине и приезжала только раз или два в месяц. Так что в доме жили только мы с Декланом да еще собака по кличке Капитан, старая овчарка, полуслепая, но очень добрая, она всегда весело виляла хвостом. У Деклана я поняла, что такое настоящее счастье. У нас всегда на столе был суп с хлебом и тушеное мясо с овощами или рисом, а когда приезжала Эйслинг, я старалась не очень ревновать ее к брату. А уж она была со мной сама доброта, я ей до сих пор благодарна за то, что во время кратких своих приездов находила время и на меня.

– Ведь это ты поделилась со мной своим братом, понимаешь, Скарлетт? – говорила она. – Деклан все мне рассказал про тебя: как ты родилась, как ты все время улыбалась, как радовалась, когда он сажал тебя рядом на трактор.

Эйслинг то и дело обнимала меня, она вообще любила обниматься.

– Деклан души в тебе не чает, ты же знаешь.

Однажды Деклан сводил меня к сестре Мэри-Агнес и попросил позаниматься со мной после уроков. Эйслинг она приходилась тетушкой, а у нас в классе преподавала биологию. И та сразу согласилась.

– Ты ведь способная девочка, Скарлетт Оливия Нотон, – сказала она, усаживая меня в кресло. – Господь одарил тебя многим, не стоит растрачивать это попусту.

– Мне кажется, я больше не верю в Бога.

– Скарлетт Оливия Нотон! – воскликнула она, и рука ее сжала распятие на груди. – Как можно так говорить? Неужели мне придется побеседовать с твоими родителями?

– Нет, сестра. Не надо, сестра. Простите меня, сестра.

– Вот так-то лучше. Господь благ, Он верит в тебя, так что давай не будем больше говорить об этом.

Она потянулась к полке и стала снимать с нее книги, передо мной оказалась такая большая стопка, что и не унести.

– Ты когда-нибудь видела, как кузнец делает медную кастрюлю?

– Зачем это мне, сестра?

– А я тебе объясню зачем, Скарлетт. Смотри. В правой руке у него молоток, он стучит им снаружи, а левой рукой придает форму изнутри, мягко, но настойчиво. Вот так и Бог будет лепить из тебя человека.

Через несколько дней сестра Мэри-Агнес перестала называть меня первым именем.

– Скарлетт – это не имя, это цвет.

Она стала звать меня Оливией, вторым именем, которое выбрал отец, потому что я родилась 10 июня, в день святой Оливии, которая считалась покровительницей музыки. Она жила в девятнадцатом веке, и у меня с ней ничего не было общего, но это имя мне нравилось больше, чем Скарлетт, а поскольку в последние десять лет между первым именем и фамилией я вписывала его, оно не воспринималось мной как чужое. Просто мне казалось, что я все та же я, но другая.

С Гейбом мы больше не встречались. Я узнала, что тот фермер все-таки схватил его, и очень беспокоилась. Наверное, думала я, его поймали, потому что он искал меня и не успел убежать. Его обвинили в умышленном причинении ущерба чужому имуществу – мальчишки вытащили на лед две лодки этого фермера, лед не выдержал их тяжести и провалился, и обе лодки утонули. Думаю, это случилось еще до того, как там оказался Гейб, но он все взял на себя. Я переживала, что его посадят в тюрьму и он подумает, будто я его бросила, но не осмелилась нарушить обещание, данное Деклану. Однако через несколько месяцев до меня дошел слух, что Гейба осудили условно и он уехал к дядюшке в Корк, чтобы спокойно закончить школу.

Окажись на моем месте мать, обожавшая драмы, она бы себя, бедняжку, очень жалела и, обмотавшись шалью, подолгу стояла бы на краю скалы и смотрела вниз, но я была не такая и понимала, что я обыкновенная девчонка и в истории этой нет ничего сверхъестественного, просто я немного сбилась с пути истинного. Особым умом я не отличалась, зато обладала чуть ли не фотографической памятью, а сестра Мэри-Агнес уж позаботилась о том, чтобы я запомнила побольше материала. Впрочем, очень скоро ее услуги не понадобились, просто мне самой понравилось учиться. А потом пришло письмо, где сообщалось, что меня приняли на медицинский факультет университета, и прежде всего я поделилась новостью с Декланом. Он прочитал письмо и долго потом сидел, уставившись на него, и улыбался так, словно исполнилась его самая заветная мечта в жизни, а я тут вовсе ни при чем. Отцу я рассказала, что меня приняли на медицинский факультет, когда он был в пабе. Он влез на стол и объявил всем своим дружкам, что его дочь далеко пойдет, что ее ждет блестящее будущее, и заказал всем выпивки. Матери я попросила ничего не говорить, так как знала, что на нее это не произведет впечатления. В последнее время мы с ней и так почти не виделись, и я не хотела, чтобы она явилась и снова стала трындеть, что я вечная неудачница и из меня все равно ничего не выйдет.

Перед моим отъездом Деклан и Эйслинг обвенчались в местной церкви. На ней было белое платье с юбкой до пола и с рюшами, а на голове венок из роз. Если бы меня спросили, что такое счастье, я бы рассказала про Деклана и Эйслинг; это поистине счастье – стоять, как они, на паперти церкви, взявшись за руки. В тот же вечер я села в автобус и уехала в Эдинбург искать свое счастье.

12

Дверь в подъезд скрипит и громко захлопывается. В коридоре слышатся шаги. Стихают у двери, недолгая пауза, – наверное, она заметила мои туфли, – я успеваю сделать глубокий вдох и приготовиться. Заходит Эмили. Наши взгляды встречаются. Она нисколько не смущена. Закрывает за собой дверь и улыбается.

– Здравствуйте, Оливия, – говорит девушка.

Она снимает через голову холщовую сумку и аккуратно ставит рядом с обувью.

– Спасибо, что пришли.

Молчу, жду, что будет дальше. Посторонних людей здесь нет, и я спокойна. Передо мной все та же Эмили Джонс: милая и добрая, стройная и хрупкая, ростом всего около пяти футов. От нее не ждешь никакой угрозы. И лишь приглядевшись как следует, вижу: да, это, пожалуй, Кирсти Стюарт. Очень похожа на родителей: миндалевидные глаза матери, ее же широкий рот, цвет глаз и волосы отцовские.

– Мне очень неловко, – начинает она. – Но, думаю, прикидываться собственной сестрой-двойняшкой нет никакого смысла.

– Пожалуй, – улыбаюсь я. – И как прикажешь теперь тебя называть, Эмили или Кирсти?

– Кирсти, – не задумываясь, отвечает она. – Никак не привыкну к имени Эмили. Не чувствую себя ею. Все равно пробивается Кирсти, понимаете?

– Понимаю, – хмыкаю я. – Еще как понимаю. Ты знаешь меня как Оливию, но в детстве все меня звали Скарлетт, а ирландские родственники до сих пор так зовут.

– Правда? – удивляется Кирсти, берет кресло и ставит его передо мной, совсем близко, всего в трех футах. – А зачем вы поменяли имя?

– С таким именем трудно жить, нужно все время пыжиться, вставать на цыпочки, чтобы оправдать его.

– Да, согласна. – С понимающим видом она кивает, потом садится и расправляет на коленках легкое летнее платье. Оно кремового цвета в бледненький цветочек, подол мокрый, как и моя юбка. Ноги босые, на ногтях радужный педикюр. – Я бы предложила вам чаю, но сами видите, где я живу. Не ровен час, подцепите заразу. – Она поджимает пальцы на ногах, тонущих в овечьей шерсти коврика. – Простите, что не застали меня. Я опоздала на автобус.

– Ничего… – Я откашливаюсь. – Я пыталась позвонить, но у тебя телефон был отключен.

– Да?

– Значит, твои приемные родители живут в Мюррейфилде?

– Не поняла.

– В больнице, когда я заказывала такси, ты сказала, что тебе надо в Мюррейфилд.

– Серьезно? – Она пожимает плечами. – В Мюррейфилде у меня никого нет. А приемные родители жили в Лассуэйде, но недавно переехали в Инвернесс. Я с ними больше не вижусь.

– Правда? – вздрагиваю я. – Значит, поэтому ты взяла фамилию Джонс?

– Нет. Я… – Она умолкает, поджав губы. – Вы все рассказали полицейским.

– Инспектор О’Рейли говорил, что беседовал с тобой.

– Беседовал… Скорее, допрашивал.

– Мне очень жаль, если он был с тобой резок, Эмили…

– Кирсти, – перебивает она. – Я же сказала, что меня зовут Кирсти.

– Прости. Девять месяцев я называла тебя Эмили, трудно сразу привыкнуть.

– Вы ведь ничего не забыли? – Она протягивает руку и берет со стола фотографию в рамке. – Вы ведь помните, кто это?

Она поднимает фотографию прямо передо мной, я вижу улыбающихся Сэнди и Тревора, потом перевожу взгляд на серьезное лицо их дочери.

– Да, помню, – говорю я тихим голосом.

Она поворачивает снимок к себе, выражение ее лица на секунду смягчается, она ставит фото обратно на стол.

– В понедельник я навещала твоего папу.

– Знаю. Медсестра мне сказала. Поэтому я и попросила вас приехать.

Жду продолжения, но она молчит. Смотрит на свои ноги, то поджимая, то вытягивая пальцы.

– С чего вы взяли, что мой отец имеет к этому отношение? – наконец спрашивает она.

– Понимаешь… – Я растерянно гляжу в потолок, перед глазами встают кроваво-красные буквы: «Убийца». – Ты же знаешь, что случилось с Робби, знаешь, что кто-то потом забрался к нам в дом и испортил стену ужасной надписью. В полиции меня попросили подумать, кто мог это сделать, я вспомнила прошлое и поняла, что… – Я умолкаю, не уверена, стоит ли продолжать, стоит ли говорить всю правду.

– Ну, дальше, – требует она, подавшись ко мне; лицо ее бледно, сжатые кулачки лежат на коленях.

– Отец рассказывал, как умерла твоя мать?

– Отец никогда не рассказывал о матери. Но он вел дневник. Он вел его с того самого дня, как они поженились, а потом еще пять лет после смерти мамы. Ему было тяжело смириться с ее смертью, а тут еще ребенок… Я была довольно капризной в детстве. – Она замолкает, словно задумывается. – А он был писателем. Вы не знали этого? – (Я качаю головой.) – Печатался в «Эдинбургском курьере». По иронии судьбы в этой же газете публикуют хвалебные статьи о женщине, которая убила его жену.

Она произносит это без малейшей эмоции. Как бы мимоходом, небрежно, мол, в жизни бывают странные совпадения. Но меня от ее слов охватывает ледяной холод.

– От отца меня забрали в десять лет. Училка в школе, которая всюду совала свой длинный нос, сказала, что я подделываю его подпись в дневнике. Обидно, конечно, ведь мы жили нормально. Чаще всего он бывал пьян, но ни разу руку на меня не поднял и не ругался, а я готовила еду, стирала, убирала в доме. – Она очень старается не смотреть на меня. Внимательно разглядывает свои ногти, открывает ящик, достает пилочку. – Но потом до меня добрались чиновники из социальных организаций, колеса завертелись, и было уже не выбраться. Меня забрали у отца, отдали в чужую семью, потом в другую и в третью. Я нигде не могла ужиться, а потом попала к Джон сам, и мне у них понравилось. Хорошие люди. Принимали детей в семью не из-за денег, а потому что верили в добро, верили, что добро всегда возвращается доб ром. Помогли мне поступить в Сандерсоновскую академию.

– Мне очень жаль, Кирсти, – наконец обретаю я дар речи. – Мне очень жаль, что у тебя было такое трудное детство.

– Вы приходили в академию. – Она прекращает работать пилкой для ногтей, пристально смотрит на меня. – Это правда?

Я киваю и добавляю:

– Мне там сказали, из тебя выйдет талантливая актриса.

– Небось эта миссис Твиди навешала вам лапши, мол, пришла такая вся застенчивая и скромная, а ушла знаменитая, весь мир прямо у ног валяется.

– Да, что-то в этом духе.

– Вы так их и не раскусили? – удивляется она. – Они же штампуют своих актрис, у них там конвейер. Игра, исполнение для них – это все. – Бросает пилку на кровать и встает. – Я вам сейчас покажу.

Идет через всю комнату, что-то бормочет себе под нос. Подходит к двери, где на крючке висит плащ, тянется к крючку – мимо, еще раз – получилось, пытается надеть его. Не может попасть в рукава, хихикает, потом вздыхает, громко сопит, по лицу ее пробегает целый спектр самых разнообразных чувств, завершаясь слезливой жалостью к собственной беспомощности. Улавливаю в ее неразборчивом бормотании некоторые слова – «да плевать я хотела», «что за жизнь гребаная», «да пошли они все», потом она швыряет плащ в сторону и шарит руками по комнате, забавно дергая из стороны в сторону головой.

Впечатляет, что и говорить. Это не пародия на пьяного, я вижу перед собой реально пьяного человека. Она на удивление убедительна. И вдруг словно выключатель щелкает – передо мной снова стоит девушка по имени Кирсти.

Возвращается на свое место.

– Эту сценку я показывала на творческом конкурсе при поступлении. – Она делает медленный вдох. – А вот еще.

Молчит. В комнате полная тишина. Я сижу затаив дыхание. Вижу, как нижняя губа ее начинает дрожать, лицо краснеет.

– Да ладно, я знаю, знаю, иногда у меня перебор, – начинает она. – Но это просто… Это просто… – В глазах ее столько страдания и боли, что я испуганно вздрагиваю. – Я знаю, меня никто не любит, я человек отвратительный, плохой, но я так хочу исправиться, просто не знаю как… – Дыхание ее прерывается. – У меня такой папа… Вы понимаете… Это не жизнь, это сплошной ужас. – Она сжимает пальцы, комкая платье на коленях, юбка натягивается на бедрах. – Все время пьяный… Не просыхает… Со мной не гуляет, не играет, не разговаривает. Сидит и слюни пускает. – По щекам ручьем текут слезы. – Понимаю, я ужасный человек… – Смотрит на меня, качает головой. – Людям от меня один только вред, да и мне самой тоже. – Все ее хрупкое существо сотрясается от горя. – Прошу вас, помогите… – Произносит эти слова смущенным шепотом, в котором слышится робкая надежда, она тускло светится и в устремленном на меня взгляде. – Как думаете, вы могли бы… – Закусывает нижнюю губу, придвигается ко мне, на лице отражается мучительная внутренняя борьба. – Как думаете, вы могли бы помочь мне… Отомстить?

Глаза бедняжки пылают, я уже не могу оторваться от них, они словно гипнотизируют меня. Две секунды она держит мой взгляд, чтобы я поверила до конца, потом откидывается назад и встает. Господи, я снова могу дышать. Она подходит к шкафу в углу, что-то там ищет, возвращается и снова садится.

– Еду приходится держать здесь, если оставлю на кухне, украдут. – Разрывает обертку мюсли, откусывает. – Они по ночам любят похрустеть. – Осторожно, чтобы не раскрошить, отламывает кусок, протягивает мне. – Хотите?

Я отрицательно качаю головой.

– А теперь, – она проглатывает то, что было во рту, – вернемся к моей маме.

– Хорошо, – киваю я, очень хочется поскорее покончить с этим. – А твой отец писал в дневниках, почему твоя мама попала в больницу?

– У нее был рак мозга.

– Верно. Астроцитома четвертой степени, злокачественная опухоль, ее трудно обнаружить сразу, успевает принять довольно большие размеры.

Она доедает мюсли и сидит, скрестив руки и ноги.

– В дневнике ясно написано, когда поставили диагноз, все махнули на нее рукой. А особенно папа, он совсем отчаялся.

– Ты несправедлива к нему, Кирсти. Они очень любили друг друга, они ведь ждали ребенка, которого оба очень хотели, а тут на тебе, рак. Как такое перенесешь?

– А вы про нее подумали? Каково ей было все переносить?

– Я знаю, у нее случались тяжелые минуты, когда было очень страшно. Но я больше всего запомнила, как она мужественно держалась, просто невероятно в ее положении, она была очень счастлива, потому что вынашивала ребенка, которого всегда хотела.

– Ребенка, которого ей даже не удалось подержать в руках.

– Да, это правда. Но твоя мать знала, что жить ей оставалось несколько месяцев.

– Как вы можете так говорить? – Она протягивает ко мне обе руки. – Вы что, Господь Бог?

– Я видела ее снимки. Мозг был серьезно поражен, чисто статистические данные говорят о том, что с такой агрессивной опухолью долго не живут.

– Значит, все-таки считаете, что вы Господь Бог?

– Нет, я…

– И если она все равно умрет, то какая разница, можно прикончить ее на несколько месяцев раньше, делов-то… Ничего страшного, так что ли? Вы так считали, да?

– Нет, конечно, совсем не так…

– И никакого чувства вины. Бедняжка все равно долго не протянет.

– Кирсти! – Я пытаюсь взять ее за руки, но она вскакивает и уходит в другой конец комнаты.

– А эта бедняжка была моя мать! – кричит она оттуда. – И через несколько месяцев могли найти средство ее спасти!

– Не нашли. До сих пор не нашли. Есть, конечно, терапия, но…

– Но ведь могли же! Могли сделать ей операцию, посмотреть, что там у нее творится в мозгу, как он работает. Нормальные врачи, нормальный хирург, в нужный момент. Могли изучить болезнь моей матери и разработать средство. Моей матери, понимаете? – Она бросается ко мне, и я успеваю вскочить до того, как она припадет к моим коленям. – Ну, скажите, что это невозможно, – тихо просит она. – Скажите же.

– Это не невозможно, – медленно говорю я. – Но вероятность этого крайне мала.

– Но все-таки вероятность есть!

Она толкает меня в плечо, я отступаю назад, к окну, машинально вытянув руки, как бы защищаясь, но в этом нет нужды, потому что она отворачивается к стенке, обхватывает голову руками и молчит. Сквозь тюлевые занавески струятся лучи солнца, рыжие пятна солнечного света лежат на ковре. Я отдергиваю занавеску, гляжу в окно, вижу внизу улицу, на ней людей, спешащих по своим делам. Все еще идет мелкий дождичек, но сквозь тучи прорывается солнце, и я знаю, что где-то там люди смотрят на небо и восхищаются радугой.

– Слепой дождик, – говорит Кирсти, подходя ко мне и становясь рядом; лицо ее снова спокойно. – Помню, отец всегда так говорил. Когда дождь и солнце вместе, это слепой дождик. Странно, правда?

Я гляжу на часы. Уже перевалило за пять. Ровно через час мне надо встретиться возле полицейского участка с детьми, хотя теперь, когда Кирсти почти во всем при зналась, вряд ли есть смысл оставлять свои отпечатки пальцев.

– Вы, наверное, торопитесь? – спрашивает она.

– Да.

– Простите, я тут набросилась на вас.

Кажется, она раскаивается, и вполне искренне… Впрочем, кто ее знает? Актриса еще та, она показала, на что способна. Возвращается на свое место, похлопывает ладонью по кровати.

– Сядьте, пожалуйста.

Прикидываю, что делать: немедленно уходить или задержаться. Я пришла сюда, чтобы дать ей возможность выговориться, чтобы узнать, не явилась ли моя давняя оплошность причиной всех наших последних бед, и теперь ясно, что дело обстоит именно так. А остальное можно предоставить О’Рейли. Впрочем, почему бы не задержаться и самой не выяснить подробности.

Думаю я недолго. Уж очень хочется послушать, что она скажет про тот вечер, когда отравили Робби. И еще хочется узнать, не задумала ли эта девица еще чего-нибудь, и если так, ее надо остановить.

– И что ты хочешь от меня, а, Кирсти?

Юбка моя уже подсохла, но еще сыровата, и ноги мерзнут, и вообще, чувствую себя ужасно некомфортно, хочется поскорее сменить одежду. Сажусь в единственное свободное кресло у окна, чтобы погреться на солнышке. Тогда свое кресло она подвигает ко мне, совсем близко, между нами всего один фут.

– Вот и хорошо. Я рада, что вы остаетесь, – улыбается она. – Давайте обсудим, как уладить наше дело.

– У меня с тобой нет никаких дел.

– Даже когда я во всем призналась?

– А в чем ты призналась?

– Между прочим, я была не одна, – говорит она, глядя на меня из-под опущенных век. – Мне кое-кто помогал.

– Тесс Уильямсон?

– Да, Тесс Уильямсон, – подтверждает она, многозначительно качая головой, словно имя Тесс само по себе говорит о многом. – Кстати, она недавно звонила. У нее совсем крыша со страха поехала от всех этих дел. Впрочем, вы ее видели. Трусливый лев из «Волшебника Изумрудного города». – Кирсти произносит это так презрительно, что я прекрасно представляю себе, как она манипулирует этой Тесс. – Да… Вообще-то, я не собиралась с ней дружить, она сама набивалась мне в подруги, – пожимает она плечами. – Такие, как она, готовы на все, лишь бы с ними дружили. А остальным на это наплевать. В мире всегда так бывает.

– Что ты имела в виду, когда сказала «от всех этих дел»? Каких дел?

Она смотрит мне в глаза и словно не понимает.

– Ты сказала, что у Тесс «от всех этих дел крыша со страха поехала».

– Мы вместе залезли к вам в дом, – беспечно, почти весело говорит она. – И написали слово «убийца» на стене в гостиной.

Я потрясена, но это быстро проходит – разве не такого я ожидала? Мне даже становится легче, ведь я попала в самую точку. Но за облегчением тут же накатывает злость. Нет, мне нельзя рисковать, надо держаться.

«Если надпись на стене – ее работа, тогда и Робби она чуть не убила?» Трясу головой, чтобы отогнать эту мысль.

– А зачем? – спрашиваю.

– Это Тесс придумала. Когда вас выдвинули на премию «Женщина города», я очень расстроилась, а Тесс и говорит: возьми и отомсти.

– Это было в сентябре?

– Да. Я про вас к тому времени уже все знала, дневник отца еще раньше нашла, когда его снова забрали в клинику, а я наводила порядок на чердаке. – Она вскидывает голову. – Вы только представьте. Я узнаю, что мою мать убила доктор Нотон, расстраиваюсь, не знаю, что делать с этим открытием, и вдруг читаю про вас в газетах. Что вы приехали из Ирландии, что ваша девичья фамилия Нотон, что вы учились в Эдинбурге и работали в нейрохирургическом отделении. А теперь вы трудитесь терапевтом и творите добрые дела, ну прямо благодетельница всего человечества. Чуть ли не лечите рак или еще что-то там такое. А на самом деле вы никто, ноль без палочки!

– Не совсем. Да, я обыкновенный человек, грешный, как и многие, способна совершать ошибки. А потом жалеть об этом.

– Тесс считала, что я обязана вам отомстить, но вы меня очень заинтересовали. Захотелось с вами познакомиться поближе, а когда увидела, что у вас есть сын по чти моего возраста, поняла, что для меня лучше не придумаешь.

– И ты вступила в хоккейный клуб?

– К счастью, там мало что требуют. Тренировки только по пятницам, а я в это время уже жила и училась в академии. – Она пожимает плечами. – Все складывалось просто как в сказке.

– Ты пришла ко мне в дом под чужим именем, обманным путем. Тебе не кажется, что это уже перебор?

– У меня в жизни сплошной перебор. – Секунду она о чем-то думает, лицо серьезно. – А знаете, у вас хорошая семья.

– Знаю.

– Я бывала в разных семьях, и все они жили на пороге нищеты. Но вы все такие добрые, всегда готовы помочь и такие веселые. Я даже серьезно подумывала, не бросить ли это дело. Я Эмили, и все эту Эмили любят. Так здорово, когда все тебя любят. – Она смеется. – Вы не смотрите, это смех сквозь слезы, потому что Кирсти никто не любит. Наверняка вы разговаривали обо мне с девчонками из академии, и они вам все рассказали.

– Да.

– Вы недавно разошлись с мужем?

– Да.

– А вам не хотелось отплатить бывшему, заставить его страдать или даже убить его?

– Убить… Мысли такой, конечно, не было, но я очень злилась на него, временами мне было очень плохо… Да, очень злилась.

– И вы что-нибудь предпринимали?

– Послушай, Кирсти, – вздыхаю я, – мы, кажется, отвлеклись от темы.

– Почему? Мы как раз об этом и говорим. – Глаза ее горят, не могу оторвать от них взгляда. – Так вы предпринимали что-нибудь?

– Думала, конечно… Все женщины об этом, наверное, думают. Как выбрать дочиста общий банковский счет, изрезать ему всю одежду, вшить креветок куда-нибудь в занавески, чтобы запах тухлой рыбы сводил бывшего му жа с ума… Но я ничего такого не делала, нет.

– Совсем-совсем ничего?

– Гм… Ну, отдала кой-какие вещи в местный благотворительный магазин, и ему пришлось выкупать их.

– Ну, что же вы, продолжайте, – улыбается она.

– Пару раз бродила под окнами его квартиры, подстерегала, как последняя дура, пока он не пожаловался в полицию.

– Вот скотина, – говорит она, сочувственно понижая голос. – Но, похоже, без него вам живется лучше. И вы не запили? В конце концов, вы же ирландка. – Последнюю фразу она произносит с ирландским акцентом.

– Нет, – мотаю я головой.

По правде говоря, несколько раз я напивалась, когда дети были с Филом, и мои жалобы на жизнь выслушивал один Бенсон.

– И у вас было счастливое детство? Цветы в вазе на кухонном столе, запах горячих пирожков с порога? – У нее снова резко меняется настроение, теперь она задает вопросы, скаля зубы и крайне заинтересованно. – Мать, вытирающая о фартук руки, чтобы покрепче обнять?

– Нет. У моей матери была постоянная депрессия. Жизнь не радовала ее, и дети тоже.

– Но даже плохая мать все-таки лучше, чем вообще никакой, вы согласны?

– Может быть. А может, и нет, – прямо говорю я. – Я врач, повидала в жизни всякое.

– А я предпочла бы иметь какую-никакую, но родную мать. – Она наклоняется в кресле ко мне. – А вы ее у меня отняли.

– Кирсти! – Мой голос становится тверже. – Это ты подмешала Робби наркотики?

– Да, я.

Ага, призналась наконец. В горле у меня что-то булькает. Такого звука я никогда не слышала – что-то нутряное, так, наверное, закипает злость в крови у ведьмы, злость, и ненависть, и желание содрать кожу с врага живьем. Мне вдруг становится страшно, по спине пробегает ледяной холод, щеки вспыхивают, я изо всех сил стараюсь сдержаться.

– Вижу, на вас это произвело впечатление, – говорит Кирсти, и губы ее разъезжаются в довольной улыбке.

Закрываю глаза, сжимаю зубы, стараюсь дышать глубоко.

«Только не злиться, ни в коем случае, – уговариваю я себя. – Перед тобой запутавшаяся, растерянная девчонка, она жизни еще не видела. Ей лишь нужно понять, что ее поведение дурно пахнет, и тогда все останется позади».

Прокашливаюсь, пытаюсь заглянуть ей в глаза.

– Расскажи про тот вечер, – вдруг произношу я.

– Гм… – Она молчит, будто размышляет. – Вообще-то, все это придумала Тесс. Это она купила бутират, а потом… – Кирсти пожимает плечами. – Добавить его в пиво было проще простого.

– А почему тогда ты пыталась спасти Робби? – спрашиваю я.

– Я же не хотела его убивать. А когда увидела, как он там лежит, поняла, что дело зашло слишком далеко. – Молчит, глаза сверкают, видно, что говорит правду. – А ключи от дома выпали из кармана, и я поняла, что надо мстить не ему, а вам лично, Робби тут ни при чем.

– Кирсти, ты же чуть не убила его.

– А вы убили мою мать, и не чуть, а на самом деле. Мне кажется, если говорить о морали, у меня достаточно оснований, как вы считаете?

– Послушай! – наклоняюсь я к ней. – Я понимаю, ты сейчас очень сердишься, и ты имеешь на это право. Прекрасно понимаю. Но посмотри сама, что ты наделала. Против Робби ты действовала умышленно. А то, что произошло с твоей мамой, был несчастный случай. Ты хоть чувствуешь разницу?

– Но вы ведь не выступили публично, не рассказали всем правду?

– Я признала свою ошибку. О том, что случилось, я сразу рассказала своему руководителю.

– И что?

– Он убедил меня в том, что увольняться нет никакого смысла, что я обязана взять себя в руки, что для меня это полезный урок и я должна сделать все, чтобы такое больше не повторилось.

– И на этом все кончилось, вы успокоились?

– Не кончилось, и я не успокоилась. Я очень переживала и думала даже бросить медицину.

– Но не бросили?

– Нет.

– И стали дальше делать карьеру?

– Да. Хотя мне было очень нелегко. Поверь, смерть твоей матери не прошла для меня даром. Я до сих пор сожалею, что так случилось.

– Сожалеете, что убили ее?

– Да.

– Скажите это сами.

– Кирсти… – Я беру ее за руки и заглядываю в глаза. – Я сожалею, что убила твою мать.

Она откидывается назад, шумно вздыхает, с усилием подавляя подступившее к горлу рыдание. Пытаюсь обнять ее, но она отталкивает меня.

– А вот моему отцу сделать карьеру так и не удалось. – Она становится на колени, вытаскивает из-под кровати какую-то коробку, снимает крышку, и я вижу пачку тетрадей. Она перебирает их, находит ту, что искала, и снова садится на стул с тетрадкой на коленях. Открывает, из нее выпадает листок. – Помните, что это такое? – Поднимает бумажку и трясет ею передо мной. Она пожелтела от времени.

– Письмо, которое я послала твоему отцу. – Я успеваю разобрать собственный почерк.

...

Дорогой Тревор, мне очень жаль, что я вас не застала, когда вы приходили в отделение, и еще больше жаль, что скончалась ваша жена Сэнди…

– Он знал, что смерть мамы случилась по вине врача, который перепутал лекарства… Он подслушал разговор двух медсестер… – Она откашливается и бросает на меня саркастический взгляд. – А сейчас я прочитаю, что он записал в своем дневнике. «Это письмо пришло сегодня от доктора Нотон. Скорее всего, это она перепутала лекарства. Очень жаль, если эту ошибку совершила именно доктор Нотон, Сэнди любила ее, и я не стану поднимать шума. Все равно никто не вернет мне Сэнди». – Она переворачивает страницу и читает дальше: – «Доктор Нотон дала мне номер своего телефона, я два раза звонил, но врач, с которым она живет, сказал, что она плохо себя чувствует и не может со мной говорить. Он попросил не звонить больше, потому что доктор Нотон очень плохо себя чувствует. Надеюсь, ее беременность протекает благополучно». – Кирсти умолкает, закрывает тетрадку. – Если бы это было все, я бы никогда наверняка не догадалась, что именно по вашей вине умерла моя мать, но хотите знать, что случилось потом? – Она не может скрыть на лице торжества, и я понимаю, что сейчас услышу нечто очень неприятное, однако…

– Да, – отвечаю.

– Прочтите сами. – Она протягивает мне тетрадку. – Вот тут, с середины.

Нахожу нужное место и начинаю читать.

...

Сегодня утром, когда я приходил в отделение повидать Кирсти (ей уже гораздо лучше, она окрепла и начинает самостоятельно дышать… Ах, как была бы счастлива Сэнди видеть ее!), пришел жених доктора Нотон и сказал, что хочет со мной поговорить. Он вел себя довольно бесцеремонно. Кажется, он психиатр. У меня сложилось впечатление, что у него вообще отсутствуют понятия о врачебном такте, его больше волнуют не отношения с пациентами, а отношения с другими врачами. Он потребовал, чтобы я больше никогда не звонил им домой. Я ответил, что не стал бы звонить, если бы сама док тор Нотон не попросила меня об этом. «Вы только расстраиваете ее, – сказал он. – Доктор Нотон в больнице на хорошем счету и не заслуживает того, чтобы этот инцидент повлиял на ее будущее». Я не знал, что и ответить. Смерть Сэнди он назвал «инцидентом». Я молча отвернулся, и тогда он ушел. Даже не спросил, как девочка. Это больше всего огорчило меня.

Закрываю тетрадку, сижу не двигаясь.

– Вы в самом деле с ним развелись? Или подадите на развод, когда вернетесь домой?

Мне трудно дышать, я встаю, ноги совсем ватные, шатаясь, подхожу к окну, дергаю раму вверх, она открывается примерно на фут. Облокотившись на подоконник, дышу прохладным воздухом, он освежает лицо, и становится немного легче.

Фил. Как он мог? Кто дал ему право так грубо вмешиваться в мою жизнь? Хочется схватить его за грудки и трясти, трясти, пока не вытрясется все его высокомерие, все его самомнение, чтобы он своими глазами увидел собственное поведение таким, как оно есть. Я больше не люблю его, но мне невыносимо больно за женщину, которой я была когда-то, которая слепо верила этому человеку, а он самодовольно вертел ситуацией за ее спиной, как ему вздумается.

– А вы знали, что отец звонил вам? – спрашивает Кирсти.

– Нет, тогда не знала. Узнала пару дней назад. Фил скрыл это от меня.

– Господи, почему вы вышли замуж за такого человека?

– Потому что любила его.

– Значит, любовь слепа?

В ответ молча пожимаю плечами и снова сажусь, тело отяжелевшее, на него давит тяжкий груз мрачных дум и переживаний, разбередивших мне душу, никак мне от них не избавиться, не очиститься. Как жить с этим дальше?

– Я много лет присматривалась к другим девочкам, к их матерям, все думала, каково это, иметь свою маму, – говорит Кирсти. – Мне казалось, это значит, что кто-то всегда укладывает тебя спать, читает на ночь сказку, пришивает бирку с именем к одежде, берет с собой в магазин. – Голос ее теперь слаб и хрупок; кажется, она сейчас расплачется. – Играя на сцене, я могу полностью перевоплотиться в другого человека, раствориться в его жизни. Становлюсь как пластилиновая. Могу вылепить из себя кого угодно, кого захочу. Мне это раз плюнуть, потому что у меня нет своего характера, нет собственного «я». Слишком много времени и сил потратила, желая быть как все остальные девочки, у которых есть мамы.

– Глядя на твою комнату, не скажешь, что здесь живет человек без собственного «я». – Обвожу спальню рукой: кровать аккуратно заправлена, на столе букетик цветов. – Вон здесь какой порядок, видно, что его поддерживают тщательно и любовно.

– Я просто играю роль человека, который во всем любит порядок.

– Но зачем? Почему ты не стала как люди, с которыми живешь, твои соседи?

– Просто нравится делать вид, что я другого поля ягода, вот и все. Что я Эмили. – Глаза ее суживаются. – Ваша дочь считает, что у вас теперь не настоящая семья, потому что отец вас бросил. Но она понятия не имеет, как это плохо бывает на самом деле.

– Я знаю, когда от нас ушел мой муж, Лорен было нелегко, но она скоро привыкнет.

Кирсти берет со стола фотографию своих родителей, смотрит на нее, потом переводит взгляд на меня:

– Вы верите в сказки?

– Про злую мачеху и прекрасного принца? – вздыхаю я. – В жизни не бывает, чтобы либо черное, либо белое.

– И все-таки вспомните, в сказках зло всегда бывает наказано.

– Сказка остается сказкой, Кирсти. И не более.

Я понимаю, к чему она снова клонит, и не хочу больше этого слышать. Гляжу на часы и встаю.

– Ты меня прости, но мне давно пора, у меня важная встреча.

Как же, опаздываю почти на час, О’Рейли небось заждался.

– Вы ведь не хотите, чтобы с вашими детьми что-нибудь случилось? – Глаза ее вызывающе сверкают. – Да?

– Конечно. Каждая мать этого не хочет. – Бросаю взгляд на фотографию Сэнди. – Ты думаешь, твоя мать хотела бы, чтобы ты за ее смерть так жестоко, так безжалостно мстила? А потом пошла под суд и села в тюрьму?

– Понятия не имею. Мы об этом не разговаривали.

– А вот я разговаривала, хоть и не об этом. И я хорошо ее знала. Она была прекрасным человеком, светлым, сердце ее было полно любви ко всем людям. Но больше всех, Кирсти, она любила тебя. – Я замолкаю в надежде, что мои слова проникнут ей в душу, пустят там корни. – Она ждала тебя, как никого и никогда не ждала в своей жизни.

Я говорю еще и еще про ее мать, но уже через несколько секунд Кирсти затыкает уши и начинает гудеть через нос, следя за моими губами, и когда видит, что они больше не шевелятся, вынимает из ушей пальцы.

– Ну что, закончили свой панегирик?

– Кирсти…

– Моя мать умерла, она умерла, понимаете? А вы у нас знаменитость, общественный деятель, вам дали премию «Женщина города». Разве это справедливо?

– Жизнь вообще штука несправедливая. Жизнь сложна и часто сбивает нас с толку. Она непредсказуема. В ней нет ничего определенного и вечного.

– Вам легко говорить! – кричит она, тыча в меня пальцем. – У вас есть все!

– Ну нет! – Я чуть не смеюсь. – Жизнь для меня никогда не была усыпана розами. Все, что у меня есть, я заработала тяжким трудом, и все-таки потеряла мужа, мой брак распался, и я до сих пор совершаю ошибки и страдаю от этого. – (Лицо ее проясняется.) – Мне очень жаль, – продолжаю я, – что тебе выпала такая трудная жизнь, жаль, что я приложила к этому руку, но ты уже отомстила мне. Ты чуть не убила Робби, ты заставила меня пережить несколько самых страшных часов в моей жизни. Ты обманным путем вкралась в мою семью. Ты лгала полицейским, прикрывалась при этом ни в чем не виноватой Тесс.

– Нет, это она все придумала… Почти все.

– Не верю! – Я хватаю ее за плечи. – Кирсти, я знаю, что такое быть девушкой в твоем возрасте, когда кажется, что тебя никто не понимает, но, честное слово, пора остановиться. Хватит уже, наигралась.

– А если нет? Расскажете все полиции? И меня арестуют? – Разыгрывает браваду, но губы дрожат. – У них нет никаких улик, а я буду все отрицать!

– Я не угрожаю, пойми меня, Кирсти. Я хочу, чтоб ты осознала, что ты только себе делаешь хуже. Как бы ни было трудно, мой совет: брось это дело.

– Теперь вряд ли получится. Не смогу. – Она произносит шепотом: – Для меня это слишком важно.

– Вовсе не обязательно разбираться с этим одной. Я найду тебе человека, опытного в таких делах, вы поговорите, и он поможет. Поможет преодолеть себя. – Я берусь за ручку двери. – Давай встретимся завтра и все обсудим. – Выхожу в коридор и надеваю туфли. – Даю слово, у тебя все получится, ты избавишься от этих мыслей.

– Вы позвоните мне завтра?

– Да. – Я кладу руку ей на плечо. – Не беспокойся. Все будет хорошо.

13

Выбегаю из подъезда, мчусь к машине – и снова промокаю насквозь, – влезаю в машину, включаю на полную мощность обогреватель, и от меня пар валит так, что запотевают стекла. Жму на газ, гоню по улицам, кажется, нарушаю, но ведь опоздала на целый час, даже больше, меня давно ждут в участке. Фил с детьми небось уже там, ходит взад-вперед. И О’Рейли ломает голову, куда я запропастилась на этот раз.

Дрожащими руками вцепившись в руль, пробираюсь по вечерним улицам, забитым машинами, несусь на желтый, который сменяется красным, как только пересекаю перекресток. Водитель фургона истошно сигналит вслед. В машине уже жарко, но у меня зуб на зуб не попадает. Разговор с Кирсти выжал из меня все соки. Я все еще злюсь на нее из-за Робби, но мне ее уже жалко, ничего не могу с собой поделать. Временами она ведет себя как обиженный на несправедливость ребенок, не желает понять всю чудовищность собственного вранья, гнусность своей мести. Но порой сквозь ее недоверие и уязвленные чувства проступает личико маленькой девочки, которой сделали больно. Мне кажется, она нормально отнесется к идее проконсультироваться у психолога. Психотерапевтические сеансы не всякому человеку подходят, но, думаю, Кирсти, способной описать свои чувства, они помогут самой яснее увидеть ситуацию. Она должна не только примириться со смертью матери, но и с тем, что отец ее неизлечимо болен. И вряд ли долго проживет, это тоже станет для нее переломным моментом.

Подъезжаю к полицейскому участку и долго не могу найти свободное место. Приходится парковаться довольно далеко и бежать бегом больше сотни ярдов. Снова промокаю насквозь и наверняка, пока доберусь, буду заляпана грязью с головы до ног. Мокрые волосы липнут к черепу, как сахарная вата, на плечи стекает вода. Юбка, промокавшая уже два раза, теперь похожа на грязную половую тряпку, хлопает мне по ногам, с нее тоже течет мутная вода.

– Черт возьми, где ты пропадаешь? – кричит Фил, как только я появляюсь в вестибюле.

– Извини. Задержалась с больным.

– А почему не отвечала на звонки?

– Не могла, – говорю я резко и понимаю это, посмотрев на дежурного; впрочем, он здесь и не такое видел. – Иначе ответила бы, понятно?

– Смотри, вся промокла, с тебя течет, – хмуро бормочет он, качая головой, мол, балда ты, балда, что с тебя возьмешь.

Когда мы были женаты, мне казалось, что так он проявляет заботу обо мне, это звучало, словно покровительство старшего, сильного. Теперь я слышу в его голосе только неодобрительные, критические нотки.

– Где дети? – спрашиваю.

– В служебном помещении, телевизор смотрят. А я уже двадцать минут тебе названиваю.

– Извини.

– Эрика меня заждалась.

Остается только закатить к небу глаза, не могу удержаться. Он не замечает, уставившись в пол, крутит на пальце кольцо, подарок Эрики, перстень с печаткой, что там изображено, не разобрать, на лице его беспокойство.

– Детям новость не понравилась.

– Какая новость? – спрашиваю я, но до меня тут же доходит: это он о своей грядущей свадьбе.

– Как какая? – чуть не кричит он.

– Успокойся! – Я тоже повышаю голос. – Вспомнила, о чем ты. Прошу прощения.

Всего за пару минут я в третий раз прошу у него прощения. Пытаюсь взять себя в руки, поставить себя на его место. Он ведь старается быть хорошим отцом, а детям не нравится, что он снова женится. И сейчас он хочет, чтобы я помогла сгладить ситуацию. И я это сделаю. Не ради него, конечно, ради детей.

– И что они говорят?

Как только он рассказал о своих планах, Лорен кинулась в слезы, а Робби скрестил руки на груди и вообще рта не раскрыл.

– И оба молчали, за весь обед ни слова. Лорен ничего не ела. А Робби проглотил обе порции – и свою, и ее.

– Ну и молодец! – пытаюсь я внести в разговор живую нотку. – Прожорливый мальчик, никакие беды не вредят его аппетиту.

Фил выжимает из себя жалкую улыбку.

– Не знаю, куда их везти отсюда.

– Я поговорю с ними. Им нужно время, чтобы привыкнуть к этой мысли.

– Спасибо, – отвечает он смиренно. – Я тебе очень благодарен.

– Мы же с тобой взрослые люди! – стараюсь говорить весело и вдруг вспоминаю дневник Тревора.

Щеки мгновенно вспыхивают, глаза наполняются гневными слезами: передо мной во всей красе встает жуткий обман, в атмосфере которого я прожила с Филом восемнадцать лет, сама не подозревая об этом.

– Я понимаю, Лив, тебе это все нелегко принять, – бормочет он, доставая из кармана бумажный платок. – Но моя женитьба…

– Да при чем здесь твоя женитьба?! – Беру платок, но не для того, чтобы вытирать слезы, их нет, я стираю капли дождя на щеках. Он смотрит на меня снисходительно, почти ласково, таким я давно его не видела, но этим сейчас меня не купишь. – Мне надо с тобой серьезно поговорить о том, что случилось…

– Ты только не волнуйся. – Он кладет руку мне на плечо, словно утешая. – О’Рейли говорит, расследование идет успешно, они скоро все узнают. Уже получили результаты экспертизы, отпечатки пальцев совпадают с отпечатками этой девицы, Тесс Уильямсон. Кажется, она приходила к тебе на прием?

– Она тут ни при чем. Ее запугали, шантажом заставили участвовать.

– Оливия, откуда ты знаешь…

– Знаю, причем наверняка. Знаю, черт побери, и расскажу тебе, откуда я все это знаю. Потому что это… – Голос мой переходит в почти змеиное шипение, злость рвется из груди, словно пар из кипящего чайника. – Это…

– Говори потише. – Он берет меня за локоть и отводит в сторону, где нас не слышит дежурный. – Ну что ты, перестань дрожать…

– Я дрожу потому, что сейчас лопну от злости. И от возмущения, и от обиды, и… – Я больно закусываю губу, но это не помогает, яростные слова извергаются, точно лава из вулкана. – Я сейчас глаза тебе выцарапаю, будь ты проклят!

Он бледнеет и делает шаг назад, на всякий случай. В коридоре слышится голос О’Рейли, но я хватаю Фила за лацканы.

– Ты помнишь, как все было, когда умерла Сэнди Стюарт? Ты помнишь, что вы с Лейлой сказали мне про ее ребенка? Вы сказали, что он умер!

– О чем ты, ничего не пойму? – презрительно ухмыляется он. – При чем здесь Сэнди Стюарт?

– Доктор Сомерс, ну наконец-то. – Ко мне подходит О’Рейли, он улыбается, но я не могу ответить ему тем же. – Похоже, вы топали сюда под дождем через весь го род, – говорит он. – Наверное, хотите привести себя в порядок… Туалеты вон там.

Принимаю его совет и иду туда, куда показывает О’Рейли. Туалет сразу за углом, и как только я открываю дверь, меня встречает визгливый гогот. Перед зеркалом вертятся две бабенки, трудятся над своим макияжем, будто здесь не полицейский участок, а ночной клуб. Пусть веселятся, мне сейчас как раз нужен раздражитель, чтобы разогнать злость. Становлюсь за соседнюю раковину, роюсь в сумке в поисках расчески. Ох и устрою я Филу головомойку за то, что восемнадцать лет назад он влез не в свое дело. Но главное – держать себя в руках. Хочу, чтобы он обращал внимание не на то, как я с ним говорю, а на то, что я ему говорю. Он обожает подчеркивать, что мы с ним должны «общаться корректно, сохраняя уважение друг к другу».

Глаза щиплет, как только представлю, что Фил возвращается к своей Эрике и сообщает, что я совсем взбесилась, и вот вам еще один повод настаивать на совместной опеке. Так и слышу голос Эрики – она разыгрывает роль адвоката дьявола, прикидывается, что сочувствует мне, она всегда так себя подает, прямо ангел во плоти, вся из себя такая чуткая, готова протянуть руку помощи человеку, которого сама же втоптала в грязь. Забыла, что похитила чужого мужа, ну конечно, такое легко забывается. Я понимаю, если бы Фил сам не захотел, не ушел бы, я теперь думаю, что они с ней два сапога пара, нашли, как говорится, друг друга, но и она хороша. Вклинилась в семью, отняла у меня супруга, а теперь еще собирается женить его на себе.

– Попали под дождь? – спрашивает та, что поближе.

– Если бы только это, – отвечаю я, разглядывая в зеркале воронье гнездо на голове.

Волосы у меня густые, мягкие, вьющиеся, а сейчас… Нарочно этот ужас не придумаешь. С такой прической только ведьму изображать на Хеллоуине, платье еще подобрать соответствующее. Несколько минут пытаюсь соорудить на голове что-то приличное, а женщины тем временем наперебой рассказывают, как попали в полицейский участок. Это, оказывается, мать и дочь; так вот, муж дочери, он же зять, который вот-вот станет бывшим мужем и зятем, совсем их достал, сладу нет. Так вот, они решили перехватить инициативу и порезали ему шины.

– Додумались, представляете? Прямо школьницы! Зато какое удовольствие! А вы замужем?

– Уже нет, – отвечаю я. – Бывший совсем достал, из кожи лезет вон, напрашивается, чтоб я его зарезала. С ума сойду от него.

– Не обращайте внимания, – говорит дочь. – А еще лучше, постройте себе защиту. Я всегда так делаю: гляжу в зеркало и говорю себе: «Дейв Смит – козел». – Смотрит на меня, глазки лукавые, смеются. – Кому хочется быть женой козла? Вам хочется?

– Нет, не хочется, – улыбаюсь я в ответ.

– Правильно! Попробуйте, сами увидите, как здорово получается.

– Обязательно попробую. – Я готова попробовать все, что угодно. Хоть сейчас. Расправляю плечи, делаю глубокий вдох… – Фил Сомерс – козел, – произношу я ровным голосом.

– Мало страсти, – замечает мамаша, подталкивая меня. – Попробуйте еще разок.

Пробую еще три раза – и… о радость! Как ни странно, работает! Чувствую свою силу, свою крепость. Он больше не имеет надо мной никакой власти. Плевать, что он там себе воображает, ведь правда, ведет себя как козел. Да-да, почаще надо напоминать себе об этом.

Выхожу в коридор, улыбаюсь. О’Рейли все еще в вестибюле, поджидает меня.

– Ну вот, совсем другое дело, – говорит он, – на вас приятно посмотреть.

– В вашем туалете бесплатно дают сеансы психотерапии, – отвечаю я.

– Да ну?

– Какие-то две дамочки обучают женщин обходиться без мужчин.

– От мужиков никакого толку, а бабы дуры, что это терпят?

– Не совсем. Не надо бояться, когда они лезут со своим мнением. У Фила, например, есть дурная привычка, он ведет себя так, что мне становится совершенно ясно: я полное ничтожество. – Впрочем, О’Рейли сам это видел. – Надо не забывать об этом и не обращать внимания, у него это оружие против меня всегда наготове.

– А вы молодец! – говорит он как бы невзначай, но искренне, и мне понятно, что он действительно так думает.

Мы идем по коридору, заходим в голое помещение с серыми стенами, где стоит металлический стол и три металлических стула, вся эта мебель намертво прикручена к полу.

– Это что, комната для допросов? – Я бросаю взгляд на камеру в верхнем углу.

– Сейчас это называется комнатой для бесед. Не беспокойтесь, камера не включена. Садитесь, пожалуйста.

Сажусь за стол, он садится напротив.

– Кажется, вы днем звонили?

– Мне сказали, что вы в суде.

– Были проблемы?

– Да нет. Не то чтобы…

– У нас хорошие новости, – улыбается он. – Экспертиза подтвердила наличие отпечатков Тесс Уильямсон. В двух местах: на стене в гостиной и на ручке двери.

– Фил мне уже сказал.

– Вечером мы вызовем ее и предъявим обвинение во взломе и проникновении. Данных, что она имеет отношение к отравлению, пока нет, но…

– Не думаю, что Тесс нужно предъявлять обвинение, – громко перебиваю я его.

– Это почему же?

– Эмили… То есть Кирсти прислала сегодня эсэмэску и попросила о встрече.

– И вы с ней встретились?

– Да.

Он щурится. Начинает постукивать шариковой ручкой по столу.

– Поэтому я и звонила. Хотела спросить, благоразумно ли будет с ней встречаться. Но с вами связаться не удалось, и я вспомнила, что вы говорили только о том, что нужно быть с ней осторожней и не пускать в дом.

По его лицу вижу, что этим мне не отвертеться. Он откашливается.

– И что она вам рассказала?

– Много чего.

Вкратце передаю наш разговор, сообщаю, что она горько на меня обижена за то, что я оборвала жизнь ее матери, но не скрываю, что у нее есть и слабости, она очень ранима, особенно если дело касается родителей.

– Мне кажется, ей нужен хороший психотерапевт. Весьма вероятно, нет, я почти уверена, она сможет преодолеть…

– Она не говорила, что замышляет еще какие-то действия против вас и ваших близких?

– Нет.

– Она призналась в том, что проникла в ваш дом?

– Сказала, что они это сделали вместе с Тесс.

– Она призналась, что подмешала Робби наркотики?

– Да.

Он хлопает по столу ладонями, не очень громко и не очень сильно, но в комнате так тихо, что я подпрыгиваю на стуле.

– Простите. – Он встает. – Я на минутку выйду, хорошо? Пока нет полной ясности, скажу моим головорезам, чтобы Тесс не трогали.

Оставив дверь открытой, он идет по коридору. Кажется, очень рассержен. Пытаюсь поставить себя на его место: он вечно занят, слишком много дел, а времени в обрез, а тут всякие посторонние суют свой нос в расследование, путаются под ногами, мешают следствию, кого это не выведет из себя? У меня тоже так бывает: больной требует направление к врачу, я трачу время, ищу, к кому направить, пишу письма, рассылаю по электронной почте, проверяю ресурсы и вдруг узнаю, чуть ли не случайно, что больной передумал или обратился к частному доктору, и вся работа коту под хвост.

О’Рейли возвращается с толстым блокнотом.

– Так. Давайте-ка подробно запишем, что было сказано.

– Надеюсь, я не очень прибавила вам работы.

– Доктор Сомерс, мне кажется, для вас крайне важно не забывать о том, что Кирсти чуть не отправила вашего Робби на тот свет, – говорит он с очень серьезным выражением лица. – И наше дело можно вполне квалифицировать как покушение на убийство.

– Понимаю. – Я судорожно сглатываю комок в горле. – Я этого не забываю. Но мне кажется, Кирсти поняла, что наделала глупостей, зашла слишком далеко. Она призналась, что не думала подмешивать Робби много и сама испугалась, когда он потерял сознание. Злой умысел был, конечно, но она хотела только попугать. Чтобы я расстроилась. Она смотрит на меня как на человека, у которого в жизни есть все, и считает, что это несправедливо.

– Простите, но я не разделяю вашего к ней сочувствия. – Голос О’Рейли полон сарказма. – Вы готовы пожалеть кого угодно. Но эта девица постоянно врет, она изолгалась, она меняет личины, запугивает других, шантажом вовлекает в соучастие, подстрекает к преступлению. Не психотерапевт ей нужен, а тюремный надзиратель.

– Я пообещала ей, что мы завтра встретимся и обо всем поговорим, и… – Я умолкаю и беспомощно озираюсь. – По-моему, неплохая идея, как вы считаете?

– Держитесь от нее подальше. Я понимаю, вас мучит чувство вины за то, что произошло с ее матерью, понимаю, вы помогаете несчастным, но при всем уважении к вашим медицинским познаниям и умению обращаться с людьми прошу вас, не лезьте в это расследование.

– Хорошо. Простите. Просто я подумала, что у меня получится, я смогу наставить ее на путь истинный. Ей ведь только семнадцать лет. И у нее не было матери. – Глаза у меня снова на мокром месте, я опускаю голову. – Не знаю… Но мне ее очень жалко. Хотя, не скрою, она меня разозлила.

– Так держитесь от нее подальше, и не будете злиться, – говорит О’Рейли. – И не забудьте предупредить детей, что она очень опасна.

– Хорошо, – отвечаю я, подняв голову. – Мне можно идти?

– Нет, сначала давайте быстренько запишем все, что вы помните из вашего разговора, а потом я снова вызову Кирсти. И Тесс тоже вызову. Рано или поздно они расскажут всю правду, как миленькие.

Еще минут двадцать пытаюсь выудить из памяти все, что узнала, даже номера домов, где Кирсти жила в приемных семьях, рассказываю, конечно, и про дневник ее отца. Приходится сообщить и о том, как Фил за моей спиной плел интриги и обманывал меня. О’Рейли удивленно присвистывает сквозь зубы.

– И вы собираетесь спустить ему это?

– Нет, конечно. Уже сейчас чуть не сорвалась, но хочу выбрать подходящий момент. Например, когда Эрика будет рядом. Или это нехорошо?

О’Рейли не знает, что сказать, наклоняет голову то в одну сторону, то в другую.

– В таких ситуациях наказан обычно бывает тот, кто принес дурную весть.

– Должна же она знать, на что он способен. Летом они собираются пожениться. Сегодня он сообщил об этом детям, и мне кажется, им это очень не понравилось.

– Поэтому они сегодня такие невеселые?

– Да. Мне надо идти, пора забирать их и везти домой. – Я кручу перед собой воображаемую баранку.

– Да, конечно. Теперь, когда преступник известен, обойдемся без ваших отпечатков.

Подмигивает, я улыбаюсь и иду за ним в служебное помещение. Он очень мне нравится, эх, если б в другое время да в другом месте, обязательно попробовала бы вскружить ему голову, но сейчас без толку. Нужен подходящий момент, а теперь любые поползновения только все усложнят и запутают.

– Привет, ребятишки, – говорю я, входя в служебное помещение.

Робби и Лорен смотрят футбол. Услышав мой голос, оба вскакивают, и Лорен бросается обниматься, у нее это первая реакция. Успеваю только заметить, что она действительно плакала, судя по всему, довольно долго.

Прощаемся с О’Рейли, и я везу их домой. Первым делом дети бегут к себе, быстренько переодеваются, спускаются в гостиную и усаживаются на диван с Бенсоном посередине. Я тоже снимаю костюм, вешаю подсушиться, натягиваю джинсы с кофточкой и иду готовить ужин.

Вхожу в гостиную в тот момент, когда Лорен передает Робби пульт.

– Все, что угодно, только не футбол, – говорит она, и Робби начинает переключать каналы.

– Вот вам еда. – Я ставлю перед ними на низкий столик поднос.

На скорую руку приготовила сэндвичи из поджаренного хлеба с сыром и ветчиной, салат и помидоры.

– Отлично, мам, – отвечает Робби, беря тарелку.

– На десерт шоколадный мусс, – объявляю я, разливая по стаканам сок. – Лорен, папа сказал, что ты за обедом ничего не ела.

– Еще бы, после того, что он нам заявил, весь аппетит пропал. – Берет тарелку, отламывает кусочек сэндвича. – Мам, ты знаешь, что он затеял?

– Знаю. – Я сажусь напротив. – Хотите, поговорим об этом?

– Давай. – Она выдавливает на тарелку немного кетчупа, макает в него поджаренный хлебец. – Сначала он долго и нудно распространялся, типа, как ему хочется, чтобы мы разделили с ним радость в этот счастливый день. Да, мы спим и видим, чтобы он поскорей женился на Эрике, для нас это такая радость, – возмущается она. – Он просто не понимает. Ничего не понимает. Представляешь, он надеется, что я буду изображать из себя подружку невесты. Да я вообще ехать туда не хочу, а уж быть подружкой невесты…

– Зато заработаешь еще одно платье, – стараюсь я говорить как можно убедительнее.

– Мама, это же серьезное дело.

– Понимаю. Прости. Признаю свою ошибку.

У Робби течет по подбородку помидорный сок, и он вытирает его рукавом.

– Да не надо его оправдывать, мама. Чего ты все время за него заступаешься?

– Я делаю это не ради него. Ради вас. Хочу, чтобы у вас был отец, к которому в трудную минуту можно обратиться за помощью.

– Мы и так знаем его положительные черты. А вот Эрика еще не знает, – замечает Лорен. – И почему он этого не видит?

– Я тебя понимаю, – соглашаюсь я. – Да, чуть не забыла вам сказать, я считаю, что вы оба отличные ребята, и я горжусь вами. – Целую их в головы. – Конечно, у тебя, Лорен, есть одно преимущество перед братом, ты не превращаешь еду черт знает во что.

Беру у Робби тарелку, подставляю ему под подбородок, чтобы поймать кусочек помидора, падающий изо рта.

– А Бенсон на что? – спрашивает Робби.

– Будешь есть как свинья, ни одна порядочная девушка за тебя не пойдет, – говорит Лорен.

– Ужас, – отвечает он, – я ведь так хочу поскорей жениться.

Она показывает ему язык.

– И вот еще что… – Я вытираю ладони о джинсы.

Разговор про Эмили, то бишь Кирсти, начинать страшно, но надо. Нельзя же манкировать советом О’Рейли. Он прав, я готова жалеть всех подряд. Мне действительно хочется видеть в людях хорошее, а не плохое, а это не всегда благоразумно.

– Нам надо поговорить о расследовании.

– А что, оно идет как по маслу, – говорит Лорен. – Инспектор О’Рейли сказал, что они нашли человека с отпечатками пальцев.

– У каждого человека есть отпечатки пальцев, – смеется Робби.

– Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать. – Она со всей силы тычет ему локтем в ребра. – Нашли того, кто их оставил у нас. Это девчонка, про которую ты рассказывала, мама. Тесс Уильямс.

– Уильямсон, – поправляю я.

– Ну да, она самая.

Робби, которого хлебом не корми – дай поразвлечься, снова щелкает каналы и попадает на «Доктора Кто».

– Смотри, Лорен! Как раз та серия, где ребенок бегает и кричит: «Ты моя мамочка?»

Слова «Ты моя мамочка?» он произносит зловещим голосом, и Лорен испуганно хихикает.

– Эта серия такая страшная! – Она прижимается к его плечу. – Я уснуть не смогу.

– А ты закрой глаза руками и смотри сквозь пальцы, – советует он.

– Ну-ка, перестань, Робби, – говорю я. – Мне надо с вами очень серьезно поговорить.

– О чем? – спрашивает Лорен.

– О доверии.

– Что ты имеешь в виду?

– Она имеет в виду, что у незнакомых людей нельзя брать конфетки, – объясняет Робби, выключая телевизор как раз там, где Доктор выходит из машины времени.

– Мама, мне уже одиннадцать лет. – Лорен корчит недовольную рожицу. – Ведь я не совсем идиотка.

– Я не хотела обидеть вас. Но вы знаете: то, что с нами сейчас происходит, из ряда вон. Нам угрожает реальная опасность. А опасны бывают люди, самые обыкновенные люди. От которых не ждешь ничего дурного. Например, какая-нибудь девочка, ваша ровесница.

– Такая, как Тесс?

– Да… Впрочем, нет. – Я делаю паузу. – Я имею в виду Эмили Джонс.

– Эмили? – удивляется Робби. – Она-то здесь с какого боку?

– Оказывается, Эмили вас обманывает. Ее настоящее имя Кирсти Стюарт, и чтобы познакомиться с нами, она разработала хитроумный план.

– Что? – смеется Робби. – Мам, ты у нас прямо мисс Марпл!

– Робби, я говорю то, что есть. Это правда.

– Эмили на такое не способна! – кричит Лорен, а Роб би, улучив момент, когда она не видит, крадет у нее из тарелки кусочек сэндвича. – Она такая хорошая!

– А я и не спорю. Она может быть очень хорошей, когда надо, но может быть и… не очень хорошей. Сегодня Эмили сама призналась мне, что написала то слово на нашей стене в гостиной, что именно она подмешала тебе наркотик, Робби.

Оба смотрят на меня разинув рты.

– Жаль говорить вам об этом, но ради вашей же безопасности вы не должны с ней больше общаться… И вообще иметь с ней какие-либо дела. Не думаю, что она придет в пятницу в хоккейный клуб, Робби, но если придет…

– Погоди, погоди! – Робби раскидывает руки в стороны. – Тише, мама, успокойся. Это бессмыслица какая-то. Зачем это нужно Эмили?

– Понимаешь… – Ох, как не хочется выкладывать все про обстоятельства смерти Сэнди. – Понимаешь, Эмили считает, что у нее есть серьезные причины ненавидеть меня.

– Но, мама, она тебя очень любит! – вскидывается Лорен. – Она сама мне говорила. «Твоя мама такая крутая» – вот что она говорила.

– Лорен, – беру я ее за руки, – прошу тебя, поверь, есть люди, которые хорошо умеют лгать. Эмили рассказывала, в какой школе учится?

– В обыкновенной, в Барнтоне.

– А вот и нет. Она недавно закончила Сандерсоновскую академию. Это школа сценического искусства.

– Но с какой стати? – Лорен смотрит на меня огромными, как у антилопы, глазами. – Зачем ей врать?

– А затем, что она на меня сильно обижена.

– За что? – спрашивает Робби.

– Это непростая история.

– Ну так расскажи. – Лорен пытается улыбнуться. – У тебя всегда хорошо получается.

– Это не…

Гляжу на обоих: лица серьезные, притихли, готовы внимательно выслушать все до последнего слова.

– Не хочется говорить, как все было, потому что… – «Моя роль в этой истории не очень красива», – мысленно продолжаю я. – Потому что это не… В общем, мне стыдно.

– Мама, ты меня пугаешь! – восклицает Лорен, обнимая мои колени. – Рассказывай!

– Ладно. – Во рту пересохло, я беру стакан Лорен с остатками сока и делаю глоток. – Это случилось во время моей стажировки. К нам в отделение перевели маму Эмили, она была беременна. Я ухаживала за ней. Я уже сказала, что настоящее имя Эмили – Кирсти, она еще не родилась, и мама ее очень болела. Рак мозга.

– Погоди! – перебивает Лорен. – Эмили и твоя Кирсти – разные люди, потому что мама Эмили совершенно здорова. Она учительница в начальной школе.

– Нет, радость моя. Это все неправда. Эмили – это Кирсти, и ее мама умерла восемнадцать лет назад. И ее отец так и не женился. И с десятилетнего возраста Эмили воспитывалась в приемной семье.

Лорен отодвигается, по лицу видно, что она о чем-то размышляет, пытается найти зацепку, чтобы опровергнуть мои слова.

– И когда Кирсти родилась, ты там работала? – спрашивает Робби.

– Да. Ребенка принимала не я, но я работала в нейрохирургическом отделении, где лежала Сэнди, мать Кирсти.

– Значит… – Робби смотрит в угол, размышляя. – И что заставило Эмили или как ее там, Кирсти… Что заставило ее нас преследовать?

– Я совершила страшную ошибку, – говорю тихо. – И Кирсти узнала об этом из дневника отца.

– Когда ухаживала за ее матерью?

– Да.

Робби смотрит в потолок, думает. До него доходит прежде, чем до Лорен, я вижу, как на лице его проступает страх.

– Господи, мама. Ты как-то навредила ее здоровью?.. Неужели она умерла из-за тебя? Что ты молчишь?

– Да, ты правильно понял. Из-за меня она преждевременно умерла. – По моим щекам текут слезы, я вытираю их рукой. – Это был несчастный случай, и ее мать…

– Что? – Лорен встает – тарелка летит с ее колен и разбивается вдребезги, так громко, что Бенсон с визгом шарахается в сторону. – Ты убила мать Эмили?

– Мать Кирсти. И это был…

– Господи!

Лицо Лорен мучительно морщится. Совсем недавно в зеркале на меня смотрело точно такое же лицо. Это было мое лицо. Наверное, жизнь ей кажется теперь такой беспросветной, что она даже плакать не может.

– Так ты убийца?

– Лорен, дай мне все объяснить.

– Я не хочу ничего слышать! – пронзительно кричит она, отталкивает меня и бежит наверх.

Она задыхается, шаги ее бухают по ступенькам. Дверь хлопает с такой силой, что сотрясается дом.

– Лорен! – Стою перед лестницей, зову ее. – Прошу тебя, спустись, давай спокойно поговорим.

Ответа нет.

– Лорен, ты слышишь? Пожалуйста…

Ответа нет, я по опыту знаю, что зря трачу время. Пусть немного успокоится, все обдумает, и тогда можно будет поговорить. Она сама должна захотеть.

А пока надо разобраться с Робби. Он не настолько потрясен, но и у него руки трясутся, смотрит настороженно, даже испуганно, словно у меня вдруг выросла вторая голова.

– Вот это да, мама… Черт побери… Ведь это ужасно.

– Я знаю, сынок.

– Как это случилось? Почему мы не знали? А что… – Он недоверчиво крутит головой. – То есть… У тебя в связи с этим были неприятности?

– Нет, больших неприятностей не было. Хотела бросить медицину, но руководитель убедил меня не делать этого, а извлечь урок из своей ошибки.

Бенсон, встревоженный поднятым шумом, прыгает мне на колени, и я принимаюсь гладить его.

– Я собиралась все рассказать, когда вы станете постарше. Тем более если бы кто-нибудь из вас выбрал профессию врача. Врачебные ошибки, чреватые смертью больного, встречаются в нашей практике чаще, чем можно себе представить.

– И как это произошло?

– Я по ошибке дала лекарство, на которое у нее была аллергия.

– А так она бы выздоровела? Или…

– Она была неизлечимо больна. Рак мозга, она умерла бы. Но факт остается фактом, из-за меня она умерла раньше.

– Господи! – Руки его уже не дрожат, но коленки все еще подпрыгивают, глаза широко раскрыты и каждые две секунды моргают. – А папа знает?

– И папа, и Лейла с Арчи. Для меня это была большая трагедия, я не сразу пришла в себя, но тогда я тоже ходила беременная, ждала тебя, и сделала все, чтобы успокоиться и больше не думать об этом.

У меня снова текут слезы. С детьми все оказалось тяжелей, чем я думала. Мне одновременно и стыдно, и жалко – жалко себя, жалко их, остается только надеяться, что наши отношения не испортятся, особенно с Лорен, которая еще слишком мала, чтобы понять, как сложна бывает жизнь.

– Мама… – Робби подходит и обнимает меня. – Не расстраивайся, слышишь? Ты же не плохой человек. Всякий может ошибаться. Тебе просто очень не повезло.

Он прижимается ко мне, укачивает меня, и я молчу, тронутая его участием.

Когда слезы высыхают, мы идем наверх, чтобы попытаться вытащить Лорен из спальни. Но она вставила в ручку двери стул и отказывается со мной разговаривать, поэтому я предоставляю действовать Робби, а сама спускаюсь вниз: у меня еще куча неглаженого белья. Чтобы не было так тоскливо, включаю радио. Но раньше звоню Лейле, надеясь, что она найдет часок и заскочит ко мне. К телефону подходит Арчи, говорит, что ее нет дома, поехала куда-то с невестками и, скорее всего, вернется поздно. Придется разговор по душам отложить до завтра, до обеденного перерыва, не лучший вариант, конечно, но, если позволит погода, можно пойти погулять, посидеть на скамейке в парке. Надо обсудить с ней последние события, иначе эти треволнения меня совсем доконают. У Лейлы есть удивительная способность спокойно и трезво смотреть на вещи, что бы ни случилось. У нее всегда найдется разумный совет, и сейчас она мне нужна как воздух.

Робби спускается вниз около десяти, сообщает, что Лорен в конце концов открыла ему и сейчас в постели.

– Она здорово расстроена.

– Как думаешь, стоит пытаться поговорить с ней?

– На твоем месте я бы не торопился, – говорит он, обнимая меня. – Ты же ее знаешь, мама. Нагородит черт знает чего, а потом на попятную.

– Для нее это сильное потрясение.

– Да. – Он ставит локти на стол и шумно вздыхает. – Бред какой-то. Я знаю Эмили уже чуть не год и понятия не имел, что она… темная лошадка. – Он снова вздыхает. – Ладно, пойду спать. Утро вечера мудренее. До завтра, мама. – Целует меня в щеку.

– Спокойной ночи, Робби, – обнимаю я его. – Спасибо тебе.

Я остаюсь внизу, надо закончить глажку и убраться на кухне. Когда поднимаюсь к себе, в доме стоит полная тишина, только половицы скрипят под ногами. Открываю дверь в комнату Робби, вхожу на цыпочках. Впрочем, его сейчас пушкой не разбудишь, спит без задних ног. Разбросал руки и ноги по всей кровати, как морская звезда, одеяло сброшено, на полу куча одежды. С минуту гляжу на него, потом крадусь в комнату Лорен. Она тоже крепко спит, тихо посапывая, свернулась калачиком на самом краешке кровати, остальное место занимают ее мягкие игрушки: у нее целый зверинец, кого тут только нет, от пушистого коричневого крота до тигра больше ее самой. Когда в гости приходят подруги, она прячет их в шкаф, а как только они уходят, снова достает и раскладывает на кровати, накрытой пуховым одеялом. Как и большинство детей, она в чем-то опередила свой возраст, кажется совсем взрослой, а в чем-то, наоборот, еще совсем ребенок. Это касается учебы, например, знает больше, чем ее сверстники, а также хорошо бегает, легконогая и довольно сильная, но в остальном, и физически, и эмоционально, она совсем еще маленькая.

Осторожно целую ее в лоб, приглаживаю волосы. Она переворачивается во сне на другой бок, приткнувшись к горилле и короткошеему жирафу. Крадусь обратно и вдруг замечаю на ее столе кучку изорванной в клочки бумаги. Открываю дверь пошире, свет из коридора падает прямо на стол. Это альбом и газетные вырезки. Она порвала в клочки фотографию, где мы сняты втроем перед церемонией вручения премии. Мой газетный снимок, опубликованный несколько месяцев назад, тоже изуродован: из него торчит красная ручка, глаза выколоты и рот разорван.

14

На следующий день встаю, как всегда, в половине седьмого и полчаса принимаю душ, одеваюсь и готовлюсь к предстоящему дню. Меня все еще беспокоит вчерашняя реакция Лорен, и я очень надеюсь, что она успокоилась, – по утрам действительно многие вещи видятся совсем в другом свете. Едок она у нас не очень, но на завтрак обожает оладьи, так что быстренько взбиваю жидкое тесто, иду наверх к комнате Робби и стучу в дверь:

– Пора вставать, сынок! – (Никакого ответа.) – Я жарю оладьи!

– Сейчас!

Слышно, как скрипят половицы.

– Будут готовы через пять минут.

Делаю глубокий вдох, иду к комнате Лорен. «Веди себя как всегда», – уговариваю сама себя.

– Лорен, уже семь часов! Пора вставать! – (Ответа нет.) – Можно войти?

Снова молчание, поворачиваю ручку, просовываю голову в комнату и вижу сначала пустую постель, а потом и Лорен. Она сидит за столом, на ней школьная форма, волосы причесаны, на полу у ног портфель.

– Ты уже встала? Молодец! – Я вхожу в комнату. – На завтрак будут оладьи.

Она на меня не смотрит. Не отрывает глаз от изорванных газетных вырезок.

– Лорен, мне очень жаль, ты прости меня. – Я сажусь на корточки рядом с ней и заглядываю в глаза. Лицо у нее несчастное, мрачное. – Понимаю, ты разочаровалась во мне. – Протягиваю к ней руку, она уворачивается. – Лорен…

– Я хочу к папе.

– Понимаю, тебе больно.

– Я хочу к папе! – кричит она так громко, что от неожиданности я сажусь на пол.

Лицо светится отчаянным вызовом, и я вижу, что взяла неверный тон, не надо было извиняться, просить прощения. Похоже, она всю ночь не спала, мучилась, злилась и расстраивалась. Я встаю на ноги.

– Через пять минут завтрак будет на столе.

Выхожу из спальни, не закрывая двери, спускаюсь на кухню, еще раз сбиваю жидкое тесто, и нервы постепенно успокаиваются.

Через несколько минут появляется Робби, падает на стул.

– Что, Лорен все еще дуется?

– Похоже.

– Ничего, пройдет, – говорит он, наливает в тарелку молоко и добавляет хлопья. – Подуется и перестанет. Конечно, для нее это не фунт изюму.

– Дело в том, что в ее возрасте родители кажутся чуть ли не ангелами, а тут… Сначала папа, а теперь вот я. Оба отличились. – Я лью тесто на сковородку. – Особенно я. Она заявила, что хочет уйти из дома и жить с папой.

– Да ну! – Он сует в рот полную ложку хлопьев. – Она ненавидит бывать там. Эрика строгая, все по правилам, музыки никакой, кроме классической. Словно на похоронах.

– Мне кажется, теперь Лорен считает это меньшим злом.

– У нас остался тот вкусный сливочный крем?

– Кажется, да. – Я достаю из холодильника баночку, передаю ему.

– Попробую выманить. Должна клюнуть на оладьи.

Иду следом, стою возле лестницы, слушаю, как он уговаривает ее спуститься позавтракать. Ее ответов не слышу.

– Выходи же, Лорен. Хватит дуться. – (Пара секунд тишины.) – Да мама просто ошиблась, с кем не бывает. Это еще не конец света. Она же наша мама.

Проходит почти минута. Потом снова слышится голос Робби:

– Всем иногда приходится обманывать! Чем мама хуже других? – (Снова пауза.) – Ты же так любишь оладьи. Со сливочным кремом. Идешь или нет?

Бегу обратно на кухню, успеваю как раз вовремя. Являются оба. Быстренько накрываю на стол: тарелку с оладьями, крем, сахар и клубнику, целую миску клубники. Лорен садится, смотрит перед собой, ни к чему не притрагивается, тарелка перед ней пустует. Протягиваю стакан апельсинового сока. Она не берет, зато берет Робби и ставит ей под руку. Потом кладет ей на тарелку оладушек, да и себя не забывает, цепляет парочку.

– Кремика? – Он поднимает перед ней банку, но она отворачивается.

– Отстань.

Он поливает кремом свои оладьи, сверху кладет клубнику, посыпает сахаром и принимается уплетать за обе щеки.

Сажусь напротив с чашкой кофе в руке, и только тогда Лорен открывает рот.

– Все, что случилось с нами… из-за тебя. – Глаза ее сверкают, я не выдерживаю и щурюсь. – Мы так боялись, так переживали, а оказывается, во всем виновата ты.

Не припомню, чтобы когда-нибудь она смотрела на меня с ненавистью. Но, слава богу, сейчас хотя бы смотрит. Все же лучше, чем вчера. Какой-то прогресс.

– Знаю. И поверь…

– Ты все врешь. Говоришь, что Эмили лгунья, а сама? – Она хватает мою сумочку и вытаскивает из нее рекламную брошюру Сандерсоновской академии. – Ты говорила, что это для какого-то твоего пациента. Ведь это не так?

– Так. Мне нужно было кое-что проверить, и я туда ездила.

– А мне что сказала?

– Родители не всегда говорят детям все как есть, порой это неуместно.

– И вместо этого ты, значит, врешь?

– Не всегда. Я…

– Все думают, что ты замечательная женщина, – перебивает она. – Мои подруги считают тебя самой лучшей матерью на свете. Вся такая отзывчивая. Занимаешься благотворительностью. Получила эту чертову награду. – Отодвигает тарелку и встает. – Я тоже думала, что ты замечательный человек. Но я ошибалась. – Она хватает свой портфель. – Ничего удивительного, что папа тебя бросил.

– Лорен! – вступает Робби, переводя взгляд то на нее, то на меня. – Может, хватит уже?

Но Лорен его не слушает. Она выбегает из дома как раз в тот момент, когда подъезжает и сигналит Лейла. Робби быстро глотает оладьи, я несу его портфель к машине. Сегодня очередь Лейлы отвозить детей в школу, и на заднем сиденье ее вместительной семиместной машины сидят все четверо ее детишек. Она смотрит на меня с робкой надеждой. С того дня, как я узнала, что она обманула меня насчет ребенка Сэнди, мы с ней не разговаривали, но теперь это неважно. Я подхожу к опущенному стеклу:

– Мне надо с тобой поговорить. Как подруга с подругой. У тебя будет время?

– Конечно! – Лейла выскакивает из машины, бросается мне на шею. – Арчи сказал, что ты звонила. Я так рада, что ты меня простила. Никогда больше не стану тебя обманывать. Провалиться мне на этом месте! – Она быстро крестится и смотрит на меня преданными собачьими глазами. – С тобой все в порядке? – Берет меня за плечи. – Ты что, плакала?

– Плакала. Сейчас, кажется, тоже заплачу.

– Господи, Лив. Что случилось?

– Мама, мы опоздаем, – кричит Джасмин, выглядывая из окошка. – Мне надо еще перед уроком музыки проверить диктофон.

– Если бы вчера вечером проверила, как и положено, – отвечает Лейла, – не надо было бы так спешить.

– Ладно, езжайте, Лейла, – улыбаюсь я. – Встретимся на работе. – Целую ее в щеку. – Смотри, нам понадобится весь перерыв. Разговор будет долгий.

Машу им вслед рукой, все тоже мне машут, кроме Лорен, которая нарочно отворачивается и смотрит в другую сторону. Иду в дом, чтобы подготовиться к грядущему дню. Только закрываю дверь, как приносят почту, и я быстренько просматриваю ее. Внимание привлекает толстый белый конверт из бумаги, которую могут позволить себе лишь адвокаты. Вскрываю: действительно, письмо от моего адвоката, где он сообщает, что с ним только что связался адвокат Фила. А также ксерокопия запроса от адвоката Фила о пересмотре условий опеки. Я не обязана идти им навстречу (прошло всего пять месяцев, как мы подписали соглашение об опеке), но в свете новых обстоятельств, женитьбы Фила и готовности его будущей жены «обеспечить для Лорен и Роберта надлежащие условия», моя благосклонность будет оценена по достоинству. Несколько долгих секунд гляжу на уведомление, потом кладу его в свой докторский саквояж и еду на работу. Своему адвокату позвоню после девяти. Вполне в духе Фила, он даже не предупредил о письме. Стараюсь взять себя в руки и не расстраиваться из-за пустяков, но все равно расстраиваюсь, потому что и без того забот полон рот. Совсем может выбить меня из колеи.

Добравшись до кабинета, прежде всего проверяю почту (рутинные письма по работе) и на время забываю о неприятностях. Однако минут через десять с беспокойством вспоминаю, что накануне дала два взаимоисключающих обещания: одно Кирсти, а другое О’Рейли. Кирсти я пообещала, что позвоню, мы встретимся и все обсудим, подумаем, как помочь ей разобраться в ситуации. А О’Рейли я пообещала, что у меня с Кирсти больше не будет никаких дел. Мне очень не хочется обманывать и подводить Кирсти, но и О’Рейли я должна слушаться. Ах, если бы с Филом отношения были нормальные, можно было бы попросить его помочь Кирсти. В профессиональной среде он пользуется авторитетом, и я не сомневаюсь, он смог бы связать ее с одним из своих коллег.

Размышляя о Филе, вспоминаю про письмо, достаю его из саквояжа и перечитываю. Оно многословно и напичкано всякой юридической тарабарщиной. Беру маркер, выделяю некоторые фразы, звоню своему адвокату. Проходит минуты две, прежде чем он берет трубку. Разговаривая с ним, ни на миг не забываю, что воображаемый счетчик щелкает, как в такси, только этот складывает не десятками пенсов, а десятками фунтов.

– Простите, вы не могли бы в двух словах изложить суть дела? – прерываю я его непонятное чириканье на юридическом жаргоне. – У меня через минуту начинается прием.

– Разумеется. Закон у нас в Шотландии исходит из насущных интересов ребенка. Если нет никаких фактов, что вы не обеспечиваете для детей необходимых условий, текущее соглашение остается в силе. Робби уже почти восемнадцать, значит это главным образом касается Лорен. – Он приводит еще несколько примеров и подытоживает: – Я отправлю адвокату Фила надлежащий ответ, а копию пришлю вам по почте.

– Благодарю.

Кладу трубку, и телефон немедленно звонит. Загорается кнопка: из регистратуры.

– Лив, ты не могла бы принять парочку больных сверх нормы? Лейла сегодня не выйдет.

– Что с ней? Я только что ее видела, часу не прошло. Она отвозила моих детей в школу.

– Дочка упала на спортплощадке и сломала руку, буквально только что. Лейла сказала, что задержится, а может, вообще не выйдет.

– Кто именно?

– Кажется, Джасмин. В начальную школу ведь только она ходит?

– Да.

Сердце сжимается, мне тревожно за Джасмин, но, признаюсь, больше меня тревожит, что мы с Лейлой не встретимся за обедом.

– Хорошо, – отвечаю я. – Без проблем. Минут десять дашь, чтобы перестроиться?

Быстренько посылаю Лейле эсэмэску, в которой выражаю любовь и сочувствие. Ответ приходит немедленно:

Прости. Очень хотела поговорить. Надеюсь, не придется долго ждать в очереди. Л.

Утро проходит в суете, бесконечная вереница больных и их родственников, настоящий конвейер, но каждый заслуживает внимания, и я стараюсь. О своих проблемах думать некогда. Проходит время обеда, Лейлы все нет, и я предлагаю взять на себя половину ее вызовов. Беру в регистратуре список адресов и, даже не взглянув на имена больных, отправляюсь с визитами. Первые два адреса довольно близко, пробегаю медицинские карты в машине и еду. Третий адрес, он же последний – Одри Уильямсон, мать Тесс. В карточке записано, что она звонила утром, срочно просила врача, доктора Кэмпбелл. Звоню в регистратуру, спрашиваю, в чем там проблема, медсестра отвечает, что миссис Уильямсон отказывается говорить, но утверждает, что это очень важно, врач нужен именно сегодня.

– А у нее диабет, и она недавно из больницы, – говорит медсестра, – так что я не стала с ней спорить.

– И правильно сделали.

Останавливаю машину возле подъезда. Интересно, думаю, Тесс вызывали в полицию снова? И что поду мает О’Рейли, когда узнает, что я была у Тесс дома?

«Но ты ведь идешь туда как врач, по вызову ее матери, – успокаиваю себя. – А Тесс вообще сейчас, наверное, в школе».

Звоню в дверь, открывает сама миссис Уильямсон:

– Доктор Сомерс! – Она пытается улыбнуться, но я вижу, что она чем-то встревожена. – Я вас не ждала, я ждала доктора Кэмпбелл.

– Знаю-знаю, и простите меня. К сожалению, доктор Кэмпбелл срочно взяла отгул, и вместо нее работаю я.

– Понятно.

– И если вы предпочитаете лечиться у доктора Кэмпбелл, я вас прекрасно понимаю.

– Да нет, ничего страшного, – говорит она и открывает дверь пошире. – Вообще-то, даже лучше, что пришли вы. Заходите, прошу.

Она проводит меня в гостиную, где по обе стороны подоконника сидят рыжие кошки, которые презрительно окидывают меня взглядом и продолжают умываться.

– Ну, как мы себя чувствуем, миссис Уильямсон?

– Неплохо, спасибо. – Она улыбается, на этот раз более непринужденно, но все равно вижу, выглядит она не очень. Лицо бледное, волосы спутаны, руки заметно дрожат. – Вы знаете, я больше беспокоюсь не за себя, а за Тесс.

– Она сегодня в школе?

– Нет. Она у себя наверху. Утром к ней приходила полиция, а отец ее уехал по делам в Германию, поэтому мне пришлось сидеть с ней, пока ее допрашивали, но… – Она умолкает и качает головой, смотрит в потолок, потом снова на меня. – Я знаю, что у вас были неприятности, и полиция почему-то подозревает Тесс, но я лично не представляю, какое она имеет к этому отношение…

– Я тоже думаю, что Тесс здесь ни при чем, – пытаюсь я ее успокоить. – Но расскажите, что беспокоит вас.

– Тесс. Меня беспокоит Тесс.

– Но вы ведь просили, чтобы к вам приехала доктор Кэмпбелл.

– Да, но это потому, что не хотела по телефону говорить, в чем дело. – Она подходит ко мне ближе. – Между нами, доктор Сомерс, ее отца все это не обрадует. Понимаете, Тесс не такая, как ее старшие сестры. – Она машет рукой, я поворачиваю голову и вижу на стене фотографию двух улыбающихся девочек в нарядных платьях. – В нашей семье всегда были строгие правила, и на девочек возлагали надежды, но Тесс… У нее нет ни такой напористости, ни уверенности в себе. Вторую неделю никак не могу заставить ее пойти в школу. А тут еще эти неприятности с Кирсти Стюарт. – Она кашляет и умолкает. – Если честно, когда думаю об этой девчонке, то забываю, что я христианка. Такая мерзкая тварь. Она терроризировала Тесс с самого первого дня, но разве в школе стали меня слушать? Она у них, видите ли, удивительная актриса, наверняка прославится, а то, что она хулиганка и настоящая стерва, никого не волнует. – Щеки ее вспыхивают. – Вы простите, что я так выражаюсь, но невозможно поверить, что… Я скоро просто с ума сойду.

– Понимаю, – отзываюсь я, а сама ломаю голову, как Кирсти может создавать Тесс проблемы, ведь в академии она больше не учится. – Давайте вместе подумаем, что тут можно сделать.

– Джордж, мой муж, говорит, что нельзя поддаваться, если кто-то хочет тебя запугать, и я с ним совершенно согласна. Но вы поймите, у нас порядочная семья, мы чтим традиции, мы не так-то легко согласились отдать Тесс в эту академию. Тесс у нас очень стеснительная, ей всегда было трудно с людьми, ну, мы и подумали, может, в этой школе ей помогут, но… Тесс еще такая неопытная, совсем зеленая.

– Может, лучше подождать доктора Кэмпбелл, она завтра придет к вам? Я знаю, что Тесс всегда ходит к ней на прием.

– Но в прошлый раз она ходила к вам.

– Так-то оно так, но… – Господи, как это все непросто. – Если честно, миссис Уильямсон, мне не хотелось бы вмешиваться не в свое дело, а принимая во внимание, что Тесс…

– Что тут у вас происходит?

Мы одновременно поворачиваем головы и видим Тесс. Она стоит в дверях гостиной, рот раскрыт, на лице удивление. Она все еще в пижаме, только сверху накинула кофту, на ногах шерстяные носки. Плечи сутулятся, жирные пряди падают на лицо.

– Здравствуй, Тесс, – говорю я. – Как себя чувствуешь?

– Прекрасно. – Она садится на диван, на самый краешек.

– Ну, вы поговорите, а я пока приготовлю чай. У меня есть песочное печенье, купила сегодня утром, – говорит миссис Уильямсон и выбегает на кухню.

– Спасибо, но мне некогда пить чай, – кричу я ей в спину.

Как бы поскорей удрать отсюда? Я догадываюсь, что Тесс – жертва Кирсти, но впутываться в это дело у меня нет никакого желания. Слишком уж все тут сложно и непонятно.

– Мне нужно срочно возвращаться в клинику, – произношу я упавшим голосом.

– Я ни в чем не виновата, – шепчет Тесс, хватая меня за руку. – Я не хочу ничего делать, а Кирсти заставляет. – Она вся дрожит и свободной рукой пытается запахнуть кофту. – Заставляет меня и дальше…

– Послушай, Тесс… – Стараюсь освободиться, но она крепко вцепилась, и, хуже того, одна рыжая кошка спрыгнула с подоконника и стала тереться о мои ноги. – Послушай, Тесс… Ты призналась в полиции в соучастии с Кирсти? Сказала всю правду?

– Да.

Надо же, а еще занимается в школе сценического искусства, совсем не умеет врать, лицо неуверенное, сразу все видно.

– Тесс, я не собираюсь тебя ни в чем обвинять, – начинаю я, стараясь оторвать ее пальцы от своего рукава. – Я знаю, что Кирсти тебя запугивает, но, если хочешь освободиться от нее, надо в полиции честно обо всем рассказать, ничего не утаивая. Ведь это не трудно, Кирсти у вас больше не учится.

Она смотрит в пол.

– Вы не понимаете.

– Чего я не понимаю?

– Вы ведь не сказали маме, что я принимала противозачаточные таблетки? – Она поднимает голову и заглядывает мне в глаза.

– Конечно нет. Эта информация конфиденциального характера.

– У меня очень строгие родители.

– Они не знают, что у тебя есть парень?

– Они про меня вообще ничего не знают, – краснеет она. – Если бы знали, сошли бы с ума. Выгнали бы из дома.

– Да-а… Нелегко, когда тебе шестнадцать лет. В этом возрасте родители нас не понимают, им ничего про себя не расскажешь. Но ты уже достаточно взрослая, и сексуальная жизнь – твое личное дело. Если хочешь поговорить об этом со мной, запишись на прием.

Она снова опускает глаза, и я начинаю подозревать, что у нее есть серьезные причины бояться родителей. Грустно думать, что жестокое обращение с детьми попадает в поле нашего зрения, когда подросток несчастлив и не может сказать почему.

– Ты знаешь, у нас есть психотерапевтическая служба, там тебе помогут с любыми, самыми интимными проблемами. С родителями, например, или с твоим парнем…

– Кирсти не остановится, – говорит она, и в первый раз я вижу в глазах ее твердую убежденность. – Пока не добьется своего.

– Все, что делает Кирсти, направлено только против меня, – возражаю я. – И я уверена, что теперь она оставит тебя в покое.

– Вы ошибаетесь, – произносит она едва слышным шепотом, мне приходится наклониться к девочке. – Вы не знаете, какая она.

– Откуда у Кирсти над тобой такая власть?

– Она все про меня знает.

– Что все?

Тесс бросает испуганный взгляд на окно, а потом на дверь.

– Она следила за мной, фотографировала, а потом при грозила, что выложит это на Facebook.

– Что именно?

– Не могу сказать, но у нее есть фотографии, – снова краснеет она. – Родители, они не… То есть я хочу сказать… Мне нельзя… – Она совсем теряет присутствие духа и умолкает.

– Тесс, я вижу, у тебя жизнь не сахар, – медленно говорю я. – Неудивительно, что ты никому не веришь… Но…

– Скоро все кончится, – произносит она. – Я знаю, скоро…

– Откуда?

– Знаю, и все, – пожимает она плечами. – Она для вас еще кое-что приготовила. Будьте осторожны.

Возвращаюсь на работу чуть живая от усталости. Из головы не выходят слова Тесс. Ей только шестнадцать, в таком возрасте девочки склонны к мелодраматизму, но в данном случае я уверена, что она не преувеличивает. Пытаюсь дозвониться до О’Рейли, но его нет на месте. Ах как жаль, что рядом нет Лейлы, не с кем поговорить. Ее телефон отключен, поэтому звоню Арчи. Он не сообщает ничего хорошего. Перелом у Джасмин оказался серьезным, пришлось под общим наркозом вставлять металлический стержень. Девочка останется в больнице на ночь, и Лейла с ней.

– Боюсь, Лейла и завтра на работу не выйдет, – сообщает он. – Я тоже возьму отгул, но у нас здесь есть кому меня заменить.

– Передавай им большой привет. Сегодня уже не стану ее беспокоить. Поговорим, когда она будет дома.

Сегодня моя очередь дежурить в центре реабилитации, но мне ужасно не хочется. Как там Лорен. Из головы не выходит наша ссора. Неизвестно, как на нее подействует мое признание. С Лорен всегда очень непросто, не то что с Робби. Даже когда он был маленький, что бы ни случилось, пожмет плечами, и все. А Лорен – девочка восприимчивая, нежная, остро чувствует, что хорошо и что плохо. Любит, чтобы все было справедливо и честно. Узнав, что ее мать такой же человек, как и все, что она делает ошибки, порой роковые, имеющие необратимые последствия, она может столкнуться с серьезной пси хологической проблемой.

Нужно снова попытаться поговорить с ней, помочь все понять правильно. Звоню в центр Мартину, прошу отменить мой прием.

– У меня дома проблем накопилось – гора… В общем, мне позарез нужно быть сейчас с детьми.

Мартин все еще пребывает в эйфории от нашего общего успеха и с жаром отвечает, что это не проблема. У нас есть небольшой список врачей-добровольцев, которые могли бы меня заменить, и он сразу начинает им названивать.

Лорен сейчас, должно быть, в гостях у своей подруги Эмбер, и я звоню ее матери Элизабет, хочу предупредить, что заеду за дочерью пораньше.

– А Лорен у нас нет, – говорит Элизабет. – Она сказала, что сегодня поедет к папе.

– Но сегодня четверг. По четвергам она всегда у вас.

– И я ей про то же, а она говорит, что решила побольше бывать с папой.

Я закрываю глаза.

– Извини, Лив. Надо было сказать ей «нет»?

– Ты тут ни при чем. Это я виновата. Надо было предупредить тебя, что у нее с утра плохое настроение, это она нарочно, мне в наказание.

– Я, конечно, сразу позвонила Филу в клинику, и он сказал, что спустится и встретит ее. И я подвезла ее прямо туда. В общем, когда я уезжала, она была с ним.

Очень хорошо. Какие еще меня ждут сюрпризы? Хватаю ключи, сумочку и иду к машине. Фил небось на седьмом небе. Какое подкрепление в его кампании за совместную опеку. Не хочется устраивать сцен – я и так у Лорен на дурном счету, – но надо дать ей понять, что не оставлю попыток поговорить с ней. Только ни в коем случае нельзя вступать в перепалку с Филом.

«Буду держать себя в руках. Буду держать себя в руках».

На стоянке возле клиники места хватает (хоть раз повезло сегодня), и появляется надежда, что судьба снова благоволит ко мне, но я вдруг сталкиваюсь в коридоре с Эрикой.

– Здравствуйте, – говорю я. – Я ищу Лорен. Она у Фила?

– А, это вы, Оливия, – улыбается она.

Жду ответа на свой вопрос.

– Да, Филлип у себя в кабинете, но…

– Спасибо.

Бегу мимо, поднимаюсь по лестнице, стыдно, конечно, за свою неучтивость, не дослушала и умчалась, но не выношу этой ее замедленной речи. Подхожу к кабинету, влетаю без стука. Внутри никого, кроме самого Фила, он сидит за столом, говорит по телефону.

– А где Лорен? – спрашиваю я.

Фил накрывает ладонью микрофон.

– Она с подругой в столовой.

– Какой еще подругой? Элизабет не сказала, что она прихватила с собой подругу.

Фил не обращает на мои слова внимания, бубнит что-то в трубку.

– С какой подругой? – чуть не кричу я.

Смотрит на меня, хмурится.

– Слушай, Эд, я тебе перезвоню. Спасибо за совет. – Кладет трубку, встает. – Оливия, мне не нравится, что ты врываешься ко мне в кабинет.

– А мне не нравится, что ты позволяешь Лорен приезжать сюда, когда она должна быть у Эмбер.

– Она моя дочь, и она была очень расстроена. И что, по-твоему, я должен был сказать ей? Не приезжай?

– Но где она? Ты за ней совсем не смотришь!

– Гм… Встретила внизу подругу, и они пошли выпить кока-колы.

– Какую подругу? Как она могла встретить здесь подругу?

– Эта девочка навещала родственника.

– И Лорен знает ее? Ты уверен?

– Да. Она в воскресенье была у Лейлы, они с Лорен вместе играли.

Меня охватывает дикий, панический страх.

– Как ее зовут?

– Кажется, она сказала, Эмили.

– Господи… Боже мой!

С трудом подавляю желание грязно выругаться.

– Эрика пошла за ней, – говорит Фил. – Собирается делать с Лорен домашнее задание. А вот и она!

Дверь в кабинет все еще открыта, и в нее медленно вплывает Эрика.

– Филлип, Лорен внизу нет. – (Пауза.) – Я и в туалет заглянула, но…

Не дожидаясь, когда Эрика закончит фразу, выхватываю из сумочки мобильник и звоню Лорен. Попадаю на автоответчик.

– Лорен, это я. Прошу, перезвони немедленно. Или мне, или папе. Или Робби. Мы страшно за тебя беспокоимся. Пожалуйста.

– В чем дело? – спрашивает Фил.

– Эта девица – Кирсти Стюарт! – кричу я. – Дочка Тревора Стюарта, помнишь такого? Тот самый ребенок, про которого вы с Лейлой соврали, что он умер!

– О чем ты? Она же сказала, что ее зовут Эмили.

– Она тебя обманула!

– А откуда Лорен ее знает?

– Алло! – Я снова звоню. – Мне надо срочно поговорить с инспектором О’Рейли. Очень срочно. – Держу аппарат у уха, гляжу на Фила. – Лорен знает ее как Эмили Джонс, знакомую Робби.

– Доктор Сомерс? – слышится в трубке голос О’Рейли.

Мне сразу становится легче, напряжение спадает. Он говорит, что немедленно будет в клинике.

– Свяжитесь с Робби. Пускай тоже приезжает в клинику. Вам лучше держаться вместе.

– Хорошо. – Даю отбой, протягиваю мобильник Эрике. – Прошу вас, позвоните Робби. Инспектор О’Рейли просит, чтобы он немедленно ехал сюда. Скажите, пусть возьмет такси. Встретьте его на улице и заплатите за машину.

– Да-да, конечно.

Она выходит из кабинета, и я закрываю за ней дверь. В горле пересохло так, что болит, я беру со стола Фила стакан с водой и залпом выпиваю.

– Пожалуйста, позвони Лорен, – прошу я Фила. – Она увидит, что это ты и, может, ответит.

Он повинуется молча; зубы его сжаты, лицо бледное. Но Лорен не отвечает и ему, и тогда он оставляет ей сообщение. От страха меня уже трясет, я не нахожу себе места. Тесс предупреждала, что Кирсти припасла для меня еще кое-что. Но откуда Кирсти узнала, что Лорен пойдет не к Эмбер, а сюда? Скорее всего, они встретились случайно, Кирсти ничего не планировала, и это уже хорошо. Или же…

Фил вышагивает по кабинету взад-вперед, потом останавливается, берет со стола книгу и громко хлопает ею по столешнице.

– А почему я обо всем этом не знаю?

– Почему ты не знаешь? Почему? – кричу я, подходя к нему вплотную. – Да потому, что ты с нами больше не живешь! И еще потому, что ты постарался поскорей смотаться из полицейского участка, в то время как должен был стоять и слушать, что я тебе говорю!

– Но в участке ты мне ничего не сказала! – оправдывается он, вытягивая вперед руки. – И вообще, объясни, что происходит?

– Хорошо.

Складываю руки на груди, рассказываю все про Кирсти (Эмили): что она подружилась с Робби, что она подмешала ему наркотики, что она изгадила нам стену в гостиной.

– А почему ты не предупредила детей, что эта девица опасна?

– Предупредила! Все им рассказала вчера вечером. Но мне пришлось рассказать и про Сэнди Стюарт, про то, как она умерла. Робби отнесся к этому нормально, а Лорен была так потрясена, что поссорилась со мной. Утром на меня даже не смотрела.

– Но бог мой, Оливия, – говорит он, сурово глядя на меня, – если Лорен грозит опасность, потому что ты держала меня в неведении…

– Да-да! Давай поговорим о том, что значит держать кого-то в неведении! – Короткими шажками обхожу кабинет, снова возвращаюсь к нему. – Мне, например, только на днях стало известно, что ты тогда разговаривал с Тревором Стюартом и потребовал, чтобы он больше никогда в наш дом не звонил.

Он и глазом не моргнул.

– Это чтобы тебя оградить.

– От чего?

– От себя самой! – сердито кричит он, что для него очень не характерно. – Видит бог, тебя нужно было оградить… Защитить!

– Да что ты говоришь?! И ты искренне считаешь, что, вмешиваясь в мою жизнь, ты защищал меня?

– Да, как ни трудно тебе в это поверить. Все годы нашей совместной жизни я только и делал, что защищал тебя!

– Ага, и, защищая меня, ты рассказал Тревору, что именно я перепутала лекарства, что я причина смерти его жены! И вот теперь его дочь Кирсти мстит и мне, и моим детям! – (На лице его проступает страх.) – Так что посмотри-ка лучше на себя, дорогой Фил. Черт бы тебя побрал!

Дверь открывается. Снова появляется Эрика.

– Робби уже едет. Я вернулась, потому что забыла кошелек.

– Эрика! – по инерции я почти кричу.

– Что? – Она вздрагивает и испуганно вскидывает на меня глаза.

– Выходя замуж за Фила, подумай как следует. Ведь скоро он будет решать, что тебе пить и есть, с кем дружить, когда и с кем встречаться. – Я обращаюсь к Эрике, но смотрю в глаза Филу. – А если не станешь слушаться, ему это очень не понравится, и он начнет обманывать тебя, лгать на каждом шагу. И будет говорить, что это все ради твоей же пользы, что тебя надо ограждать и защищать, уж не знаю от чего, и скоро ты на своей шкуре почувствуешь, что это такое. Почувствуешь, что тебя просто предают. – На этом надо бы остановиться, атмосфера уже совсем накалилась и потрескивает. – Но ему все будет мало. Чтобы ему угодить, тебе придется лезть из кожи вон, но, что бы ты ни делала, ему все будет хоть бы хны, потому что любовь для него не взаимное доверие и постоянная жертва, а власть над другим человеком.

Фил поднимает руку, я не успеваю сообразить, и он со злостью бьет меня кулаком. Проклятый перстень с печаткой разбивает мне лицо в кровь.

– Филлип! – кричит Эрика.

От неожиданного удара меня шарахает в сторону, я чуть не падаю. Эрика помогает мне устоять, Фил отбегает к окну. С тех пор как меня в последний раз избила мать, тумаков я не получала. Боль и унижение потрясают меня. Щека горит, словно обожженная, я прижимаю к ней ладонь и чувствую между пальцами кровь.

– У вас рана, – говорит Эрика, озабоченно, прямо по-матерински рассматривая мою щеку, и это меня немного утешает. – Филлип, спустись вниз и встреть Робби. Он может приехать в любую минуту.

Голос ее звучит на удивление решительно и строго.

Фил послушно идет к двери и, проходя мимо, бросает на меня злобный взгляд. Эрика берет меня за руку, усаживает в мягкое кресло, исчезает в маленькой нише, где стоит холодильник и есть кран с раковиной. Приносит пакет со льдом, стакан воды и таблетки.

– Противовоспалительное и болеутоляющее, – говорит она.

Пытаюсь изобразить благодарную улыбку, но мышцы на лице не слушаются, пульсирует боль, не могу ничего поделать, щека не шевелится. Эрика прикладывает к опухлости пакет со льдом, я вздрагиваю и резко отстраняюсь, уж очень он кажется холодным, но она убеждает, что так надо, негромко прищелкивая языком. Эта забота, эта доброта, которой я никак от нее не ожидала, смиряет меня. Глотаю таблетки, мне мешает неповоротливый язык, пытаюсь запить, но руки трясутся, вода из ста кана проливается на блузку. И я не выдерживаю. Я плачу, причем в голос, глотая слезы, огромные, крупнее самых больших дождевых капель. Рыдаю, как безумная, ничего не понимаю от невыносимой боли. Эрика держит меня за руки, подает салфетки, сидит рядом до тех пор, пока у меня не кончаются слезы.

– Спасибо вам, Эрика, – говорю я.

– Ну что вы, пустяки. – Она снова берет меня за руку. – Может быть, еще что-нибудь нужно?

– Мой мобильник у вас?

– Да.

– Дайте, хочу еще раз позвонить Лорен.

Левый глаз мой слезится, я плохо вижу, поэтому номер набирает Эрика. И снова у Лорен квакает автоответчик. Вдруг вспоминаю, что у меня есть телефон Кирсти, и Эрика набирает номер.

– Телефон отключен, – говорит она.

– Черт возьми. Что же делать?

В глазах снова стоят слезы, и тут дверь открывается, и в кабинет входят Фил, Робби, О’Рейли и констебль Буллуоркс.

– Что у вас с лицом?! – восклицает О’Рейли, и Робби вторит ему.

– Голова закружилась. Упала и ударилась щекой об угол стола.

Робби обнимает меня, О’Рейли, сощурившись, смотрит на Фила, который в углу шепчется с Эрикой.

О’Рейли с Буллуорксом, похоже, мобилизовали добрую половину полицейских сил Эдинбурга, люди в форме входят и выходят из кабинета, у всех поверх бронежилета на груди потрескивает рация. Каждые несколько минут О’Рейли вкратце передает мне содержание последних сообщений: обшарили всю клинику и ее окрестности, девочек нигде не нашли; их также нет у нас в доме и на квартире у Фила; полиция прибыла на квартиру Кирсти, но и там нет никаких признаков их присутствия, ничего и в хоккейном клубе… И так далее. Голова у меня пухнет от информации, которая только усиливает тревогу, и я вдруг разражаюсь криком. Робби держит меня за руки, возбужденно переминаясь с ноги на ногу.

– Ты только не волнуйся, мама, – уговаривает он меня. – Все будет в порядке, ничего страшного с ней не случится.

Я киваю, делая вид, что верю.

– Схожу в туалет, – говорю я и потихоньку исчезаю, чтобы не привлекать к себе внимания и не слышать больше дурных новостей.

Служебный туалет в конце коридора, я на трясущихся ногах ковыляю туда. В большом освещенном зеркале отражается мое лицо. Левая сторона распухает, закрывая налитый кровью слезящийся глаз, щека пульсирует. Рана на скуле уже не кровоточит, края ее почти сошлись, вы глядит, конечно, страшновато, но я уверена, что повреждена только мягкая ткань, через пару дней все заживет.

У меня все еще пакетик со льдом в руке, захожу с ним в кабинку, щелкаю задвижкой, сажусь на крышку унитаза. Онемение ото льда передается на голову, я уже ничего не чувствую, голова пустая, никаких мыслей. Я – это не я. Меня здесь нет. Лорен ничто не угрожает. Я сижу неподвижно и теряю ощущение времени, существую, но нахожусь в состоянии полного бесчувствия, вокруг меня ничего нет, все мертво.

Вдруг звонит мобильник, я дергаюсь, сердце замирает, потом начинает бешено колотиться, напоминая, что я еще жива. Чувствую огромное облегчение, но одновременно страх, когда на экране вспыхивает имя Эмили. Немедленно отвечаю:

– Кирсти! Лорен с тобой?

– Да, – отвечает она, и по голосу слышно, что она улыбается. – Хотите, чтобы она вернулась?

15

– С ней все в порядке? – кричу в трубку, чуть не засунув ее в ухо.

– Все нормально. Мы гуляем. Она играет во фрисби с Бенсоном.

Надо же, мне и в голову не пришло спросить полицейских, дома ли Бенсон.

– Можно с ней поговорить?

– Она не хочет с вами разговаривать. Она у вас девочка что надо, вы такой не заслуживаете.

Закрываю глаза.

– Кирсти, прошу тебя…

– Она хотела знать про мою мать, и я рассказала ей все… Как вы отличились.

– Кирсти…

– Я слышала, вы ходили к Тесс.

– Я ходила не к Тесс. Ее мать вызвала врача на дом, сказала, что заболела.

– Вы собирались позвонить мне сегодня.

– Я не смогла.

– Почему?

– Долго объяснять.

– У меня была приемная мамаша, которая всегда так говорила. На самом деле это означало, что у нее на меня нет времени.

Что на это ответишь? Я попросила прощения, но понимаю, ей этого мало. Чувствую себя беспомощной, сказать мне нечего, поэтому только слушаю.

– А я-то с вами разоткровенничалась, думала, и вы будете откровенны со мной. А вы в полицию побежали. Соседи сказали, что сегодня полиция весь день меня ищет, я даже отца не смогла навестить, медсестрам небось было дано указание, они бы сразу на меня настучали. – В трубке слышится дребезжащий смех. – Но у меня есть для вас еще кое-что, я уже собиралась было… Но тут ваша Лорен объявилась, эсэмэску прислала. Мол, надо со мной поговорить. Я и подумала, отлично, почему бы и нет? Она сказала, что больше с вами не живет и хочет встретиться со мной на выходе из клиники, где работает ее папашка. Мой папочка, полуживая развалина, занимает в клинике койку, а ее папашка там главный. И что из того? Вы же сами говорили, что на свете правды нет.

– Чего ты хочешь, Кирсти?

– Я хочу, чтобы вы убрали полицейских, и еще хочу с вами завтра встретиться.

– Хорошо, я постараюсь.

– Уж постарайтесь, как следует постарайтесь! – кричит она.

– Понимаю. Я хочу сказать, мы обязательно встретимся, обещаю. Но что касается полиции, могу только попробовать…

– Обещать не можете? – смеется она. – Хотя мы с вами знаем, чего стоят ваши обещания.

– Прошу тебя, отпусти Лорен домой.

– Где мы завтра встретимся?

– Назови любое место.

– Кафе на Хоули-Корнер. В десять часов. И не вздумайте снова стучать полиции.

Обещаю, что не буду.

– Прошу тебя, пожалуйста, отпусти Лорен домой.

– А я ее и не держу.

Она сообщает, что они в парке рядом с нашим домом, что она оставит Лорен там, а сама уйдет.

Выскакиваю из туалета, бегу по коридору, хочется поскорее сообщить всем новость. О’Рейли приказал одному полицейскому дежурить у дома, он сразу звонит ему. Через несколько минут тот сообщает, что он в парке, нашел Лорен, она цела и невредима.

– Вот видишь, мама, – улыбается Робби. – Я же говорил, что все будет хорошо!

Улыбаться не могу, лицо распухло и болит, но радость бьет из меня ключом, я готова прыгать, как девчонка, но кружится голова.

– Давайте-ка мы отвезем вас домой, – говорит О’Рейли, подхватывая меня под локоть, чтобы я не упала.

Я так благодарна ему, что подчиняюсь без слов, и он выводит меня из клиники. Вести машину у меня нет никакого желания, и я сажусь к нему.

– Вы правда ударились о стол или?.. – спрашивает он, когда мы отъезжаем от клиники.

– Да, – отвечаю.

Не рассказывать же, что так закончился наш жаркий спор с Филом.

Он смотрит на меня испытующе:

– А что еще вам сообщила Кирсти?

– Она знает, что ее разыскивает полиция.

– Весь день мы пытались найти ее, но она не появлялась там, где обычно бывает.

– И еще велела, чтобы я убедила полицейских оставить ее в покое, потому что она не сделала ничего плохого.

Он тормозит у моего дома и поворачивается ко мне:

– А вы сами как считаете, она не сделала ничего плохого?

– Нет, сделала. Она зашла слишком далеко, заигралась девочка.

– Вот и отлично. – Он выходит из машины и открывает передо мной дверь. – Теперь не станете распускать нюни, жалеть ее и все такое?

– Не стану. Погодите секунду. – Я хватаю его за рукав, чтобы удержать на тротуаре, где нас никто не слышит. – Я пообещала встретиться с ней завтра в десять часов в кафе на Хоули-Корнер. А она сказала, что у нее есть еще кое-что для меня про запас.

– Хорошо, – улыбается он. – Вы молодец. Мы арестуем ее и предъявим обвинение как минимум в неосторожности, повлекшей за собой угрозу здоровью и жизни, а также во взломе и проникновении в чужое жилище.

Заходим в дом, и Лорен, выпучив глаза, смотрит на мою рану и распухшее лицо. Хочет бежать ко мне, но спохватывается и идет к Филу.

– Ты не должна была выходить из клиники без моего разрешения, – говорит Фил. – Мы очень испугались за тебя.

– Мне надо было поговорить с Эмили, – отвечает она, бросаясь на диван и затаскивая себе на колени Бенсона.

– Ты же знаешь, что ее зовут не Эмили? – спрашивает О’Рейли, садясь напротив. – Ты должна понять, что она тебя обманывала.

– Не одна она, – отвечает Лорен, косясь в мою сторону.

– Расскажи-ка лучше, как вы сегодня с ней встретились, – просит О’Рейли, и Лорен демонстративно вздыхает: мол, ей это все уже надоело, потом сообщает, что именно она, Лорен, захотела с ней встретиться, потому что ей нужно было проверить, правда ли то, что я ей рассказала.

– Так, значит, Кирсти не заставляла тебя идти с ней?

– Нет, я сама пошла, – отвечает Лорен. – Мы купили мороженого, а потом взяли Бенсона и отправились погулять в парке.

– И о чем вы разговаривали?

– Просто о жизни… О том, как моя мама убила ее маму и как ее папа не узнал дочь, когда она к нему пришла. – Она на секунду умолкает, о чем-то думает, а потом снова бросает в мою сторону язвительный взгляд. – Ты думала, покормишь меня оладушками и все наладится? Фигушки!

– Кирсти просила тебя о чем-то? – спрашивает О’Рейли.

– О чем?

– Может, принести что-нибудь из дома… Или сказала что-нибудь такое, что ты не должна говорить родителям?

– Нет.

– Точно?

– У меня нет привычки врать. Не то что у некоторых.

– Это похвально, – говорит О’Рейли. – Но ты знаешь, что Кирсти нельзя ни в чем верить?

– Она такая из-за того, что случилось с ее матерью.

– Но она угрожала твоим близким, Лорен, – произносит он. – Тебе надо держаться от нее подальше.

– Ладно. – Она опустила голову, смотрит на свои ноги. – Я хочу жить с папой. А ты? – Глядит на Робби.

– Нет, – отвечает он раздраженно. – Наш дом здесь. И тебе пора хоть немножко повзрослеть. Ведешь себя как маленькая.

– А я и есть маленькая. И я иду собирать вещи.

Вздернув плечи, она выбегает из комнаты, но видно, что это скорее не вызов, а поза, потому что глаза у нее полны слез. Робби идет за ней, я остаюсь с О’Рейли, Филом и Эрикой. В щеке пульсирует боль, больше всего мне хочется лечь и забыться сном.

– Ну, тогда я пошел, – бросает О’Рейли, и я провожаю его до двери. – Завтра приду в восемь, поговорим, как получше устроить встречу с Кирсти.

– Хорошо.

– Пока продолжим поиски, но, боюсь, найти ее будет непросто, поэтому, прошу вас, закрывайте все двери на ключ и задвижки и помните: при малейшем подозрении звоните мне.

– Спасибо. Обязательно позвоню.

Выйдя на крыльцо, он поворачивается ко мне, протягивает руку и касается моей щеки, осторожно проводит тыльной стороной ладони по больному месту.

– Это он вас ударил? – (Я киваю.) – А раньше он это делал?

– Нет.

– Свидетели есть?

– Только Эрика.

– Разрешите, я напишу рапорт, и ему предъявят обвинение в насилии.

Делаю попытку засмеяться, но у меня не выходит: слишком больно.

– Этого еще не хватало для полного счастья.

– Вас ударили, и вы считаете это нормально?

– Конечно нет. – Вспоминаю долгие детские годы, когда мать била меня за малейший проступок. – У меня мать по любому поводу кулаки в ход пускала. Наверное, поэтому своих детей я совсем не наказываю. Даже кричу на них редко, не могу, не говоря уж про битье.

Он подходит совсем близко:

– Значит, справитесь?

– Да.

Смотрит на меня такими добрыми глазами, что снова хочется заплакать, и, чтобы успокоиться, я складываю руки на груди и опускаю голову.

– Да-да, думаю, все будет хорошо.

– Утром я сразу к вам. – Гладит меня по руке, спускается с крыльца и идет по дорожке к машине. – Помните, чуть что, сразу звоните.

Жду, пока машина тронется с места, потом возвращаюсь в дом. Лорен уже набила две огромные сумки: одну одеждой, другую мягкими игрушками и учебниками. Проходит мимо меня, одну сумку волочит по полу, другую тащит на плече. Фил дает ей ключи от машины, она открывает багажник и грузит вещи.

– Ты получила письмо от моего адвоката? – спрашивает Фил.

– Да, но это ничего не меняет, – отвечаю я. – Лорен на меня сердится, но я знаю, что она вернется к нам.

– Что ты все упираешься? Может, хватит уже?

– Я не упираюсь. Но матерью наполовину становиться не желаю. Мы соглашение с тобой подписали? Перед судом дали присягу? Договор подписан, суд его зафиксировал. И кончим на этом.

– А я не согласен. У меня изменились обстоятельства, и я требую внести в договор изменения.

– Раньше надо было думать.

– Я это дело так не оставлю, слышишь, Оливия? Мы с Эрикой тоже хотим воспитывать детей.

– Что ж, попробуй. Любой судья тебе откажет.

Слегка поворачиваю голову, чтобы он полюбовался моей распухшей, посиневшей щекой.

– Если не возражаешь, схожу за льдом, надо приложить, чтобы быстрей спал отек.

Иду на кухню, закрываю за собой дверь. Робби уже здесь, накладывает Бенсону еду в миску.

– Мам, я налил тебе вина. – Он указывает на полный бокал красного. – А в духовке разогреваются две пиццы.

– А ты как, нормально? – Достаю из морозилки коробку с горошком, прикладываю к щеке. – Господи, какое счастье, что этот день наконец закончился.

Беру бокал, выпиваю несколько глотков, сажусь и жду, пока утихнет боль. И пока уйдут незваные гости. Видеть Фила больше нет сил, надо хоть немного отдохнуть от него. Сыта по горло, меня от него тошнит. А какова, однако, Эрика! Как она хлопотала вокруг меня! Нет, пожалуй, она слишком хороша для него. Как, небось, была ошарашена, когда он ударил меня. О’Рейли, пожалуй, прав, надо написать заявление. Или как минимум сходить к врачу и зафиксировать травму, мало ли, в будущем может пригодиться. Правда, он отец моих детей и обстоятельства действительно экстремальные. Нет уж, лучше держать дистанцию и сохранять хотя бы видимость нормальных отношений, чем таскать его по судам.

Слышу, как отъезжает машина Фила, иду в гостиную, сажусь в мягкое кресло и, чтобы не видеть голой стены, включаю телевизор. Робби остается на кухне, чтобы «организовать перекус». Я его понимаю, он старается хоть как-то смягчить для меня уход Лорен, и его забота греет душу.

Звук ставлю на минимум, из головы не выходят слова О’Рейли о моей жалостливости. Я сделала все, что могла, чтобы загладить обиду Кирсти, но сегодня эта девица зашла слишком далеко. Интересно, что она еще планирует. Пытаюсь в точности вспомнить ее слова по телефону: «У меня есть для вас еще кое-что, я уже собиралась было… Но тут ваша Лорен объявилась, эсэмэску прислала».

А где полиция планирует арестовать Кирсти? По дороге в кафе? Или О’Рейли прицепит ко мне микрофон? Такое в самом деле бывает или только в кино? Кстати, в мобильнике есть диктофон. Пригодился бы записать первый разговор с ней, но тогда я видела перед собой не Кир сти, а Эмили и не понимала, насколько она опасна. А после сегодняшнего звонка всякое сочувствие к ней испарилось. Похоже, у нее нет чувства, что можно, а что нельзя. Не спорю, у нее есть смягчающие обстоятельства. Как врач, я вижу, что ей нужен опытный психотерапевт, а не тюремная камера, но я не ее врач, я мать двоих детей, и против нас направлено ее злобное жало, жажда мести. Хватит уже. Хорошего понемножку.

Просыпаюсь около шести, меня будит ощущение натянутости кожи на щеке, каждый удар сердца отдается болью в глазной впадине, волной прокатывающейся по скуле и челюсти. Спускаюсь на кухню, глотаю сразу две таблетки обезболивающего, выглядываю в окно. Птицы словно с ума посходили, орут так, что в ушах звенит, перелетают с дерева к кормушке и обратно. Небо чистое, ни облачка. Открываю заднюю дверь, выхожу с Бенсоном в садик, с наслаждением вдыхаю свежий утренний воздух. Довольно прохладно, но солнце уже поднялось, обещая прекрасный день; в такие дни Эдинбург предстает во всей своей красе, особенно если есть силы и время добраться до самой высокой точки города и полюбоваться изумительным видом.

– Что это у вас с лицом?

На долю секунды застываю на месте, потом медленно поворачиваюсь на голос. И вижу Кирсти. На ней джинсы, темно-синяя толстовка с капюшоном, туфли без каблуков, на плече полотняная сумка.

– Ночевала у вас в сарайчике, – говорит она, дрожа от холода и потирая ладони. – Черт, как я замерзла! Но нищим не приходится выбирать.

Подхватывает Бенсона и прижимает к груди.

– Слава богу, хоть Бенсону я понравилась. – Она щекочет ему живот, и он благодарно лижет ей лицо. – Мне вдруг пришло в голову, что вы вряд ли устоите перед искушением рассказать о нашей будущей встрече этому милому инспектору. Я права?

До прихода О’Рейли еще два часа. У соседей по обе стороны дети примерно того же возраста, что и мои. Если я громко закричу, а задние окна у них открыты, они наверняка меня услышат. Или бегом к двери и закрыться в доме? Мне ближе, чем ей. Захлопнуть за собой дверь и вызвать полицию. Но и в том, и в другом случае она сбежит, а это значит, снова неожиданно где-то появится. Ее надо срочно взять под стражу. Броситься на нее и повалить на землю? Боюсь, не выйдет. Она, конечно, довольно маленькая, но у меня нет никакого опыта, она может оказаться проворней и сильней. Подозреваю, она из тех, кто станет царапаться, кусаться и пинаться, а у меня и так все лицо болит.

Мысли проносятся в голове в одну секунду, и хитрая Кирсти сразу все смекает.

– Не надо ни кричать, ни звать соседей, я все продумала и кое-что предприняла, обещаю, вам не поздоровится. Так что советую слушаться меня и не дергаться, тогда все будет хорошо, понятно? – Опускает Бенсона на землю. – Может, пригласите зайти?

Делать нечего, плетусь обратно в дом, она за мной.

– Мне нужно в туалет, а вам придется пойти со мной, на всякий случай, – говорит она. – Мало ли, еще в полицию станете названивать.

Прямиком направляется в нижний туалет, я иду с ней. На мне халат, я сую руки в карманы, надеясь отыскать мобильник, но там ничего, кроме скомканных салфеток и пары печенюшек для собаки. Телефон, скорее всего, где-то в спальне, на прикроватной тумбочке. Я всегда стараюсь носить его с собой, но в этот раз думала только о боли и хотела поскорей отыскать и проглотить таблетки. Черт возьми. А еще хотела записать разговор, блестящая идея – и все коту под хвост! Но, может, удастся продержать ее здесь подольше, до приезда О’Рейли, или Робби проснется и спустится вниз. Вдвоем мы наверняка с ней справимся. Может, крикнуть ему сейчас? Но он всегда так крепко спит, его и пушкой не разбудишь, не дай бог, только хуже будет. Если она в самом деле что-то такое предприняла и это может принести нам вред, то чем раньше я узнаю об этом, тем лучше.

Она заходит пописать, оставляя дверь в открытой.

– Вы же врач, вам не в новинку такое видеть, – произносит она, подтираясь туалетной бумагой. – Вас небось ничем не смутишь. – Натягивает штаны, застегивает молнию. – Теперь надо помыть руки. У вас в сарае грязно.

Вытирается, быстро заглядывает в зеркало. Лицо ее гораздо бледней, чем вчера, под глазами черные круги.

– Ну, – поворачивается она ко мне, – может, предложите чашечку чаю?

Иду на кухню, наливаю ей чай, делаю сэндвич. Стараюсь не торопиться, тяну время, авось проснется Робби или появится О’Рейли. Кирсти сидит напротив, жует сэндвич, потом еще один и еще, с арахисовым маслом и малиновым джемом, выпивает две чашки чаю. Говорит в основном она, я поддерживаю разговор, только чтобы подыграть. Я ей больше не доверяю. Я не люблю ее больше. И не хочу, чтобы она была здесь, в моем доме. Но пока надо поддакивать, тянуть время. Кирсти рассказывает про роли, которые играла в театре, про чувства, когда переодеваешься в совершенно другого человека, целуешься с мужчиной, который не нравится, пускаешь слезы, изображая страдания, но не свои, а своего персонажа.

– Это называется погружением, нужно уметь перевоплощаться, нужно богатое воображение, – просвещает она меня, громко чавкая. – Понимаете, надо как бы вселиться в своего героя, как бы стать им самим.

Наконец она заканчивает с едой, с питьем и с болтовней.

– Очень вкусно, – говорит она, отдуваясь. Потом вспархивает со стула, хватает сумку, идет в гостиную (я плетусь за ней) и падает в кресло. – Простите, конечно, испортила вам стенку… Но все равно обои были так себе. – Глаза беспокойно бегают – то на лампу посмотрит, то на телевизор, то на стену, то снова на меня. – Лорен говорила, что выбрала новые обои. – Глаза продолжают бегать: окно, телевизор, камин, снова я. – Что-то вы все молчите.

Я пожимаю плечами.

– Хотите сказать, брось пороть чепуху и будь паинькой? – сварливо произносит она. Ее наигранная веселость дает сбой.

– Уж извини, Кирсти, – отвечаю я. – Похоже, для тебя вся жизнь – театр, и тут мне до тебя далеко.

– Вы именно это видите во мне? Хотите сказать, что я живу придуманной жизнью, что у меня нет ничего своего?

– Не только это. Еще я вижу юную женщину, довольно умную, которая хорошо выражает мысли, но все свои силы и таланты использует не по назначению. Ты бы лучше больше времени уделяла отцу. Врач, вероятно, сообщил тебе, что он долго не протянет, а смерть вещь абсолютная. Упустишь время, другой возможности не будет. – (Смотрит в потолок и вздыхает.) – Я понимаю, ты злишься на меня из-за смерти матери, но не забывай, у нее был рак.

– Я стянула у вас кое-какие рецепты.

– Что?

– Когда в тот вечер была у вас в доме, стянула несколько бланков.

– Зачем?

Сует руку в свою холщовую сумку, достает зеленую бумажку, передает ее мне. В наши дни бланки мы печатаем прямо в отделении, но у нас всегда есть несколько готовых для срочных вызовов. Этот рецепт выглядит так, будто выписывала его я. Не трудно догадаться, откуда он у нее: докторский саквояж всегда стоит в прихожей возле двери. В прошлую пятницу, забравшись к нам в дом, она прекрасно знала, что мы ушли на церемонию награждения и вернемся нескоро, что у нее куча времени, можно не торопиться и осмотреться как следует, и, наверное, очень обрадовалась, когда увидела саквояж. На бланке, в самом верху, имя Тесс Уильямсон и ее адрес, рецепт выписан на двенадцать ампул морфина для инъекций по десять миллиграмм каждая. Я более чем уверена, что никому, а уж тем более Тесс, этого не выписывала.

– Я все разузнала, – говорит она. – Пошла в аптеку, спросила, как правильно пишут рецепты. Сказала, что у меня роль в театре такая, нужно уметь. И мне поверили, даже удивительно. Все рассказали. Потом несколько дней училась копировать вашу подпись. И все получилось, как видите. Что скажете, доктор Сомерс? Пойдет такой рецептик?

– Ловко сработано, – говорю я и кладу бланк на стол. – Только не вижу в этом никакого смысла.

– Это так, на всякий случай. Послушайте, я вовсе не хочу погубить вас. Я просто хочу, чтобы люди увидели, кто вы есть на самом деле. Жаль только, нет машины времени, чтобы вернуться в тысяча девятьсот девяносто третий год, есть только факт, что моя мать умерла и причина ее смерти – вы.

– Не понимаю, какое отношение к смерти твоей матери имеют эти рецепты.

– Я же сказала, на всякий случай. Я долго думала, как устроить, чтобы все было справедливо, и мне пришла в голову одна мысль.

– И какая же?

– За последние девять месяцев в «Эдинбургском курьере» про вас напечатали три хвалебные статьи на всю страницу. Я хочу, чтобы вы встретились с журналисткой, которая их сочинила, как ее зовут, Кэрис Блейкмор, кажется? И поведали ей все, открыли, так сказать, свое подлинное лицо.

– Ты хочешь, чтобы я рассказала Кэрис, как умерла твоя мать?

– Да. Во всех подробностях. Как она умерла и почему, что стало с моим отцом и со мной тоже. Пусть люди увидят, что вы у нас далеко не ангел.

Интересно, чем это аукнется моей карьере. Буду работать, как работала. Кое-кто из моих пациентов впадет в шок, конечно, но многие просто отмахнутся, мол, все это было давно и неправда. Впрочем, центр реабилитации… Да, тут совсем другое дело. Мы получаем финансирование от частных лиц, и мой профиль таков, что нужно иметь безупречное прошлое, иначе некоторые спонсировать мою работу откажутся.

– Нет, на это я пойти не могу, – отвечаю я. – Негативная публикация поставит под угрозу наш центр.

– А у меня есть еще два рецептика, точно такие же, тоже ждут своей очереди. Оба выписаны на имя Тесс Уильямсон.

– И что? – пожимаю я плечами. – Я скажу в полиции, что ты украла бланки и подделала мою подпись.

– Именно это мне и надо. Тесс скажет, что вы заставили ее вступить с ней в сговор, потому что наркотики нужны вам самой.

– Кому, по-твоему, в полиции поверят, Тесс или мне? – усмехаюсь я.

– Еще не известно. Помните ребят, которые живут в моей квартире? Они мне кругом должны. Смерть матери имеет свои положительные стороны: она оставила мне страховой полис, и я на него получаю денежки. А на эти денежки оплачиваю им проживание, а они за это выручают меня в трудную минуту, достают наркотики, оказывают другие мелкие услуги. Эти ребята скажут все, о чем я их попрошу. Уж я знаю. А я попрошу, чтобы они пустили про вас слушок. Там шепнут, здесь поговорят – и наш знаменитый доктор вдруг предстанет перед всеми во всей своей красе.

– Никто не поверит, что я принимаю наркотики.

– Почему? Люди верят слухам, такова их натура. Они знают, что многие начинают принимать наркотики, когда у них неприятности. А вы как раз недавно развелись. Вам трудно смириться с этим, вы страдаете. По вечерам чаще всего сидите одна. Вы не единственный врач, который попал в зависимость от запрещенных препаратов. – Глаза ее буквально сверлят меня. – Я ведь давно наблюдаю за вами. Для вас нет ничего важнее в мире, чем ваша семья и ваша работа, а ведь и то и другое серьезно пострадают. Я сумею посеять сомнения, сумею показать, кто вы есть на самом деле, и ваш тщательно выстроенный мирок рухнет. Лорен уже считает вас лгуньей. А дальше будет еще хуже, я вам обещаю.

Лежащий на подстилке у моих ног Бенсон, видимо, чувствует между нами напряженность, прыгает на диван рядом со мной и глухо ворчит.

– Да, дорогой, и я того же мнения, – говорю я, а сама наклоняюсь к этой девице, так что между нами остается не больше дюйма. – Вон из моего дома.

Кирсти улыбается:

– Лорен, считайте, вы уже потеряли. Она больше никогда не будет вам верить.

Бенсон рычит чуть громче, Кирсти встает:

– Даю вам время до вечера. Свяжитесь с этой журналисткой. Статья должна выйти на следующей неделе, и тогда мы с матерью… Мы будем с вами квиты. Хорошенько подумайте, доктор Сомерс. Разумеется, вы можете защищаться, но помните: грязь – липкая штука, вовек не отмоетесь. – Она уходит, громко хлопнув дверью.

– Господи! – только и могу произнести я и, уперев локти в стол, тру пальцами лоб.

Да, за последние девять месяцев Кирсти часто бывала у нас в доме, она прекрасно усвоила, что дети и работа – это все, что у меня есть в жизни. Но ей, скорее всего, неизвестно еще кое-что: ее угроза для меня опасна вдвойне, ведь Фил домогается совместной опеки над детьми. К запрещенным препаратам я не имею никакого отношения; если бы имела, Фил немедленно этим воспользовался бы как свидетельством моего недостойного поведения.

А что говорил мой адвокат по телефону? В двух словах, что суд может пересмотреть соглашение об опеке только в том случае, если я не обеспечиваю детям надлежащего ухода. Хотелось бы верить, что Фил не начнет против меня беспощадной войны, но я не могу позволить себе рисковать. Я знаю, если он почует, что я где-то оступилась, что у меня есть уязвимое место, то немедленно этим воспользуется, и я потеряю право опеки над Лорен.

Разумеется, любой специалист почерковед легко определит, что моя подпись подделана. И Тесс тоже, если на нее как следует надавить, признается, что к этим рецептам я не имею никакого отношения. Я знаю, Кирсти способна заставить своих дружков оговорить меня, но если они выступят против врача с безупречной репутацией, кто им поверит?

Нет. При всем при том адвокат противной стороны может заявить, что «на первый взгляд Оливия Сомерс кажется чуть не ангелом во плоти, но если копнуть поглубже, обнаружится, что в ее личной жизни, когда ей уже было за двадцать, есть весьма сомнительные эпизоды, включая период злоупотребления легкими наркотиками, что ставит под сомнение ее во всех отношениях положительный образ».

16

Робби я рожала трудно. За две недели до родов меня положили в больницу с диагнозом «преэкламзия». Резко подскочило давление, анализ мочи показал наличие протеи на. Я пролежала все две недели, пока врачи не решили, что пора применять стимуляцию. Когда начались роды, я согласилась на эпидуральную анестезию, только так можно было снизить давление.

– Но тогда я не смогу тужиться, – сказала я Лейле.

Мы с ней вместе ходили на курсы пренатальной медицины и возлагали большие надежды на естественные роды.

– Думаешь, мне очень хочется, чтобы моего ребенка тащили щипцами?

– Снизить давление гораздо важнее, неужели не понятно?

Да, с медицинской точки зрения она была права.

Роды шли медленно, плод вдруг стал проявлять признаки патологического состояния. Кончилось тем, что применили вращающиеся щипцы Килланда, голова ребенка повернулась, когда он был еще внутри, его протащили через родовые пути и извлекли на свет божий, металлическим инструментом вцепившись в его драгоценную крохотную головку. К этому времени из-за большой потери крови я успела упасть в обморок, а когда очнулась, увидела рядом Лейлу с Филом, он держал меня за правую руку, она за левую. У Лейлы на глазах блестели слезы.

– С ребенком все в порядке? – спросила я.

– Прекрасный мальчик, – сказал Фил и подкатил тележку поближе, чтобы я могла полюбоваться малышом. – Семь фунтов шесть унций, немного бледненький, но абсолютно здоровый.

– Можно мне его подержать?

– Конечно! – засмеялся Фил, а Лейла помогла мне сесть в кровати.

Закружилась голова, и понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя, потом Фил положил мне на колени моего сыночка, поддерживая головку ладонью. На ребенке была больничная распашонка, похожая на хлопчатобумажное платьице с завязочками на спине, и крохотный подгузник, из которого торчали кривые ножки.

– Какой он большой, – удивилась я.

– Да, вырастет, будет высокий, – улыбнулась Лейла.

На миниатюрной, прекраснейшей на свете ножке болталась бирка с именем, но мне не было видно, что там написано, глаза застилало туманом, буквы расплывались. Руки, казалось, налились свинцом, но мне удалось подсунуть ладони под теплое тельце, и я поднесла малыша к груди. Фил убрал руку, и на черепе я увидела фиолетовый синяк, там, где головку сжимали щипцы. Зрелище невыносимое. Я заплакала, потрясенная мыслью, что моего маленького мальчика тащили в этот мир железными клещами. Я что-то бессвязно забормотала, кажется, про осложнения, возникающие при таких родах, про опасность внутричерепного кровотечения или трещин.

– С ним все хорошо, Лив, – успокоила меня Лейла. – Подумаешь, синячок… Ничего страшного.

– А он открывал глазки? Он хоть реагирует на внешние раздражения?

– Пытается, бедняжка. У него был нелегкий день.

Лейла с Филом сюсюкали над ним, а я все никак не могла успокоиться. Почему я не тужилась сильнее? Может, было бы лучше сделать кесарево? А что, если здоровью его нанесли непоправимый вред?

– Гемоглобин у тебя низкий, всего лишь восемьдесят два, – сказал Фил. – Дадут пару порций крови, и сразу станет лучше.

Когда мне в вену закачивали вторую порцию крови, температура за полчаса подскочила сразу на два градуса.

– Организм больше не принимает, – сказала сестра. – Придется переливание прекратить. Пару недель попринимаете пилюли с железом – и будете как огурчик.

Через шесть дней я покинула больницу с таким чувством, будто все это время меня мотало по морям и океанам, брошенную и покинутую всеми на произвол судьбы. Филу больше не давали отгулов, а Лейла с Арчи переехали в другую часть города. Тогда у нее еще не было машины, к тому же она была на позднем сроке, а беременной ездить на автобусе не так-то просто. Машины не было и у меня, и квартира на третьем этаже. Еще во время беременности у меня возникли проблемы с крестцовыми суставами, но и после родов лучше не стало. Чуть ли не каждый день меня мучили приступы боли в седалище, простреливающие в правую ногу, и когда приходилось особенно тяжело, я заметно прихрамывала, мне едва удавалось оторвать ногу от земли. Поход в ближайший магазин превращался чуть ли не в подвиг, приходилось тащить сумки, ребенка и одновременно управляться с боль ной ногой. О том, чтобы сесть в автобус и съездить в гости к Лейле, нечего было и думать.

Первые несколько недель после родов я чувствовала себя так, будто постоянно бежала стометровку. Другие матери рассказывали о своей безумной радости, когда они в первый раз увидели своего ребенка; меня же всю трясло; умом я понимала, что люблю его, но глядела на своего краснолицего кроху, и мне было страшно. Словно на лбу его яркими, как неоновая реклама, буквами было написано, какая ответственность лежит на мне, и я боялась, что пойму что-нибудь неправильно. Детскую кроватку я придвинула вплотную к своей постели и постоянно просыпалась, отлежав руку, свешивающуюся ночью через перильца: я то и дело в темноте ощупывала маленького, желая убедиться, что он дышит.

Фил находил моим страхам свое объяснение. Мол, ко мне мать относилась плохо, а отец и вовсе устранился от воспитания. Но, слава богу, я врач, мне по должности положено заботиться о других, так что все будет отлично, надо только немного подучиться, привыкнуть.

Моя акушерка оказалась женщиной доброй и заботливой, целую неделю каждый день навещала меня. Как я завидовала легкости, с какой она обращалась с ребенком! Наблюдая за ее действиями, я старалась запомнить и выучиться тому же, но все равно была неуклюжа, Робби так и норовил выскользнуть из рук, особенно во время купаний. Ума не приложу, как я справлялась, будучи такой неумехой. В университете у меня все получалось прекрасно, я обращалась с детьми уверенно и умело, но теперь вела себя так, словно прежде младенцев в глаза не видела, куда уж держать их в руках.

– Вы принимаете таблетки с железом? – спросила меня акушерка. – У вас все еще низкий гемоглобин, а это влияет на энергетику, уверенность зависит от уровня энергетики. – Вдруг она обняла меня. – Вы прекрасно справляетесь, Оливия. Вы несправедливы к себе.

Фил оказался прирожденным отцом и, когда бывал дома, нянчился с ребенком так, словно всю жизнь этим занимался. Уверенной рукой брал Робби, прижимал к себе, крошечная головка маленького уютно располагалась у него на плече, и он мог часами ходить с ним по комнате, разговаривая по телефону, готовя еду, читая журналы по психиатрии. Я пыталась подражать мужу, но у меня головка Робби вечно съезжала в сторону, а рука моя была слишком мала, чтобы удобно и безопасно придерживать ему спинку.

Я твердо намеревалась кормить его грудью, но он так энергично сосал, что соски мои краснели и начинали болеть. Акушерка сказала, что я должна быть с ним тверже.

– Не давайте ему слишком долго сосать. Покормите немного, и сразу отнимайте от груди.

Легко сказать. Сначала он с энтузиазмом сосал, потом играл соском, снова сосал. И только потом засыпал. Переменив пеленки, я будила его, прикладывала к другой груди, но он начинал капризничать и отказывался кушать. А после кормления извивался, брыкался, потом плакал и кричал, издавая жалобный животный писк, словно его все бросили и оставили одного.

– Кажется, мое молоко испортилось, – сказала я патронажной сестре.

– У него просто колики, – засмеялась она. – Ничего страшного. – Она была воплощением здравого смысла. – А за своим питанием вы следите?

За своим питанием я следила. Делала все, что мне советовали. Старалась отдыхать. Заботилась о том, чтобы мы оба как можно больше дышали свежим воздухом, общалась с другими мамашами. Всю жизнь пыталась подчинить строгому распорядку, как можно чаще его обнимала, ласкала, веселила. Ничего не помогало. Он не поправлялся, в весе не прибавлял, и тогда мне предложили прикармливать его дополнительно из бутылочки.

– Мальчик у нас любит покушать. Вы тут ни при чем, – сказала патронажная сестра. – Не принимайте на свой счет.

И вот однажды Фил вернулся домой и увидел на кухне бутылочки и стерилизатор. Он так и разинул рот:

– Это еще зачем?

– Робби совсем не прибавляет в весе. Я решила его прикармливать.

– А по мне, он выглядит нормально. Я считаю, тебе надо и дальше кормить грудью.

– Ага, тебе легко говорить! – закричала я. – У тебя не потрескались соски, ты спишь сколько влезет! А я все время не высыпаюсь. Скоро с ума сойду.

– Лив, у тебя же ребенок! – разочарованно посмотрел он на меня. – Скажи честно, неужели это так трудно?

Фил вышел из кухни, а я минуту еще плакала от жалости к самой себе, а еще минуту думала, давать Робби молочную смесь или нет, но потом решила, дам, и плевать, что на это скажет Фил. Я начала поить Робби из бутылочки, одну утром и одну перед дневным сном, и через несколько дней он явно обозначил свои предпочтения. Оказывается, он бросал мою грудь и плакал лишь потому, что хотел сосать резиновую соску. Как только она попадала ему в рот, с огромным удовольствием начинал сосать, а потом крепко засыпал.

Я уверяла себя в том, что я не неудачница, но Фил даже перестал со мной разговаривать.

– Я и не подозревал, что ты такая лентяйка, – пробурчал он, когда я попыталась с ним побеседовать.

– Слушай, если бы ты чаще бывал дома…

– Но кто-то должен зарабатывать деньги.

– Фил, у меня такое чувство, будто меня все бросили!

– Вступи в какой-нибудь клуб, что ли… Придумай что-нибудь! Съезди к Лейле! Господи, Лив, ты же умная женщина! – С этими словами он вышел из кухни.

Я пыталась посещать две группы матери и ребенка, но сблизиться ни с кем не удалось, любой разговор заканчивался тем, что собеседница принималась неумеренно хвастаться: мой мальчик уже может делать то, моя девочка может делать это. Мне нужно было нормальное общение, а я уходила оттуда чаще всего с чувством собственной неполноценности, будто недотягиваю до каких-то стандартов.

С Лейлой мы старались видеться хотя бы раз в неделю, но она ходила на курсы врачей-терапевтов и, когда Марку только исполнилось два месяца, вышла на работу. Имея множество родственников в Эдинбурге, она могла не искать няньку и не страдала от недостатка в общении. А я не успела даже закончить аспирантуру и собиралась выйти на работу, когда Робби исполнится полгода. Сама не знала, хочу я этого или нет, печальный опыт охладил рвение, подорвал оптимизм и уверенность в себе. Моя пациентка умерла, и ни знания, ни опыт, ни собственное желание, никакие старания стать образцовым врачом этого уже не изменили бы. А теперь вот у меня самой родился ребенок, и я не могла не думать о том, что со смертью Сэнди оборвалась еще одна жизнь – жизнь ее новорожденного сына. Иногда, держа на руках Робби, я словно чувствовала присутствие другой матери и другого ребенка, призраки незримо стояли рядом, и я могла коснуться их рукой. Приходилось прилагать множество усилий, чтобы не поддаться этим мрачным переживаниям, но бывали дни, когда чудовищность моей ошибки невыносимым грузом ложилась на душу, казалось, сам воздух вокруг ме ня заражен, будто промышленный город смогом, и мне оставалось лишь спрятаться куда-нибудь подальше и заплакать.

И все же я старалась находить в жизни положительные стороны. Например, в том, что я перестала кормить грудью, оказалось два плюса: Робби стал лучше спать, а значит, и я тоже, и теперь можно было без опаски принимать обезболивающее, ведь нога продолжала болеть. Впрочем, таблетки помогали не сказать чтобы очень. Я ходила на курс физиотерапии, но и он не слишком помог; если честно, с ногой становилось все хуже. Однажды я пошла гулять с Робби в парк, а там встретилась еще с двумя мамашами, поболтала с ними немного, сходила в магазин, а когда возвращалась домой, нога так разболелась, что я чуть не плакала. Прописанное мне противовоспалительное почти не действовало.

Помню, я стояла под лестницей, пытаясь достать Робби из коляски. Уже больше четырех часов он был не кормлен и кричал как резаный. С тех пор как стал сосать бутылочку, он значительно прибавил в весе; мне удалось как-то пристроить его на плече, но с сумками было уже не справиться. Сердце бухало, как сумасшедшее, меня бросило в пот, к горлу подкатил комок, охватило чувство полной беспомощности. Вот в такие минуты передо мной и вставал призрак Сэнди. Да, она была прирожденная мать. А я? Только изображала мать, ничего больше.

Вдруг открылась дверь, и в подъезд вошел сосед. Имя его было Бен, но все его звали просто Толстяком.

«Это потому, что у меня такой живот, – объяснил он при знакомстве. – Обожаю покушать».

– Лив, может, помочь?

Я только кивнула, комок в горле мешал говорить. Он взял у меня Робби, подхватил сумки и стал подниматься по лестнице. Я кое-как добралась до своей двери, но нога так разболелась, что я изо всех сил старалась не заплакать.

– Простите, проклятая нога. Больно даже шевелить.

И я рассказала про свои проблемы с седалищным нервом.

– Понимаю, у меня тоже такое было, когда я в регби играл. – Он взял у меня ключ и отпер дверь. – Никакой жизни. Пришлось бросить спорт, но все равно избавиться смог далеко не сразу. – Он прошел за мной в квартиру. – Давайте-ка помогу раздеть вашего богатыря.

Потом он дал Робби бутылочку, я сменила подгузник и положила малыша в переноску поспать, а Толстяк тем временем убрал покупки в холодильник.

– У меня дома свежие пончики, хотите?

– С удовольствием.

Я надела тапки, Толстяк взял переноску, и мы отправились к нему, этажом ниже. Мы с Робби уже бывали у Толстяка в гостях. Он приютил нас, когда в нашей квартире переставляли бойлер, а потом еще раз, через пару недель, когда сломался телевизор. С ним жили еще два аспиранта, писали диссертации, и у них всегда было весело, хотя за рамки они не выходили, порядок поддерживали.

– Вы у нас просто дамский угодник, – сказала я, пытаясь поудобней устроить ногу и морщась от боли. – Большинство мужчин терпеть не могут женских слез. Бегут от них подальше.

– У меня есть кое-что для вашей ноги, помогает отлично.

– Да?

– Забить косячка и покурить, как вы на это смотрите?

– Ну что вы, нет, ни в коем случае.

– Организм плохо реагирует?

– Да, в общем-то, плохо. Вот именно, реагирует, – ответила я, вспомнив про Гейба и наши с ним встречи. – Впрочем, давно уже не пробовала, несколько лет.

– У меня травка совсем слабенькая. Сам выращиваю. – Он глянул на меня с каким-то мальчишеским энтузиазмом. – Хотите посмотреть?

Я прошла следом за ним в коридор, где рядом с кухней стоял небольшой шкаф. Как раз в том месте, где у меня была гладильная доска, барабанная сушилка и полки для белья. Стенки шкафа Толстяк обклеил фольгой и посадил коноплю, пышные стебли которой занимали все пространство, а подсветкой служили несколько лампочек по пятьсот ватт каждая.

– Ну, хотите попробовать?

– Лучше не надо. Но все равно спасибо за заботу.

Недели через две история повторилась, но на этот раз ситуация была еще хуже: нога совсем отказывалась двигаться, словно ее парализовало, и острая боль пронизывала ее от кончиков пальцев до самой спины. Толстяк напоил меня чаем, выразил полное сочувствие и предложил попробовать печенье с гашишем. И я не отказалась.

– Смола первый сорт, – сообщил Толстяк. – Из Афганистана.

Уже через несколько минут по всему телу, по каждой его клеточке, разлилось умиротворение и облегчение. Я откинулась на спинку дивана, и мы стали смотреть какой-то французский фильм, а Робби лежал себе рядом в переноске и крепко спал. В первый раз за много месяцев нога у меня не болела, и расслабленный организм по-настоящему отдыхал.

С тех пор я все чаще заглядывала к соседу, чуть ли не через день проводила у него в квартире по часу, не меньше. Фил обычно до восьми работал, а Робби тоже нравилось бывать в гостях. По вечерам он часто капризничал, а аспиранты всегда его развлекали, смешили, с ними у него сразу поднималось настроение. И мне с ребятами было хорошо и спокойно, я отдыхала и душой и телом и скоро поняла, что потеряла, когда была студенткой и занималась только зубрежкой.

«Какое прекрасное средство психологической адаптации, – говорила я себе, когда принимать угощения вошло у меня в привычку. – Как раз этого мне всегда не хватало».

И хозяйкой я стала чуть ли не образцовой, уже не забывала, как прежде, покупать молоко или хлеб, и рубашки Фила теперь всегда были чистые и наглаженные. Надо отдать и ему должное, он умел вкусно зажарить цыпленка, приготовить яичницу, частенько сам гладил рубашки (он не считал, как многие, что работа по дому делится на мужскую и женскую), тем не менее ему очень нравилось, что я о нем забочусь.

– А ты в последнее время держишься молодцом, – говорил он. – Совсем как прежняя Лив.

Когда мы с Филом решили пожениться, Робби исполнилось пять месяцев. Правда, пришлось повоевать: я не хотела пышной свадьбы, меня вполне устраивало, что у нас в гостях будут Лейла с Арчи, ну, еще несколько близких друзей, но ему хотелось чего-то большего.

– А Деклан? – говорил он. – Неужели ты не хочешь, чтобы он узнал, какая его сестра счастливица?

– Конечно хочу. И Деклан, и Эйслинг, и все их детишки – это нормально. И папа тоже. Даже Финн с Дайармейдом пусть приезжают, если хотят, в чем я не очень уверена. Я не хочу, чтобы приезжала мать.

– Лив…

– Правда, Фил, я не хочу, чтобы она приезжала.

Мы лежали в кровати, отдыхали после объятий и поцелуев. С тех пор как я научилась расслабляться, мы с ним занимались любовью почти каждую ночь, и это очень нас сближало.

– Я еще слаба, не совсем оправилась, она это сразу заметит и, как только я потеряю бдительность, набросится на меня. Уж я-то ее знаю, поверь мне. Тем более я регистрирую брак не в церкви, а в простом бюро, это для нее прекрасный повод.

– Тебе бы самой неплохо избавиться от некоторых устаревших понятий.

– Я еще не совсем окрепла… Ты прав, конечно, от устаревших понятий надо избавляться, но только не для нее.

Торжественный день настал, я надела шелковое платье кремового цвета, изящные босоножки. После родов я снова похудела, чувствовала себя юной и беззаботной. Толстяк приготовил для меня партию конопляного печенья, но я сунула подарок подальше в шкаф, потому что не сомневалась, что день пройдет отлично и так и мне оно не понадобится. Боли обычно начинались, когда я много таскала Робби на руках, и замыкался порочный круг: боль вызывала напряжение в организме, а напряжение усиливало боль. Но сегодня сына будет носить Фил, и я смогу отдохнуть. Я добилась-таки своего, церемония планировалась тихая, мы ждали не более дюжины друзей. Я позвонила Деклану, мы поговорили, и он сказал, что с деньгами, да и со временем, у них сейчас туговато: недавно они получили ссуду, и Деклан с утра до вечера работал, чтобы превратить ферму в солидное предприятие. Было бы разумнее нам с Филом приехать к ним в гости на Рождество, они познакомятся, познакомятся и наши дети, собираясь по вечерам за одним столом.

В бюро регистрации мы явились в четверть одиннадцатого. Лейла, Арчи и маленький Марк уже ждали там. На Лейле, подружке невесты, было зеленое с золотом платье, которое сшила ей одна из золовок, и смуглое лицо ее смотрелось на этом фоне просто идеально. Церемонию устроили простенькую, но вполне приличную, и я была счастлива, что рядом со мной муж и ребенок, друзья. Мы даже что-то спели хором. Потом отправились в паб, где заранее сняли отдельный зал. Арчи с Филом несли детей, мы с Лейлой шли между ними, держали под руки наших мужей и разговаривали.

И вдруг я увидела мать. Она стояла на крыльце паба, прямая, как шомпол, с нескрываемым отвращением на лице.

– Что она здесь делает? – спросила я Фила.

– Честно говоря, Лив, я подумал, что для вас это лучший момент простить все друг другу и помириться.

– Меня не за что прощать, я ни в чем перед ней не виновата. – Я остановила Лейлу, и мужчины прошли вперед. – Ты знала, что Фил собирается это сделать?

– Бог свидетель, ни сном ни духом, – ответила она. – Я бы не позволила устроить тебе такую гадость. – Она казалась пораженной не меньше. – Хочешь, подойду к ней и попрошу, чтоб ушла? Хочешь?

– Нет, не надо. Я сама. А ты иди со всеми.

Я подождала, пока все зайдут внутрь, и только тогда подошла к матери.

– Что ты здесь делаешь?

– Хорошо же ты встречаешь собственную мать. – Она оглядела меня с головы до ног. – Что-то ты растолстела, Скарлетт. Это тебе не идет.

– Ты видела ребенка?

– Все делаешь шиворот-навыворот. Кто ж берет ребенка на свою свадьбу?

– Отец приехал?

– А зачем? – фыркнула она. – Разве свадьбу без венчания можно назвать настоящей?

Не думаю, что отец согласился бы с таким суждением; в глубине души я была уверена, что мать приехала лишь для того, чтобы сделать мне какую-нибудь пакость, но все же надеялась, что, увидев, как я счастлива, она растрогается и откажется от своих намерений.

– Мама, ты рада за меня?

– С какой это стати я должна за тебя радоваться?

– Но ведь все матери радуются за дочерей, когда видят, что у них хороший муж и ребенок, что они счастливы. А я к тому же выучилась, стала врачом.

– За кого ты меня принимаешь? – отрезала она, пронзая меня насквозь сердитым взглядом. – Ты дура, набитая дура! А ведь могла стать человеком, могла!

– Я стала человеком, и сегодня у меня свадьба, я вышла замуж!

– Финуала была права, когда говорила, что из тебя не выйдет толку.

– Господи! – закричала я. – Да мне наплевать, что там говорила твоя чертова Финуала!

– Не упоминай имя Господа всуе, Скарлет Оливия Нотон! – заорала мать и яростно перекрестилась; на руке у нее болтались четки. – Не смей опошлять Бога, как опошлила себя.

– Уже больше часа я не Нотон, а именем Скарлетт меня много лет никто не называет, – сказала я с чувством, по спине поползли мурашки. – Уходи отсюда. Немедленно уходи. Тебе здесь делать нечего.

– Чего ради я сюда притащилась, проделала такой путь? Не собираюсь никуда уходить, меня твой муж пригласил.

– Тогда уйду я!

Я понимала, что поле боя осталось за ней, что я покидаю собственную свадьбу, но ничего не могла поделать. Не могла перенести этой ядовитой смеси из злобы и религиозного фанатизма. Я поймала такси и поехала домой, а когда добралась, то пошла не к себе, а позвонила в дверь Толстяка.

– Так быстро? – удивился он, увидев меня.

– Мне нужно куда-нибудь спрятаться, – ответила я. – Переждать хотя бы часок. А потом вернусь. Ноги отваливаются, и очень хочется убить собственную мать.

Они там как раз дули, ну я и присоединилась. Мы выкурили пару косячков, я потеряла всякую осторожность и нюхнула кокаину. Я действительно собиралась вернуться, но у Толстяка в гостях были друзья, все веселые и интересные люди. Прошло часа три, и только тогда я вдруг почувствовала, что соскучилась по Робби. В руках будто чего-то не хватало, сердце мучительно ныло, я ощущала почти физическую боль.

– Господи, как там мой ребенок? – спросила я Толстяка. – Нет, надо срочно возвращаться.

Проходя мимо своей квартиры, я услышала голоса. Ключей у меня не было, и тогда я позвонила – дверь открылась, и я увидела Фила, он таращил на меня глаза, в которых металось безумие.

– Черт возьми, куда ты пропала?

– А Робби где? – Я быстро протопала по коридору в гостиную.

– С тобой все в порядке? – спросила Лейла, расцеловав меня в обе щеки. – Мы чуть с ума не сошли.

– Я-то в порядке! – Я прошла мимо. – А, вот он!

Робби сидел в своем мягком креслице возле окна, болтал ножками и сосал кулачок. Я взяла его на руки, поцеловала в лобик, в щечки, снова в лобик и снова в щечки, и он все это время хихикал от удовольствия.

– Как мальчик вел себя без мамочки? – спросила я.

– Что у тебя со зрачками? – хмуро проговорил Фил, подойдя ко мне и уперев руки в бока. – Они у тебя как блюдечки.

– Влюбилась, – улыбаясь, ответила я. – Ты такой красивый в этом костюме.

Я потянулась к нему, чтобы поцеловать, но он отпрянул.

Из кухни в гостиную вошел Арчи.

– Искал чего-нибудь перекусить, – сказал он, помахивая пластиковым контейнером. – Хоть печенье какое-нибудь. И вот что нашел. Можно я съем кусочек?

– Нет-нет! Это мое печенье!

Держа Робби одной рукой, свободной я выхватила у Арчи коробку.

– Извини. Это мне от ишиаса.

В комнате повисла гробовая тишина, на лицах у всех было крайнее изумление, изрядно приправленное явным осуждением.

– В чем дело?

Все трое смотрели на меня так, будто я только что призналась, что жить не могу без героина.

– Да это всего лишь марихуана! Что с вами?

Фил забрал у меня Робби и передал Лейле.

– Ты не могла бы на часок унести его? Нам с Оливией надо поговорить.

– Нет! – Я попыталась встать между ним и Лейлой, но Фил отодвинул меня в сторону. – Ради бога! Что это вы так переполошились?

– Значит, ты принимаешь наркотики, – разочарованно сказал Фил, и от одного его взгляда мне стало не по себе. – Значит, ты занимаешься нашим ребенком под кайфом.

– Гашиш мне нужен, чтобы не болела нога, – возразила я, стараясь говорить как можно мягче. – И это нисколько не мешает мне ухаживать за Робби.

Лейла попятилась из комнаты.

– Лейла!

Мне больно было видеть выражение ее лица, моя подруга пребывала в потрясении, она осуждала меня, ей было за меня стыдно.

– Хоть ты-то мне поможешь? Скажи что-нибудь!

Но она не захотела. Арчи вышел вслед за ней и закрыл за собой дверь, а я осталась наедине с Филом, своим мужем. Мы были женаты меньше шести часов, и сразу же между нами разгорелась война.

– Я так понимаю, ты весело проводила время с уродами, которые живут по соседству.

– Уродами? Как ты можешь так говорить? Ведь ты их не знаешь!

– Оливия, это же настоящие выродки, тунеядцы. Вечные студенты, которые сосут деньги налогоплательщиков, потому что не хотят работать.

– Откуда в тебе такое высокомерие, черт возьми?

– А куда подевалось твое чувство ответственности, черт возьми? – парировал он.

– Ответственности? И ты мне говоришь об ответственности? – Я ткнула пальцем ему в грудь. – Я очень просила тебя не приглашать мою мать. И объяснила почему. Но ты не послушал и сделал по-своему, потому что ты никогда не слушаешь и все делаешь по-своему!

Мы продолжали в том же духе еще полчаса, а то и больше, пока я не расплакалась от бессильной злости и обиды. Я злилась на себя, злилась на Фила, злилась, что свадьба была испорчена, а он говорил, что любит меня, что сожалеет о своем поведении, что теперь понимает, как сильно болела у меня нога, понимает мои чувства к матери. В конце концов мы все простили друг другу и отметили примирение тем, что занялись любовью прямо на диване и кончили одновременно, и это в какой-то мере компенсировало резкие, сказанные в запале слова. Мы пообещали друг другу, что отныне всегда, в любой сложной ситуации будем разговаривать, делиться своими мыслями и чувствами, бережно к ним относиться, даже если они у нас совсем не совпадают; что мы достаточно сильно любим друг друга и наш брак должен быть счастливым.

И я всегда старалась не нарушать этого обещания и только через много лет задумалась, а старался ли муж.

17

Кирсти уходит где-то около семи, и я сразу бужу Робби. Он говорит, что первого урока нет и раньше одиннадцати в школу можно не приходить, я даю ему еще немного поспать, а сама иду в душ.

Стоя под теплыми струями, размышляю о том, что сказала мне Кирсти, верчу ее слова в голове и так и этак. Добираюсь до сути разговора и понимаю, что ставить под удар свое имя, публично допускать даже малейшее подозрение в том, что я злоупотребляла наркотиками, ни в коем случае нельзя. Карьера моя не переживет и одной правдивой статьи о моем прошлом. Я-то как-нибудь справлюсь, но Фил заберет Лорен! Нет, рисковать никак нельзя. Да, я каждый день принимала марихуану, этот факт зафиксирован в моей медицинской карточке. У меня выработалась зависимость, и я до сих пор не вполне избавилась от нее. Марихуана снимала страшную боль, она успокаивала меня и давала отдых, она помогла мне пережить несколько тяжелых месяцев, но когда об этом узнал Фил, пришлось пробовать иные способы борьбы с недугом, вызывать врачей, искать специалистов и месяцами терпеть на себе внимательные взгляды Фила, который контролировал, чтобы со мной не случилось рецидива. Не сомневаюсь, хороший адвокат сможет доказать, что дыма без огня не бывает, а тут еще эти злосчастные рецепты, да и сам факт моей работы с наркозависимыми – чем не идеальный способ добраться до наркотиков? Прошлое говорит о том, что к наркотикам у меня есть явная предрасположенность, особенно когда портится настроение. Кирсти права, я не первая женщина, которую бросает муж и которая ищет утешения в наркотиках. И ради счастья и спокойствия впечатлительной девочки одиннадцати лет Филу вполне могут присудить право на полную опеку. А доказать, что я не пью ничего крепче джина с тоником, будет ой как трудно.

Быстренько вытираюсь и планирую свои действия на первую половину дня: четыре телефонных звонка, две встречи, а потом немного передохну. Натянув джинсы, футболку, сунув ноги в босоножки без каблуков, звоню О’Рейли и спрашиваю, можно ли с ним встретиться, но не у меня, а в участке.

– Что-нибудь стряслось? – спрашивает он.

– Давайте расскажу при встрече.

– Хорошо.

Потом звоню на работу и оставляю сообщение: очень сожалею, но выйти не смогу.

– Вчера со мной произошел несчастный случай, – говорю я в трубку. – Разбила лицо. Ничего серьезного, но понадобится пара дней, чтобы привести себя в порядок.

Третий звонок Кирсти.

– Я согласна, – говорю я без предисловий. – Но какие гарантии, что ты не пустишь в ход рецепты?

– Увижу статью в газете – отдам бланки, и на этом все закончится.

– Но статья выйдет не раньше чем через неделю. А я не хочу так долго ждать.

– Очень жаль.

– Погоди! Не отключайся. – Быстро собираюсь с мыслями. – У меня есть идея. Я позвоню Кэрис Блейкмор, этой журналистке, договорюсь о встрече где-то около двенадцати. Приходи и ты.

– В качестве ребенка убитой женщины?

– Если хочешь.

– Нет, не хочу.

– Тогда я скажу, что ты поступаешь в медицинский, а пока работаешь у меня помощницей. Своими ушами услышишь, как я расскажу ей, что случилось тогда, и отдашь мне бланки.

– Гмм…

– Я не собираюсь дурить тебя, Кирсти. Я хочу покончить с этой историей. Сегодня же. Раз и навсегда.

– А вдруг вы предупредите полицию и меня арестуют?

– Нет. Но имей в виду, они тебя ищут. И тут уж я ничего поделать не могу.

– Знаю. И у меня есть идея, как все устроить. К вам это не имеет никакого отношения.

– Хорошо. Так ты придешь на встречу?

– Пожалуй.

– Я пошлю тебе эсэмэской место встречи и точное время.

Кажется, что-то вырисовывается. Звоню Кэрис, сообщаю, что у меня для нее есть любопытный сюжет: обратная сторона Оливии Сомерс, так сказать.

– Интересно, – отвечает она.

– Давайте сегодня пообедаем вместе, я приглашаю. Заодно и побеседуем.

Договариваемся встретиться в городе, и я посылаю Кирсти эсэмэску, потом еду в полицейский участок и ставлю машину прямо перед зданием. Меня тревожит пред стоящая встреча с О’Рейли, не так-то легко обманывать его, во-первых, потому, что он мне нравится, а во-вторых, его непросто провести, у него нюх на такие штуки.

– Инспектор О’Рейли сейчас к вам спустится, – говорит дежурный.

Благодарно улыбаюсь, хожу кругами по вестибюлю, пару раз останавливаюсь перед доской объявлений, где вывешены советы, как предотвратить преступление; читаю, что там написано, и не понимаю ни слова.

– Доктор Сомерс? – О’Рейли стоит рядом.

– Нам надо поговорить, – бормочу я, пытаясь подавить волнение.

– После вас, – вежливым жестом приглашает он меня в «комнату для бесед».

Впереди, в коридоре, слышна какая-то возня: средних лет человек в костюме ругается и размахивает кулаками, а двое полицейских пытаются его перекричать. О’Рейли открывает уже знакомую дверь и входит за мной.

– Сколько терпения требует ваша профессия, – говорю я.

– Думаю, ваша не меньше. У нас в этом смысле много общего. Врач тоже должен в какой-то мере обладать способностями сыщика. Так что там у вас стряслось? – Указывает на стул, сам садится напротив.

Тру ладони о джинсы.

– Кирсти сегодня не будет.

– Почему?

Во рту пересохло, пытаюсь языком исправить положение, не помогает. Вместо слюны организм выделяет адреналин, который хлещет в венах, как река в паводок.

– У вас найдется стакан воды? Пить хочется.

– Конечно, – вскакивает он. – Могу даже предложить чаю или кофе.

– Нет, просто стакан воды.

Он открывает дверь:

– Дженни, чаю и стакан воды! – Ждет, что ответит не видимая Дженни, но для меня она и неслышная. – Спасибо, девочка! – О’Рейли снова закрывает дверь. – Слышал, вчера вы навещали Тесс Уильямсон, – говорит он, возвращаясь на место.

– Я была у ее матери. Она вызывала врача на дом.

– А с Тесс говорили?

– Немного. Простите, я собиралась вам об этом сообщить, но выскочило из головы из-за истории с Лорен.

– А откуда вы знаете, что Кирсти сегодня не придет?

Лицо его совершенно бесстрастно.

– Она ночевала у меня в сарае.

Мне приходит в голову мысль, что правду надо расходовать экономно, тогда успешней будешь продвигаться вперед. Я рассказываю О’Рейли почти все, кроме деталей будущего обеда с журналистом. Начинаю с того момента, когда обнаружила Кирсти в саду и столкнулась с дилеммой: кричать и звать на помощь или как-то пытаться удержать ее?

– Я подумала, что и то и другое мне не по силам, а мобильник остался в спальне, поэтому решила, пусть лучше говорит. И она говорила. А потом мы с ней заключили соглашение.

– Признавайтесь, снова дали волю своей мягкотелости? – тяжко вздыхает он.

– Не совсем. Но согласилась на компромисс.

– А именно?

– Я поговорю с одним журналистом из «Эдинбургского курьера». И она напишет про меня всю правду. Немножко поправит мой уже сложившийся образ, и тем самым мы восстановим равновесие. Пусть читатели знают, что крылышек у меня, мягко говоря, нет.

– «Пусть читатели знают, что крылышек у меня, мягко говоря, нет», – медленно повторяет он мои слова и скребет подбородок. – И тогда Кирсти будет счастлива?

Открывается дверь, в комнату чуть не бегом влетает Дженни:

– Чай и стакан воды, инспектор.

– Спасибо, Дженни, – благодарит О’Рейли.

Хватаю воду и мелкими глоточками пью, каждый глоток облегчает на время страдания пересохшей глотки.

– Меня интересует вот что, – начинает О’Рейли. – Почему вы не хотите помочь нам поймать человека, который чуть не убил вашего сына?

– Она считает, что ее очень обидели.

– А вы как считаете?

– Я считаю… Думаю, у нее есть основания.

– И ей все должно сойти с рук? Она чуть не убила вашего сына, причем умышленно, она испортила ваш дом… Тоже, кстати, умышленно. И она заслуживает оправдания?

– Не совсем, но ее можно понять.

– И то, что она вас запугивает, тоже, по-вашему, нормально?

– Нет, конечно. Но согласитесь, если общественность узнает, какова я на самом деле, в какой-то мере свершится справедливость.

– Как есть, без прикрас?

– Да.

– Значит, долой с пьедестала? – Он смотрит на меня с вызовом. – Была доктор Сомерс с венчиком вокруг головы, пример для подражания, так вот получите доктора Сомерс в обнимку со скелетом, вывалившимся из ее шкафа. – Он барабанит пальцами по столу. Звук очень противный, у меня даже зубы стучат. – Думаю, когда ваше славное имя снова замелькает на первой полосе «Эдинбургского курьера», заплачут денежки реабилитационного центра… Благотворителей поубавится.

– Надеюсь, этого не произойдет, – отвечаю я, но все равно тревожусь и не могу этого скрыть. – Очень не хочется, конечно, чтобы центр пострадал из-за моих прошлых ошибок, но мне все-таки придется публично взять на себя ответственность за содеянное. И не думаю, что здесь существует срок давности.

– Оливия!

– Что?

По глазам видно, что он что-то высчитывает, но взгляд добрый, и я чувствую, что решимость моя дает тоненькую трещину.

– А почему бы не рассказать всю правду?

– Я вас не обманываю.

Мы прямо смотрим друг на друга, и я не опускаю глаз, сцепив руки под столом так крепко, что становится больно.

– Что ж… – с сожалением вздыхает он. – В таком случае мне придется написать рапорт, на основании которого руководство будет решать, не предъявить ли вам обвинение в том, что вы морочите полиции голову, вынуждая нас тратить драгоценное время.

Вздрагиваю и ошеломленно открываю рот. Мне и в голову не приходило, что может случиться и такое.

– Я… Вы считаете, мне можно предъявить такое обвинение?

– Сами подумайте. Мы ищем девицу, которая подсыпала в напиток вашего сына наркотик, в результате он попал в больницу в коматозном состоянии. И вы, вполне справедливо, заявляете в полицию и называете это преступлением. Уже две недели мы с вами беседуем чуть ли не каждый день. Вы хотите получить гарантию в том, что полиция делает все, чтобы найти преступницу, а та тем временем совершает еще одно преступление, проникает в ваш дом и наносит ущерб имуществу. И тут вы начинаете собственное расследование, результаты которого сообщаете мне только под давлением. – Он отпивает глоток чаю. – Мы преследуем Кирсти Стюарт, которая нарушила закон, и мне бы хотелось думать, что для вас и для ваших близких очень важно, чтобы она попала в руки правосудия. Но происходит нечто странное… То вы на нашей стороне, то непонятно где. Вчера вы заявили, что поможете задержать ее. Сегодня вы говорите, что сама во всем разберетесь. – Он весело (впрочем, не очень) смеется. – Я лично считаю, что вы определенно морочите нам голову и полиция зря тратит на вас время. Будет ли вам предъявлено официальное обвинение? – Он качает головой. – Это решать не мне.

Я глаз не могу на него поднять, поэтому разглядываю предметы на столе: кружку, стакан, его руки. Рукава рубашки закатаны по локоть, руки загорелые и сильные. На левом запястье светлая полоска от часов.

– Где вы так загорели?

– На огороде.

– Не представляю вас на грядках.

Как все-таки мало я его знаю. У меня возникает острое желание узнать его поближе. Мужчина, который проводит время, копаясь в земле, – в этом есть что-то обнадеживающее. Может быть, мне так только кажется, ведь мой отец тоже этим занимался, да и Деклан – фермер. Не знаю. Но я точно знаю, что О’Рейли лучше, чем в моих глазах его рисуют мои незрелые истины, и мне от этого стыдно. В голове мелькает мысль, не рассказать ли ему о предстоящем свидании и о том, что Кирсти тоже там будет, но я понимаю, что он попытается задержать ее. И что тогда? Она заявит, что я наркоманка, О’Рейли сначала не поверит, но Фил, пронюхав об этом, непременно расскажет все инспектору, и тот засомневается. Он знает, я не всегда была с ним откровенна. Знает, я скрывала информацию о смерти Сэнди Стюарт, и, он прав, я рассказываю ему что-то только в крайнем случае, а иначе нельзя.

– Ладно. Извините, у меня много дел… – (Понятно, ему все это уже надоело.) – Где выход, вы знаете. – Встает и идет к двери.

– Спасибо, – говорю я.

– За что спасибо? – кричит он, не останавливаясь.

Выхожу, на улице светит солнце, сажусь в машину.

На сердце тяжело, мучают стыд, досада и разочарование. Всем не угодишь, особенно О’Рейли, надо смириться, заняться первостепенными делами и поскорей покончить с этим.

Еду домой, поднимаю Робби с постели, и мы садимся завтракать. Он у нас не жаворонок, любит поспать и на вопросы отвечает односложно, но мне отрадно общаться с ним, даже просто сидеть рядом. Как только он отправляется в школу, начинаю готовиться к встрече. Есть еще больше часа, но мне очень хочется как-нибудь замазать рану на щеке. Она подсохла, отек почти спал, синяк превратился в лиловое пятно, которое удается спрятать под толстым слоем макияжа. Подкрашиваю глаза и губы, надеваю летнее платье, щипцами завиваю волосы. В ресторан являюсь точно вовремя и вижу, что Кэрис уже на месте. Ей за сорок, черные волосы аккуратно подстрижены, на лице непринужденная улыбка. Она всегда носит однотонные свободные платья с кардиганом, подобранным в цвет. Сегодня платье на ней бледно-розовое и кардиган цвета фуксии с тонким кружевом по краю. Она уже дважды брала у меня интервью, общаться с ней одно удовольствие. Оба раза мы договаривались встретиться еще и поговорить обо всем на свете, о нашем детстве, о работе. У нее есть сын, он страдает аутизмом, и первые несколько минут мы говорим о нем.

– Столик заказан на троих? – спрашивает она.

– Да, – отвечаю я, а сама оглядываю полный народу зал, надеясь увидеть Кирсти. – Я жду знакомую девушку, она хочет стать врачом, вот и общается со мной.

Замечаю на входе какое-то движение.

– А, вот и она! – Я встаю, машу рукой, Кирсти, опустив голову, направляется в нашу сторону и подходит к столику. – Познакомься, Эмили, это Кэрис Блейкмор, журналист, работает в «Эдинбургском курьере». Кэрис, это Эмили Джонс, будущее светило медицины.

– Приятно познакомиться, Эмили. – Кэрис пожимает ей руку.

Кирсти смущенно улыбается и садится на свободный стул.

Она одета так же, как и утром, и ее синяя толстовка с капюшоном резко выделяется на фоне ярких летних нарядов посетителей.

– Давайте сначала сделаем заказ, – предлагаю я. – А потом поговорим о нашем деле.

Ресторан итальянский, и готовят здесь вкусно. Я заказываю брускетту на закуску и стейк из тунца с зеленым горошком. Кэрис то же самое, а вот Кирсти, пожирающая меню откровенно голодными глазами, выбирает пасту и самую большую пиццу с тремя дополнительными соусами.

– Эх, где мои семнадцать лет! – Кэрис с улыбкой смотрит на Кирсти. – Прошли деньки, когда я могла позволить себе столько калорий.

– Мама говорит, что легче меня убить, чем прокормить, – отзывается Кирсти и смотрит на меня.

То же самое я говорю про Робби, она наверняка не раз слышала это. Интересно, она пытается разозлить меня, спровоцировать или просто дает знать, что у нее длинные щупальца, что она глубоко влезла в мою жизнь и в лю бую минуту может нанести удар.

– И что же ты хотела мне поведать, жду с нетерпением. – Кэрис кладет на стол диктофон. – Ничего, если я запишу разговор?

– Конечно.

Она включает диктофон, и я приступаю к рассказу.

– Я хочу кое-что о себе поведать – откровенно и искренне. Ты обо мне уже писала, но, читая твои статьи, люди видели во мне человека во всех отношениях успешного, а это односторонний взгляд, и я подумала, не пора ли приоткрыть другую сторону моей жизни, малоизвестную широкой публике. – Я отпиваю из стакана воды, ставлю локти на стол. – Одно из правил, или принципов, клятвы Гиппократа гласит: не навреди. К несчастью, в самом начале своей врачебной карьеры я нарушила этот принцип. Я перепутала два очень разных лекарства и дала своей беременной пациентке совсем не то, что ей было нужно.

Кэрис шумно вздыхает. Видно, я возбудила в ней интерес.

– Я пошла в медицину, чтобы помогать людям, спасать их жизнь и здоровье, но мне очень не посчастливилось, моя ошибка стоила молодой женщине жизни.

Беседа продолжается в форме вопросов и ответов, и профессиональное чутье подсказывает Кэрис правильные вопросы: ее интересует, как все произошло, что я чувствовала при этом, как несчастный случай отразился на моей профессиональной карьере. Закуски съедены, тарелки убраны, мы доедаем основное блюдо…

– Так ты говоришь, эта женщина была неизлечимо больна? – вдруг спрашивает она.

– Да. Но я лишила ее возможности прожить еще несколько месяцев. Не соверши я роковую ошибку, она бы увидела своего новорожденного ребенка и муж ее, возможно, не так тяжело переживал бы ее смерть. Кто знает? – Я кладу на тарелку нож с вилкой.

– Все, конечно, если бы да кабы, как говорится, но…

– И все-таки ее могли вылечить! – перебивает меня Кирсти.

До этого момента она говорила совсем мало, интересуясь только содержимым тарелки, и изредка поглядывала на меня, когда я говорила о ее матери.

– Да, но это в высшей степени маловероятно.

– Почему вы так уверены? Вы знакомы с теорией хаоса? Она говорит, что всякое действие, неважно, насколько оно мало, порождает другое действие, которое имеет самые непредсказуемые последствия. А ваш проступок трудно назвать маленьким. – Кирсти впивается зубами в остатки пиццы. – Почем знать, может, вы нарушили ход развития всей медицинской науки!

– Это уж несколько сильно сказано! – вмешивается Кэрис, удивленная тем, что Кирсти осмелилась бросить мне вызов.

– Возможно, Эмили, ты в чем-то права, – говорю я. – Но суть в том, что мы этого никогда не узнаем. Быть человеком значит допускать, что существуют вещи, которых мы не можем постичь, а уж тем более изменить.

Она колет меня злобным взглядом, встает и направляется к туалету.

– Странная девица! – усмехается Кэрис. – Вообще-то, я стараюсь избегать таких молодых да ранних, им бы любой ценой не упустить свой шанс, не знаешь, что из них выйдет. Надеюсь, ты не станешь платить по ее счету?

– Да нет, человек она неплохой, – улыбаюсь я. – Схожу посмотрю, все ли с ней в порядке. Может, я что-то сказала не то и она обиделась.

Пробираюсь между столиков, в ресторане стоит гул довольных собой и вкусной едой посетителей. Нахожу Кирсти в туалете, она разглядывает себя в зеркале.

– Я сделала все, что ты просила, – говорю я. – Теперь, пожалуйста, отдай рецепты.

– Эта ваша журналистка – сучка, дерьмо собачье! – кричит она в ответ. – Ей так понравилось, как вы рассказывали про мою больную мать, расписывали, как она мучилась. Моя мать умерла, и… – Она умолкает, опускает голову, я вижу в зеркале ее макушку. – Моя мать была живой человек.

– Кирсти, журналисты все такие. Они любят подробности, особенно если речь идет о несчастном случае, гибели и тому подобном. А публике больше нравится читать не про чей-нибудь успех, а про неудачи, а это как раз история про мою неудачу. Ведь ты же этого хотела.

– Ненавижу ее. Ненавижу людей. – Она роется в сумке и достает два бланка. – Всех ненавижу.

Отдает мне бланки рецептов, я рву их пополам, потом еще пополам, и еще, в клочки, которые можно спустить в унитаз. Кирсти стоит на прежнем месте, но теперь тело ее сотрясается, по щекам текут слезы и капают в раковину.

– Кирсти, – кладу я руку ей на плечо, она вздрагивает, как от укуса.

– Отвали! – кричит она. – И тебя ненавижу! Ненавижу, ненавижу!

Бежит к выходу, пробирается между столиков, выскакивает на улицу и скрывается в толпе.

– Эмили пришлось срочно уйти, – говорю я Кэрис. – Критические дни.

– Это она вам сказала? – сухо спрашивает Кэрис. – Она только что выскочила как ошпаренная. Будто за ней гналась смерть с косой.

Сказать мне на это нечего, но в который раз в груди колет сострадание к Кирсти, несмотря на все неприятности, которые она мне устроила.

– Знаешь, Лив, мне не хочется заниматься этим, – говорит Кэрис. – Давай все сотрем и сделаем вид, что разговора не было.

– Нет, не надо, – отвечаю я. – Опубликуй все как есть.

– Ты уверена?

– Да.

Заказываем кофе, говорим немного о детях, о работе, расплачиваемся, прощаемся. Кэрис отправляется к себе в офис, а я, перед тем как двинуть домой, проверяю мобильник. Читаю эсэмэску от Лейлы. Она узнала, что я не вышла на работу. Она тоже сидит дома с Джасмин, не хочу ли я заскочить.

Покупаю пару безделушек для Джасмин и еду к Лейле; радостно думать, что настало время помириться с подругой. Лейла открывает дверь сразу, они с Джасмин в коридоре, уже надевают летние туфельки.

– А у меня для больной кое-что есть. – Я протягиваю Джасмин журнал и конфеты.

– Спасибо! – Девочка тянется ко мне, целует в щечку, а потом, как зачарованная, смотрит на яркую обложку. – Я так хотела купить этот журнал, но у меня не хватило денег!

Лейла тоже целует меня:

– Ужасно рада, Лив, что ты пришла. Как твое лицо? В первый раз тебя вижу с таким макияжем!

– Вы уже уходите?

– Надо срочно ехать в больницу. – Она закатывает глаза. – Когда я посылала тебе эсэмэску, все было в порядке, а теперь вот, пожалуйста, гипс съезжает. Джасмин, покажи тете Лив.

Вот тебе на, пообщались с подругой. Обстоятельства словно сговорились против меня. Стараюсь не показать, что расстроена. Не отрывая глаз от журнала, Джасмин послушно протягивает сломанную руку. Гипс идет от кончиков пальцев и чуть ли не до локтя. Я сразу вижу, что он болтается.

– Скорее всего, отек быстро спал, врачи сами этого не ожидали, – произношу я.

– Я им звонила, сказали, чтобы немедленно приезжала, надо наложить новый гипс.

– Бедняжка, – обращаюсь я к Джасмин. – Ты у нас прямо как на войне раненная.

– Папа говорит, что из-за железного стержня в руке меня не пропустят в аэропорт, рамка запищит, – заявляет Джасмин, на секунду отрываясь от журнала.

– Столько возни с этим, надоело, честное слово. – Лейла подталкивает Джасмин к выходу и запирает за собой дверь. – Представляешь, то одно сломает, то другое. Уже четвертый раз. Еще раз, и на нас натравят социальных работников.

– Слава богу, хоть сейчас это случилось в школе.

– Ну да. Единственная девочка во всем классе не может залезть на стенку, чтобы не свалиться. Горе ты мое. – Она нежно обнимает дочку. – Давай к машине, доченька. Ну а ты как, Лив?

– Да так, по-разному…

Нет смысла заводить разговор о своих несчастьях. Мне нужно одно: чтобы хоть кто-то положил мне руки на плечи, прижал к себе крепко-крепко, только это должен быть человек не чужой, а которого я люблю… Тут я вспоминаю про Деклана.

– Лейла, у меня к тебе большая просьба. Можно в выходные Робби с Бенсоном поживут у тебя? Лорен сейчас у Фила, а мне так хочется повидать брата. Я бы на выходные слетала к нему в Голуэй.

– Конечно, о чем разговор! С огромным удовольствием! Послушай, ты ведь скоро и так летишь в Ирландию ухаживать за матерью после операции.

– Деклана хочется повидать, сил нет. И вообще немного развеяться. Поменять обстановку. Я так от всего этого устала…

– Понимаю. – Она быстро целует меня в щеку. – Сегодня Арчи забирает детей из школы. Скажу, чтоб забрал заодно и Робби. – Садится за руль. – Ты прости, я перед тобой виновата… Подруга называется. Я помню, нам надо посидеть поболтать обо всем. – Заводит машину. – В понедельник встретимся и поговорим по душам. – Сдает назад. – Договорились? – кричит в окошко. – Да! – машу я ей вслед. – До встречи!

На западном побережье Ирландии чувствуешь себя как на краю света. Торфянистая почва покрыта зеленой травкой, которую щиплют стада овец. В крестьянские поля врезаются отвесно вздымающиеся скалистые утесы, за ними катят белогривые волны Атлантики, разбиваясь о песчаный берег. Я с детства помню запах травы и домашних животных, удивительный вкус свежего, влажного воздуха. Я думаю о брате и его семье, об этих замечательных, добрейших людях: они любят меня, они никогда меня не осудят, двери их дома всегда для меня открыты. Заказываю билет на вечерний рейс в Голуэй и в оставшееся время собираю вещи и навожу порядок в доме. Эсэмэсками сообщаю и Лорен, и Робби, что улетаю на пару дней, Робби присылает ответ с пожеланием хорошо провести время, Лорен не отвечает. Пытаюсь подавить досаду, сажусь в машину, опускаю все окна и еду в аэропорт. Оставляю машину на парковке, иду к стойке регистрации, потом в зал отправления, где покупаю джин с тоником и неторопливо пью, глядя на бетонированную взлетную площадку, на которую один за другим выруливают самолеты, взлетают и исчезают в пространстве. Объявляют мой рейс, я становлюсь в очередь, вхожу в салон и падаю в кресло. Самолет взлетает, чувствую, что меня охватывает полное изнеможение, закрываю глаза и проваливаюсь в глубокий сон без сновидений.

18

Я снимаю номер в гостинице Голуэя, но, прежде чем подняться к себе, спрашиваю у администратора, где можно выйти в Интернет. Она указывает в ту сторону, где, по ее словам, находится «бизнес-центр». Это небольшая ниша, на столах два включенных компьютера. Мне очень грустно, что я так нехорошо рассталась с О’Рейли, но говорить с ним сейчас не хочется. Звоню в полицейский участок, спрашиваю адрес его электронной почты, вхожу в свой почтовый ящик и принимаюсь сочинять письмо. Набираю, удаляю, снова набираю фразу за фразой, пока не нахожу правильную интонацию. Сначала благодарю его за все, что он для меня сделал, потом прошу прощения, что не всегда была с ним откровенна. В конце сообщаю адрес гостиницы, прибавляю, что завтра еду в гости к брату, «где могу зализать свои раны и немного отсидеться подальше от неприятностей».

Долго думаю, никак не решусь вставить постскриптум: «Надеюсь, когда-нибудь мы еще встретимся». Нет, так не пойдет. Надо вот как: «Было бы неплохо как-нибудь вечерком пересечься, чего-нибудь выпить». Нет, тоже не то. Лучше так: «Если как-нибудь будете проходить мимо, заглядывайте». Тоже не очень… Да ладно, пусть останется так. Нажимаю «Отправить».

Наутро просыпаюсь около шести, в скуле пульсирует боль, отлежала. Принимаю душ, одеваюсь, завариваю чай и сажусь у окна, гляжу на реку, протекающую мимо гостиницы и впадающую в залив. Всего неделю назад Робби, Лорен и я сидели в номере гостиницы в Эдинбурге, и тогда мне впервые пришла в голову мысль, что Робби отравили из-за меня. А теперь вот я здесь, прячусь от семнадцатилетней девчонки, которая ухитрилась отыскать мою ахиллесову пяту. Остается только надеяться, что газетной статьи будет Кирсти достаточно и она навсегда оставит меня и моих близких в покое.

Кажется, я изрядно проголодалась, пора и позавтракать. Кладу в чемодан туалетные принадлежности и пижаму, звоню Деклану. Он удивляется, узнав, что я совсем рядом, и предлагает заехать, я отвечаю, что хочу прогуляться по городу, а уж во второй половине дня сама приеду на такси.

– Ты не забыла, что мамина операция только через две недели? – спрашивает он.

– Нет, не забыла. Я приехала не за этим. Мне надо с тобой потолковать.

– Опять что-нибудь с Робби?

– Нет. Поговорим позже.

Деклан знает про меня все: и про марихуану, и про ужасную ошибку, которая привела к смерти Сэнди Стюарт, – но про надпись на стене и про то, что жизнь после этого у меня весьма осложнилась, я еще ему не говорила. Не меньше часа уйдет на все подробности, и я очень надеюсь, что он поймет меня, когда я скажу, что решила встретиться с Кирсти и пойти навстречу ее требованиям.

Оставляю чемодан у администратора и выхожу на улицу. Погода стоит отличная. Выпиваю чашечку кофе с сэндвичем и иду по магазинам за подарками для племянников и племянниц. Нечасто мне выпадает столько свободного времени, поначалу даже немного совестно. Детство я провела всего в часе езды от Голуэя, но так давно не была здесь, что вряд ли встретится кто-нибудь из знакомых. Однако все здесь такое родное, такое близкое, что каждую минуту ожидаешь увидеть Гейба, например, или сестру Мэри-Агнес. Этого, конечно, не происходит, я успокаиваюсь и начинаю ценить эту короткую передышку. Не торопясь, хожу от магазина к магазину, пока не набираю полный комплект подарков для всех детей Деклана, потом беру напрокат машину и еду в гостиницу за чемоданом.

Перед стойкой администратора довольно большой холл. Взгляд мой сначала привлекают две группы туристов, громко обсуждающих свои планы. Потом замечаю одинокого мужчину, сидящего лицом к выходу с газетой в руках.

Дыхание перехватывает, я застываю на месте, как статуя.

Это О’Рейли.

Едва передвигая ноги, подхожу к нему.

– Господи! Что-нибудь случилось? Прошу вас, скажите, что ничего не случилось.

– Нет-нет, успокойтесь. Ничего особенного. – Он встает и берет меня за руку. – Простите, я, кажется, вас напугал.

Делаю шаг назад, меряю его взглядом с головы до ног. Он в гражданском – в брюках из плотной шерстяной ткани и рубашке с короткими рукавами и открытым воротом.

– Тогда что вы здесь делаете?

– Вчера вечером получил от вас письмо и… – пожимает он плечами. – Работал последние две недели как вол, без выходных, вот и решил взять отгул. Давненько не бывал в Ирландии… Подумал, дай-ка приеду, с вами заодно повидаюсь…

– Вот так прямо из Эдинбурга?

– Ну да. Вдруг вы согласитесь показать мне достопримечательности. У меня вся родня живет в Корке. А в Голуэе я так ни разу и не побывал. – Он бросает газету на стул. – А еще мне кажется, я на днях был с вами довольно резок. Чтобы загладить вину, я хотел бы пригласить вас пообедать, вы позволите?

Он умолкает и ждет ответа, но я пока занята: ломаю голову, что бы все это значило. Читает мое письмо, бросает все и мчится в аэропорт, чтобы поспеть на самолет, и нате, вот он здесь, передо мной.

– Но я могу… – Он переминается с ноги на ногу. – Наверное, не надо было этого делать.

Последние слова он произносит с трудом, вся уверенность в себе на глазах испаряется. Понятно, он видит, что я хмурю брови, но, если честно, мне, как это ни смешно, чрезвычайно приятно сейчас видеть его, остается только взять себя в руки и улыбнуться. Что я и делаю. Плевать, что щека болит, я улыбаюсь, и, словно по волшебству, вся его неуверенность куда-то исчезает. Он тоже улыбается, и я чувствую, как от шеи к щекам поднимается горячая волна и лицо мое вспыхивает.

– Я сегодня должна ехать к брату, но… Да! Я проголодалась.

– Отлично.

Он кивает, глядя на меня доброжелательно-оценивающими глазами, и, я чувствую, сердце у меня начинает биться чаще.

Ну надо же, проделал весь этот путь, чтобы только встретиться со мной, причем не в качестве полицейского. Не означает ли это, что я ему нравлюсь?

Приятная мысль. Я снова улыбаюсь, рот до ушей, и слышу голос администратора, она просит забрать чемодан. О’Рейли помогает мне донести его и сумку с подарками до машины, и мы грузим все в багажник.

– Я знаю одно местечко, два шага всего, – говорю я, – там можно неплохо перекусить.

Идем рядом и в ногу по каменному мосту через реку.

– Здесь прошло ваше детство? – спрашивает О’Рейли.

– Нет. Мы жили на ферме, ближе к побережью, – машу я в сторону океана. – Вон там, на западе, – Коннемара, одни скалы и торфяные болота, там выращивали наших знаменитых выносливых лошадей. Люди в Коннемаре все еще говорят на ирландском. А вон там, к востоку от реки, добывают пористый известняк. И болот меньше, и местность не такая гористая. – Я умолкаю. Он смотрит на меня и улыбается. – Что, очень похожа на экскурсовода?

– Нет-нет! Все отлично. Просто вижу, что вы любите эти места.

– Для отпуска лучше места не найдешь, но жить здесь постоянно… Это не для меня. Вот для художника, человека искусства здесь просто рай. В масштабах всей страны в театр, например, ходит не больше четырех процентов населения. А у нас в Голуэе, пожалуй, пятнадцать наберется. Это город для людей творчества, для музыкантов, для тех, кто умеет что-то сотворить руками. А я здесь чужая, мне здесь делать нечего.

Поворачиваем за угол и, словно в подтверждение моих слов, идем мимо торговых рядов, заваленных произведениями искусства и ремесел, а вот и парочка уличных музыкантов, играют в основном ирландские народные мелодии.

Стоим и слушаем, потом идем дальше.

– Я обожаю открытые пространства, и погода мне вполне по душе, но, если честно, всегда хотела уехать отсюда. – Толкаю дверь в кафе с баром; интерьер вполне в современном стиле. – Это довольно известное заведение. Дороговато, конечно, но, чтобы иметь представление, побывать здесь стоит.

О’Рейли останавливается, смотрит в огромное окно, сквозь которое виден залив как раз в том месте, где озеро Лох-Корриб перетекает в Атлантический океан, смешивая соленую и пресную воду в невообразимый коктейль. Ярко раскрашенные лодки самых разных размеров разноцветными крапинками стоят на якоре.

– Сказочный вид, – произносит он. – Хочется самому стать рыбаком.

Он следует за мной к столику, к нам подходит официантка. О’Рейли заказывает горшочек мидий, я – салат с семгой, и первые минут десять мы беседуем о прошлом Голуэя, о том, что ждет этот город в будущем. Сейчас он переживает экономический спад, строительные организации, которые еще недавно активно здесь работали, разоряются.

– Ваш брат занимается фермерством? – спрашивает О’Рейли, ставя локти на стол.

– И очень успешно!

Рассказываю про ферму отца, который работал от зари до зари и едва сводил концы с концами.

– А вот у Деклана на тех же самых землях бизнес процветает. Он стал заниматься экологически чистым сельским хозяйством еще до того, как оно вошло в моду, и теперь на рынке его продукция считается лучшей. Они вдвоем создали на своей ферме нечто потрясающее.

– Похоже, вы очень гордитесь братом.

– Еще бы. – Я гляжу в окно: фотограф расставляет треногу, чтобы снять вид на залив. – Фил часто дразнил меня, говорил, что я боготворю брата, сделала из него кумира, а я и вправду боготворю его, потому что он, когда я была маленькая, заменил мне отца. Да и сейчас я им восхищаюсь.

– И вы хотите рассказать ему все, что с вами стряслось за последнее время?

– Да.

– Все без утайки?

– Про смерть Сэнди Стюарт он знает.

– А про остальное? – О’Рейли смотрит на меня с вызовом.

Я секунду молчу.

– А что остальное?

– Например, про соглашение, которое вы заключили с Кирсти.

Так. Кажется, я рано радовалась. Похоже, О’Рейли явился не ради моих красивых глаз, а по службе.

– Так вы притащились сюда поговорить про Кирсти?

– Нет. Не хотите о ней, и не надо.

Отворачиваюсь и гляжу в окно, давая понять, что тема закрыта. Но его запугать не так-то просто.

– Значит, она узнала ваш секрет? – (Смотрю на него и молчу.) – Ей, похоже, есть чем шантажировать вас, иначе зачем было приглашать ее в ресторан на обед с журналистом.

Приносят еду, мы откидываемся на спинки стульев, чтобы не мешать официантке расставлять тарелки. О’Рейли не спускает глаз с моего лица и ждет, что я отвечу. Беру нож и вилку, и вдруг я чувствую, что аппетит пропал напрочь. Чего не скажешь об инспекторе. Он с явным удовольствием уплетает свои мидии.

– Эдинбург – город маленький. Вчера вечером я отвозил младшую дочку домой, а у моей бывшей как раз был очередной званый вечер, и я случайно услышал, как говорили про вас. Там была и Кэрис Блейкмор, она кому-то рассказывала, что встречалась с вами и что вы ей все про себя рассказали. – Он смотрит на меня, ждет реакции. – Послушайте, я ведь сыщик. Я задаю вопросы. И не прошу за это прощения. – Он наклоняется ближе. – Роль будущего светила медицины играла Кирсти?

– Послушайте, я думала, вы прилетели сюда потому… – Господи, что я несу! – В полицейском участке я сказала вам все, а вы собрались предъявить мне официальное обвинение в том, что я вожу полицию за нос. Я принимаю это. Но добавить мне больше нечего.

– Даже без протокола?

– Да разве у вас бывает без протокола?

– Я могу забыть, что я полицейский. Честное слово. – Он кладет вилку и сцепляет перед собой пальцы.

Глаза его так близко, я невольно чувствую, насколько они обольстительны, кажется, я не выдержу и меня понесет… Я отодвигаюсь подальше от стола.

– Кстати, друзья зовут меня Шон.

– Знаю.

Чувствую, как сердце, словно птичка в грудной клетке, прыгает от счастья… Но и рассудка не теряю.

«Он хочет арестовать Кирсти, – нашептывает он мне. – Будь осторожна! Все это закончится для тебя очередной душевной травмой».

– Понимаете… Шон…

В бешеной схватке сердце и рассудок не хотят уступать друг другу, и я лихорадочно ищу компромисс.

– Перестаньте уже испытывать на мне свое обаяние и прочие мужские приемчики, – тихо говорю я. – Хотите мне понравиться? Если за этим стоит что-то еще, у вас ничего не выйдет.

– А я и в самом деле хочу вам понравиться. И за этим ничего больше не стоит, – невозмутимо отвечает он. – Думаете, я полетел бы на край света только затем, чтобы поговорить про Кирсти? Я примчался сюда, потому что вы мне нравитесь. И еще я подумал, что подальше от Эдинбурга нам будет проще разговаривать.

Сердце мое сразу тает, а рассудок вынужденно признает полное поражение… Помоги мне, Господи. Я уже надеюсь, что ему можно верить, что он не заставит меня страдать.

– Ну, хорошо, – медленно говорю я. – Я все скажу. Как человеку, а не полицейскому, договорились?

– Я внимательно слушаю.

– Ммм… Ужасная ошибка с Сэнди Стюарт серьезно подорвала мою уверенность в себе. Я всегда не очень высоко себя ценила, но, когда выучилась на врача, стала подозревать, что чего-то стою в этой жизни. – Делаю паузу; не хочется создавать впечатление, будто я жалею себя. – Думаю, потому что была увлечена Филом. Фил во многом полная мне противоположность. Он человек способный, уверенный в себе, он считает, что можно контролировать свои мысли и чувства и даже… собственные страхи. – Беру вилку и начинаю ковырять в тарелке. – Когда родился Робби, мне было нелегко, но я изо всех сил старалась выдержать, справиться. Я пыталась говорить об этом с Филом, но либо не получалось толково объяснить ему ситуацию, либо он не понимал или даже не хотел понять, как мне тяжело. Я стыдилась, чувствовала себя страшно одинокой, потерянной. Я любила своего ребенка, но душевное мое состояние было хуже некуда, вдобавок у меня появился ишиас, а это страшные боли. Чтобы справиться с ними, я попробовала марихуану и быстро привыкла к ней. Об этом узнал Фил и принял меры… Довольно крутые.

– Не проявил к вам никакого сочувствия… сострадания?

– Фил ни к кому не проявляет сострадания, – горько усмехаюсь я. – Только поймите меня правильно, он не такой уж плохой человек. Как отец, например, он просто замечательный, не то что муж. Он думал, после смерти Сэнди я продолжу карьеру, а материнство для меня не станет тяжким грузом, но, увы, все оказалось не так. – Я пожимаю плечами. – В общем, сейчас он пытается добиться совместной опеки. Робби уже почти восемнадцать, через несколько месяцев он станет совершеннолетним, и его это касаться не будет. Но Лорен еще только одиннадцать, и Фил хочет, чтобы она больше времени проводила с ним и с Эрикой.

– А сама Лорен что думает?

– Примерно неделю назад я сказала бы, что она категорически против. Но сейчас она на меня очень сердится и, весьма вероятно, согласится, и тогда я ее потеряю. – Глаза наполняются слезами, я быстро-быстро моргаю. – А Фил настроен решительно, он всегда получает то, что хочет. – Я рассказываю о письме от адвоката, об условиях нашего соглашения. – Так вот, проникнув к нам в дом, Кирсти украла из моего докторского саквояжа несколько рецептурных бланков. Я мало понимаю в вашей полицейской работе, зато я кое-что понимаю в людях и скажу, что Кирсти – девочка непростая. Умная, способная управлять окружающими и ситуацией. Как раз такая, от которой любой матери захочется держать своих детей подальше, у нее деструктивный тип поведения. Она мгновенно вычисляет твою слабую точку и тут же использует ее, манипулируя тобой в своих целях. Так она поступила с Тесс Уильямсон, а теперь вот и со мной.

– И что она собирается делать с этими бланками?

– Она научилась правильно выписывать рецепт, в дан ном случае на морфин, и подделывать мою подпись. Указала имя Тесс, чтобы та получила в аптеке морфин, а сама хотела использовать это против меня.

– Каким образом?

– Тесс сказала бы, что это я заставила ее купить препарат. Она полностью в руках Кирсти. Делает все, что та прикажет, и я думаю, так и будет до тех пор, пока Кирсти не выжмет из Тесс все.

– И поэтому вы согласились на статью в газете?

– Да, нельзя допустить, чтобы Фил узнал, будто я незаконно приобретаю наркотик. Он бы, не задумываясь, использовал это против меня.

– На основании всего того, что вы сейчас рассказали, ни один прокурор не сможет открыть дело.

– Уголовное – да, может быть. Но дело об опеке? Люди склонны верить, что дыма без огня не бывает. Тем более в моем прошлом есть факты, которыми не больно похвастаешься. Я работаю в центре реабилитации наркоманов, а у них связи с черным рынком. И это еще не все. Кирсти живет в одной квартире с людьми, которые, как она уверяет, будут рады облить меня грязью. А я не хочу быть матерью наполовину. Потеря Лорен для меня хуже смерти, и я не буду рисковать.

– И все же не думаю, что надо ей уступать, – говорит Шон.

– Может быть… Но знаете, что я думаю? Вся эта история закрутилась давно и по моей вине. Ошибка, конечно, несчастный случай, но цена его – человеческая жизнь. Нравится нам это или нет, любой поступок влечет за собой последствия. Я полагала, смерть Сэнди никак не скажется на моей судьбе… Выходит, ошибалась.

Закончив свою странную исповедь, чувствую, что ко мне вернулся аппетит, подцепляю вилкой что-то на тарелке и отправляю в рот.

– Почему я работаю в центре, вместо того чтобы сидеть дома с детьми? Ведь можно трудиться сверхурочно в клинике, врачей не хватает, а денежки всегда нужны. Но я этого не делаю, потому что хочу быть лучше, чем я есть на самом деле.

– Но зачем трезвонить на весь мир про ваши прошлые ошибки? Вы не заслужили этого и не должны так думать.

– А ведь про мою успешную работу в центре растрезвонили!

– Но не вы же сами просили наградить вас.

– Это правда. И поверьте, я никак не ожидала, что смерть Сэнди вдруг аукнется. Меня мучило чувство вины, но я об этом не очень-то распространялась, а близкие и друзья помогли мне пережить несчастье, сделали все, чтобы я о нем много не думала.

– Но?

– Но… – вздыхаю я. – Все-таки нужно было понести наказание за свою ошибку.

Шон покончил с мидиями, я успешно расправилась с салатом и встала.

– Хотите познакомиться с моим братом?

Мы влезаем во взятую напрокат машину, совсем маленькую, сидеть в ней приходится, прижимаясь плечом к плечу. У Шона билет на тот же обратный рейс, что и у меня, в понедельник утром, так что…

– Пару дней можно погостить у Деклана и Эйслинг, – предлагаю я.

– Может, стоит сначала позвонить? Сказать, что вы едете не одна?

– Они будут только рады. У них там полно места.

По дороге вспоминаем детство, и я узнаю, что у него есть два брата, что он средний, что братья с семьями живут в Глазго. Родители умерли, сначала мать, потом отец, переживший жену всего на два года…

– Это случилось в девяностые, когда Тони Блэр обещал нам всем райскую жизнь.

Шон прижимается к дверце, а я отчаянно верчу баранку на крутых виражах, которые не заканчиваются уже целую милю.

– А ваши родители живы?

– Отец умер десять лет назад. Мать еще жива, но я с ней стараюсь поменьше общаться. Впрочем, у нее скоро операция, и мне надо будет приехать поухаживать за ней. Да-а, это будет непросто, – вздыхаю я. – Мы с ней не очень ладим.

– Неужели здесь трудно нанять сиделку?

– Нет, конечно, но мать станет капризничать, Эйслинг придется приезжать, утрясать… Познакомитесь с моей золовкой, сами увидите, что мирить и утрясать она умеет, это ее стихия, но не хочется сваливать это на нее. Она недавно родила. У них с братом уже пятый.

Чем ближе подъезжаем к ферме, тем больше я волнуюсь, сижу как на иголках, едва замечаю знакомые места.

– Смотрите, это католическая женская школа, здесь я училась, а вон там магазин, где можно заодно перекусить, вкуснее не кормят во всей Ирландии. А вон под тем деревом я потеряла невинность. Его звали Габриэль, в честь архангела Гавриила.

– Как романтично! – смеется Шон. – Наверное, было очень неудобно.

– Вообще-то, нет, довольно приятно.

Дорога вьется по деревне, и, подъезжая к церкви, я вдруг вижу на тротуаре отца О’Риордана; он стоит, заложив руки за спину, и смотрит по сторонам. Хочется развернуться и удрать, стать невидимкой, но, увы, слишком поздно, он делает шаг вперед, поднимает руку, я жму на тормоза и опускаю стекло.

– Неужели это сама Скарлетт Нотон?

– Да, святой отец. Рада встретить вас, святой отец.

– Издалека приехали, Скарлетт?

– Да, святой отец.

– А на святой мессе мы будем иметь удовольствие вас видеть?

– Думаю, да, святой отец. Но не в этот раз.

– А как поживает ваша матушка?

– Спасибо, хорошо, святой отец.

– Тяжелая женщина, между нами будь сказано. – Он наклоняется, заглядывает в автомобиль, протягивает через меня руку. – Простите, а вы кто будете?

– Шон О’Рейли. Рад познакомиться.

– Доброе ирландское имя.

Вполуха слушаю разговор Шона с отцом О’Риорданом, гляжу вдоль улицы, узнаю знакомые лица, вижу витрины магазинов, которые нисколько не изменились с тех пор, как я уехала отсюда.

– …И прочая чепуховина, – заключает отец О’Риордан и хлопает ладонью по крыше. – Ну, поезжайте и смотрите, в следующий раз погостите подольше.

Не успеваем проехать несколько ярдов, как Шон разражается смехом.

– Чего это он называет вас Скарлетт?

– Меня крестили именем Скарлетт Оливия Нотон, но, приехав в Эдинбург, я предпочла второе имя. Так вот и стала Оливией.

– Здесь вы какая-то совсем другая, – снова смеется он. – Полагаю, мне не будет высочайше позволено называть вас именем Скарлетт?

– Полагаю, что нет, – отвечаю я сухо.

Он хохочет, и в глазах его прыгают чертики.

Выворачиваю на узкую дорожку, она вся в ухабах, и пока мы едем к ферме, расположенной почти в миле от трассы, нас немилосердно трясет и швыряет. Отсюда прекрасно видны освещенные ярким солнцем крыши. Останавливаемся возле дома, племянники и племянницы радостно выбегают навстречу, потом выходит и Эйслинг с новорожденным на руках, мы все обнимаемся, смеемся. Представляю Шона. Мне не терпится увидеть брата. Старший мальчик бежит за ним, мы пока стоим и разговариваем, а я все посматриваю на дом: ну когда же появится Деклан. А вот и он, выходит из-за амбара, слышу свое имя и бегу к нему, словно мне снова тринадцать лет. Он крепко обнимает меня, не отпускает секунд двадцать, я плачу, не могу сдержать слез, потому что очень-очень его люблю.

– Они так привязаны друг к другу, – доносится голос Эйслинг, она обращается к Шону. – Надеюсь, мои дети вырастут такими же дружными.

Вечер проходит в разговорах, воспоминаниях. Потом Деклан показывает Шону ферму, они рассуждают об овощах и урожае, о домашнем скоте и ценах. При первой возможности Эйслинг отводит меня в сторонку.

– А ты у нас темная лошадка. Он прямо вылитый Шон Коннери! И такой приятный акцент. А глаза! – Она подталкиваем меня локтем. – Неужели не видишь?

– Вижу, вижу, еще как.

– Вам вместе стелить?

– Ш-ш-ш! Ты что, нет, конечно.

– Точно?

– Точно. Мы с ним даже не…

– Господи, Скарлетт, ты покраснела!

Дети уложены, мы вчетвером сидим, разговариваем, и мне радостно оттого, что Шон очень понравился брату и его жене, да и они ему тоже, вон с каким удовольствием общаются.

На следующее утро встаю пораньше, надеваю резиновые сапоги невестки и вместе с Декланом обхожу ферму. Он показывает все, что сделал с тех пор, как я в последний раз уехала; я иду рядом, сунув руку в карман его куртки, я так всегда делала. Потом наступает моя очередь рассказывать о том, что случилось в моей жизни за время разлуки; не перебивая, он терпеливо выслушивает все до последней подробности.

– Да-а, Скарлетт… – тянет он. – Такое решение принять непросто… Но думаю, ты все сделала правильно.

Именно за этими его словами я приехала, и на следующий день, когда собираюсь в аэропорт, у меня на душе легко. Детишки обнимаются с Шоном так, будто знают его всю жизнь, и он обещает в следующий раз погостить подольше.

Потом мы с Шоном молча сидим в зале отправления, ну прямо муж и жена, возвращающиеся домой из отпуска. Шон купил в киоске газету «Гарденерс уорлд» и с головой ушел в статью о компосте. Перед вылетом он не суетится, не вышагивает нетерпеливо взад и вперед, как всегда делает Фил, спокойно сидит рядом, и мне с ним тоже очень спокойно и уютно. С трудом сдерживаюсь, чтобы не положить голову ему на плечо, и в душе брезжит робкая надежда, что уж на этот раз в любви мне повезет.

Когда самолет садится в аэропорту Эдинбурга, Шон идет в туалет, а я стою у конвейера и жду багаж. Включаю мобильник и вижу пропущенный вызов от Робби. Гляжу на часы: около шести, дети должны быть у Фила. Лорен в любом случае у него, а Робби собирался отправиться к отцу вечером. Наверное, сейчас обедают, и мне не хочется прерывать их общение. Посылаю Робби коротенькую эсэмэску: «Позвоню после семи». Едва успеваю отправить, как телефон оживает, на экране высвечивается имя Робби. Шон вернулся и жестом показывает, что багаж примет сам: конвейер как раз поехал. Спасибо, отвечаю одними губами и отхожу в сторонку, к стене, где поменьше народу и удобнее разговаривать.

– Здравствуйте, доктор Сомерс.

Мороз пробегает по коже. Это голос не Робби. Это Кирсти…

– Вы меня слышите?

– Откуда у тебя телефон Робби?

– Хотите поиграть в вопросы и ответы, сначала ответьте на мой вопрос.

Я закрываю глаза: «Боже, не дай ей выкинуть еще один фортель».

– Слушаю.

– Зачем вы затеяли нечестную игру?

– Не понимаю, о чем ты.

– А что было после того, как я ушла? Разве вы с этой сучкой Блейкмор не договорились подставить меня?

Вижу, как О’Рейли берет с конвейера мой чемодан. Как далеко он сейчас, господи, как далеко. Словно вижу его в перевернутый бинокль.

– Никто никого не подставлял, Кирсти, – отвечаю я. – Ты была там со мной. И слышала все, что я говорила.

– Вы лжете.

– Откуда у тебя телефон Робби?

– От верблюда. Ваш сыночек сейчас здесь, со мной.

– Где?

Слышу в трубке звуки проезжающих машин и не удивляюсь, услышав ответ:

– На мосту Форт-Роуд.

У меня перехватывает дыхание.

– Кирсти, я все сделала, как ты просила. И ты обещала, что оставишь нас в покое.

Несколько бесконечных секунд она молчит, сердце мое замирает, потом бешено колотится, словно хочет пробить грудную клетку.

– Слишком поздно, – говорит она. – Жизнь за жизнь. Это справедливо, как вы считаете?

Отключает телефон, и я с беспомощно раскрытым ртом смотрю на Шона.

19

– Что случилось? – Шон трясет меня за плечи. – Да говорите же!

– По телефону Робби со мной говорила Кирсти.

– А Робби где?

– С ней на мосту Форт-Роуд.

– Перезвоните ей.

Пытаюсь подавить панику, нажимаю на кнопки, надеюсь услышать голос Робби, молюсь, но… В ответ тишина.

– Она отключила телефон.

– Хорошо, Оливия. Давайте подумаем. – Он берет меня за трясущуюся руку. – Что вам сказала Кирсти?

– Не помню…

В голове полная путаница, обрывки фраз, я лихорадочно ищу нужную, мне страшно, наконец выскакивает то, что запомнилось больше всего.

– Она сказала «жизнь за жизнь», – лепечу я.

– Но почему, ведь вы сделали все, о чем она просила?

– Она еще сказала, будто я ее подставила.

Он отпускает мою руку и берет чемоданы.

– Нужно срочно достать номер «Эдинбургского курьера».

Несколько ярдов до киоска, вокруг которого слоняются, разглядывая обложки журналов, какие-то люди, мы преодолеваем бегом. Газеты лежат стопкой на нижней полке, и Шон хватает одну из них. На пятой странице моя большая фотография, я улыбаюсь, а заголовок гласит: «Хороший врач должен стремиться стать еще лучше». Вдвоем читаем первый абзац: «Оливия Сомерс, совсем недавно удостоенная награды „Женщина города“, признается, что она такой же человек, как мы с вами. Как и у всех, у нее в жизни бывали серьезные ошибки. Но в отличие от многих из нас, Оливия Сомерс способна не только признавать свои ошибки, но и учиться на них».

– Черт, – едва слышно бормочет Шон. – Да это не интервью, это какой-то панегирик.

Легкие мои будто обмотаны колючей проволокой, страшно вздохнуть, боюсь, колючки изорвут их в клочки. О, я прекрасно понимаю, что почувствовала Кирсти, прочитав такое. Еще тогда, выбегая из ресторана, она была на грани истерики, а теперь эта статья совсем доконала бедняжку.

– Идем.

Шон чуть не бежит к выходу, я едва успеваю за ним, лавируя в толпе, заполнившей зал прибытия. Оказавшись на улице, он выставляет чемодан вперед, и, несмотря на довольно плотное движение, мы пулей перебегаем дорогу. Его машина совсем недалеко, мы влезаем в нее, и, не успеваю я что-либо сообразить, он включает полицейскую сирену и срывается с места. Сердце бьется еще сильнее, но приходится закусить губу и терпеть.

– Пристегнитесь, – кричит Шон, с визгом выворачивая со стоянки. – И позвоните Марку Кэмпбеллу, может, ему что-то известно.

Накидываю ремень, начинаю возиться с мобильником. Номер Марка у меня в телефоне есть, но найти его удается не сразу, проходит чуть не вечность, пальцы дрожат, я то и дело нажимаю не туда. Шон мчится с бешеной скоростью, мне страшно, но автомобили впереди притормаживают и расступаются, давая нам дорогу. Наконец нахожу номер Марка, но у него аппарат тоже отключен.

– У Марка отключено, – растерянно говорю я.

– Может быть, он с ними, – предполагает Шон. – Н